The three Overlords: Ulbert's story

Слушайте меня! Запомните, если я сейчас сдохну в бою, вот этот тип станет вашим вождём. Возражения, аргументы и прочая болтовня не принимаются.

© Зенбэру Гугу.

      Солнце поднялось уже достаточно высоко, когда она возвратилась на стойбище. Девушка несла в руках охапку пряных трав и нанизанные на тонкую нить грибы — сегодня ей предстояло готовить отвар для ежегодного посвящения молодых мужчин в воины.       Она и прежде помогала в варке самых разных снадобий, но тогда рядом всегда стояла бабка-знахарка, могущая помочь напутствиями. Теперь же, когда земля забрала к себе старуху, ей придётся делать всё в одиночку, а потом, видно, и самой обучать молодняк премудростям.       Ада немного замедлилась, вспомнив скрипучий старушечий голос, что некогда твердил ей: мухоморы надлежит не просто очищать, но и снимать алую кожицу, срезая её тонким костяным ножом. Мякоть, говаривала бабка, даёт лишь тошноту и тяжесть в ногах, а вот в яркой тонкой коже таится ярость древних духов, способная обратить юношу в зверя бесстрашного, не ведающего пощады в бою.       Полулюды из племени Кхар-Рог и без всяких снадобий не славились милосердием к поверженным врагам, особенно к слабым безволосым людишкам; но с зельями обращались в зверей без тени жалости — опасных и для чужих, и порою для своих.       Она с грустью посмотрела на шалаши, видневшиеся впереди: прежде их было больше, и владели они целыми горными хребтами, что легко несли их копыта по камню и уступам; ныне же настали иные времена — тёмные и тяжкие для их гордого рода.       Птичьи, крылатые и когтистые звери, заняли горные вершины и принудили их род оставить горы, уйдя в холмистые земли, скудные пищей и лишённые быстрых горных вод. Слишком много в племени жён, детей и старцев, а вот крепких мужей — мало; нет более сил отвоевать утраченное.       Потому и оставалась она одна: не сыскалось достойного, а отец, вождь племени, всякого отвергал. Меж племён, к сожалению, давно нет единства. Порознь они стали ещё слабее.       Ада заметила чужака самой первой, едва только она приблизилась к шалашам, но поначалу даже и не придала тому значения.       Скользнув по нему взглядом, она вернулась к своим делам. Лишь немного спустя дочь вождя задумалась об увиденном: в его облике было нечто совсем несвойственное их роду.       Сперва ей почудилось, что он явно не чужой крови: рога при нём, копыта — тоже. Наряд чудной, да мало ли что. Своих они узнавали среди множества иных полулюдей без промедления: сходен обликом — значит, свой. Таков был порядок.       Однако этот мужчина выглядел слишком инако. И она в этот миг с досадой подумала, что не приметила этого сразу.       Он был высок и держался на диво уверенно, будто чувствовал себя здесь хозяином. А во взгляде и походке читались такая надменность и гордыня, словно именно он — вожак этих мест.       Обычно подобные признаки видны сразу, и она без труда поняла, кто стоит перед ней: слишком гордый, беспечный и дерзкий недоумок.       Такие никогда долго в племени не задерживаются — их быстро изгоняют, и затем они влачат полуголодную жизнь среди чужих.       И одет он был так, словно якшался с людишками из королевства: дорогая мантия, шляпа на голове, золото блестит на ярком солнце. Даже издали было видно, как он ухожен.       Так и она не старалась выглядеть — хотя кому, если не ей, дочери вождя, следовало бы выглядеть красивой? Но ведь даже она так за шерстью не ухаживала, как этот безрассудный дурень. И копыта у неё далеко не такие ухоженные.       Ада решила пока отложить дела и понаблюдать, как встретят чужака. Пусть он красив и статен, но ума в нём, видно, немного, если явился сюда с такой дерзостью.       Она бы научила его, как следует входить в чужой стан, встреть где-то в окрестных лесах ранее: медленно, с опущенной головой, сначала дожидаясь знака от вожака или старейшин.       Потом уже можно зайти дальше, вглубь стойбища. Но никак не раньше.       Не просто так он стал одиночкой. Быть может, изгнали из другого племени? И зачем он нужен тогда? Пусть уходит. Она бы без раздумий прогнала его прочь, будь он хоть трижды силён и молод.       Да, он мог бы дать ей крепкого сына или дочь — но что за нрав унаследуют дети? Здоровый с виду ещё не значит здравый разумом.       Она облокотилась о деревянный столб, покрытый резьбой — битвы, орудия, горные вершины и божества — и оттуда продолжила наблюдать за ним. Всё больше соплеменников обращали взгляды к странному чужаку, уже почти ступившему за границу стойбища.       В этот момент Ада увидела своего отца. Он шёл откуда-то из глубины стойбища, сжимая в мускулистой руке тяжёлый боевой топор — своё излюбленное оружие, которое некогда получил как трофей от павшего противника.       Его взгляд был холодным и донельзя подозрительным. Он буквально впился в чужака, словно пытаясь найти объяснение, почему тот явился среди бела дня к ним и идёт так уверенно, будто его здесь кто-то знает.       Позади вождя, ступая неуверенно, подтянулись и другие члены племени. Они встали на некотором отдалении, образуя полукруг, но не смели приближаться так же близко, как он, доверяя решение своему вожаку.       Незнакомец же, будто не замечая напряжения, витавшего в воздухе, продолжил идти прямо вперёд, будто был из рода полу-баранов.       Здесь Ада не могла не подумать, что такая уверенность и, быть может, даже идиотская храбрость всё же впечатляют. Немного, но впечатляют. Ей даже будет немного жаль наблюдать за избиением — где-то в глубине души.       — Стой! — крикнул Убе, когда расстояние между ними не превышало десяти шагов.       И чужак, по инерции сделав ещё два шага вперёд, медленно остановился, не демонстрируя ни намёка на слабость, неуверенность или дрожь в ногах.       Копыта твёрдо стояли на земле.       Он смотрел прямо в глаза вожаку, и в этот момент она поняла, что кто-то сегодня погибнет. Кровь точно прольётся. Такая дерзость редко прощается.       — Кто ты таков? — громко вопросил вождь, воткнув древко своего топора в землю и опершись на него руками.       Его внушительная фигура со стальными мышцами, на которых проступали вены, испугала бы, вероятно, любого, но, похоже, не этого умалишённого, так как он даже не шелохнулся.       — Моё имя — Ульберт Ален Одл, — улыбнувшись краем губ, произнёс чужак. — Неужто не признали своего сородича?       Голос мужчины оказался на удивление мягким и приятным, однако в нём она уловила что-то более глубокое и опасное. Впервые ей подумалось, что, возможно, она поспешила со своей оценкой.       Быть может, он и вправду сильнее, чем кажется. И, быть может, острые когти на его перчатках представляют вполне реальную опасность.       Она не знала, что и думать, но ей по-настоящему не нравилось, что привычный порядок вещей оказался нарушен таким образом.       Сегодня должно было состояться посвящение молодых мужчин в воины, а не пролитие крови своего рода — из-за глупости, недопонимания или чьей-то дерзости. Она даже не могла до конца понять, что именно тревожит её сильнее.       — И с чем же ты пожаловал к нам, Одл, помимо своего забавного имени? — спросил её отец, фыркнув.       В их племени издавна считалось: чем короче имя, тем яснее в нём слышится мужество. Длинные же имена казались излишними, вычурными — больше подходящими людям из королевства, нежели воинам их рода.       — Осторожнее со словами, вождь, — чужак вернул ему улыбку, но на этот раз в ней таилась угроза, и Ада не могла этого не заметить. — Я не собирался сегодня проливать кровь своих сородичей, но пролью её, если ты не поубавишь дерзости. Моё имя несёт значение, о котором ты даже не догадываешься. Поверь: скоро это имя будет на слуху во всём мире — от высоких горных вершин до равнины Катз.       — Но откуда нам знать, что ты не враг, принявший личину одного из наших? — спросил вождь, глядя на него с прищуром. — Как-то слишком странно ты держишься... почти по-людски. И тянет от тебя чем-то непонятным.       В его глазах читалось недоверие, смешанное с вызовом. Видно, он уже принял решение сразиться с чужаком и, быть может, убить его или прогнать. Она склонялась к первому.       — И одет совсем не по-нашенски. Обряжен в золото, — с усмешкой он махнул рукой.       И это, казалось, ещё сильнее разозлило чужака: его улыбка стала тоньше и опаснее.       А вожак, между тем, продолжал:       — У тебя нет ни копья, ни топора. Только странные перчатки. Хотя, надо признать, острые. А на голове — какая-то шляпа. Неужели ты… вырядился в трофеи, отнятые у людишек? Тогда это делает тебя ещё более жалким, чем я думал. Ты умудрился проникнуться симпатией к этим безволосым слабакам, которые трясутся от страха при одном только виде нашего рода?       Обвинение было тяжёлым, ведь предательство своих считалось худшим, на что мог пойти Кхал-рог, и каралось самым жестоким образом. С предателя снимали кожу и оставляли его на пустыре, прикованным к земле — прямо под палящим солнцем.       — Я повторю это ещё раз — медленно, чтобы даже вы могли уразуметь смысл сказанного. И если после этого у кого-то из вас останутся сомнения, мне придётся произнести это в третий раз… но тогда уже с последствиями. Моё имя — Ульберт Аллен Одл. Я не прячу его и не меняю по прихоти чужих языков. Я был рождён таким и не намерен становиться иным ради вашего удобства. Это не маска, не трофей и не заимствованная личина. Это мой истинный облик — и он не нуждается в вашем одобрении.       Ада внутренне даже восхитилась его уверенностью и тем, как он держался. При иных обстоятельствах она, возможно, захотела бы переброситься с ним парой слов. Однако, скорее всего, ему осталось жить не больше часа — в лучшем случае.       Пока он ещё был жив и стоял так близко, ей представилась возможность рассмотреть чужака подробнее — от невиданной шляпы до удивительно ухоженных копыт.       Одежда, в которую тот был облачён, казалась по-королевски красивой, словно снята с плеча королька из человеческих стран, но она явно пошита именно на него.       Красная роза на плече и золотые элементы только подчёркивали богатство обладателя сего наряда. Золотые пуговицы и заклёпки — тоже.       На поясе виднелась странная сумка, но она, честно признать, не хотела знать о её содержимом. Одно понятно: там нечто такое же ценное и дорогое.       Шляпа с часами и повязка на глаз из чистого золота – предметы высших категорий, она была в этом абсолютно уверена. Это большая редкость. Про классы предметов она была наслышана.       Однако зверочеловек перед ними относится именно к их роду Кхар-Рог: сильный, крепкий, с копытами, хоть и ухоженными до невозможности, с прямогольными янтарными зрачками, и с серой шерстью, хотя средь них бывали и другие окрасы: белый, чёрный.       Серый, впрочем, считался самым часто встречающимся. Ростом он был выше многих: два метра и ещё примерно одна голова сверху. Таких мужчин она, признаться, почти не видала.       Минотавры, конечно, всегда были сильнее. Кошачьи, обладающие острейшими когтями и большей ловкостью — тоже. Медведи — монстры среди зверолюдей, и с ними бороться невозможно.       Однако именно этот представитель Кхар-Рог явно может побороть очень сильного противника другого вида. Острые когти-перчатки в этом точно помогут.       Однако она была уверена, что в битве, которой не миновать, победу одержит её отец. За его плечами — опыт десятков сражений, соперничество за территории с другими видами и победы над молодняком, который раз в год пытался бросить ему вызов. Все до одного проигрывали.       А что за плечами у этого чужака — она не ведала, но сильно сомневалась, что у него есть хоть какие-то шансы одержать верх и стать новым вождём племени.       Убэ сделал предупреждающий шаг вперёд.       — Сегодня не тот день, когда я хочу проливать кровь своих сородичей. Поди прочь, пока тебе дают такую возможность, — мрачно проговорил вождь, исподлобья глядя на чужака.       — Ты знаешь, почему я пришёл. И я не отступлю.       — Знаю, — тяжело вздохнув, ответил вождь. — Хочешь стать здесь главным. Видывал уже таких, как ты. Что ж… Вернись на закате.       Он бросил короткий взгляд на солнце, зависшее над стойбищем, затем вновь перевёл его на чужака.       — Боги не любят, когда кровь своего рода проливается средь бела дня.       На мгновение повисла тишина. Даже те, кто стоял полукругом позади вождя, затаили дыхание.       — Значит, не будем злить их, — усмехнулся Одл. — Я вернусь. В его голосе не было ни сомнения, ни раздражения — лишь спокойная уверенность.       И, не говоря больше ни слова, он медленно развернулся и зашагал в ту же сторону, откуда пришёл, не ускоряя шага и не оглядываясь.       Ада лишь убедилась, что поведение и слова пришельца были не пустой бравадой, а тем, во что он искренне верит. Осталось подождать лишь несколько часов, и она узнает, чего стоит его бахвальство.

***

      Местом для грядущего поединка стала небольшая вытоптанная полянка в самом сердце стойбища. Здесь земля давно утратила траву — она стала плотной, серо-бурой, пересохшей от множества шагов и пролитой крови прошлых лет. По краям её темнели старые пятна, почти впитавшиеся в почву.       Вокруг, немного в отдалении, стояли палатки из натянутых шкур — одни большие, с высокими шестами, другие ниже и уже, предназначенные для семей с детьми.       Меж ними тлели костры, поднимая в воздух сизый дым. На жердях висели свежие шкуры, сушились полосы мяса. Запах костра, кожи и железа смешивался с холодным ветром.       Поодаль небольшими группками стояли полулюди: воины с топорами и копьями, женщины с детьми на руках и старики. Дети постарше жались к матерям, пытаясь вытянуть свои шеи, чтобы лучше разглядеть происходящее.       Старейшины не вмешивались — их лица были суровы и неподвижны. Победителем станет тот, от кого не отвернулись боги. Они, впрочем, очень не любили, когда братья по крови убивают друг друга. Но иногда этого не избежать.       Ульберт, как ей казалось, выглядел слишком самоуверенным и спокойным, словно ни капли не переживал по поводу будущей битвы. Для неё это выглядело, как полное отсутствие хотя бы толики здравого рассудка.       Поединок, однако, расставит всё по своим местам. Если он проиграет — значит, слабак, лишённый ума от рождения. Жалкое создание.       — Мы будем сражаться насмерть, — шумно выдохнув, изрёк вождь; из его ноздрей вырвались клубы пара. Он выглядел особенно грозным в этот миг, когда поудобнее перехватил боевой топор. — Боишься — поди прочь с позором. Ежели согласен — не проси потом пощады, иначе твоя смерть будет жалкой и мучительной, а не такой, какую заслуживает храбрый воин.       — Я не умру сегодня, — усмехнулся в ответ чужак, и уголки его губ дёрнулись вверх. — И не буду молить о пощаде. Сегодня день твоей смерти, а не моей. Видишь закатное солнце? Наглядись вдоволь, ибо видишь его в последний раз.       Убэ сжал топор в руках ещё крепче, разозлённый услышанным. Зря этот полудурок усмехается, демонстрируя надменность: теперь вождь будет сражаться со всей яростью. Он не просто убьёт болвана — он изрубит его на мелкие куски, оставив воронам на съеденье.       Сами они не брезговали человеческой плотью, но мясо своих соплеменников — табу. А этот умалишённый, хоть и чужой, принадлежит к их виду, поэтому его плоть — тоже запретна в глазах богов. А злить богов всегда себе дороже.       Когда закат коснулся кромок дальних деревьев, вождь понял, что время для битвы настало.       Он коротко перевёл дыхание, напряг мышцы ног и резко рванул вперёд. Топор описал широкую дугу, рассекая воздух так, будто сам ветер уступал ему дорогу.       Издав боевой гортанный вопль, он ринулся вперёд, оставляя за собой глубокие следы копыт в земле. Мгновение — и топор уже был занесён над плотью противника.       Ада сразу поняла, куда, скорее всего, целится отец: в ноги. Первый удар должен был обездвижить врага, повалить его в пыль, заставить истекать кровью, но не убить.       А уж затем начались бы мучения для этого болвана, посмевшего насмехаться над вождём и полагавшего, будто за это ему ничего не будет.       Убэ, однако, был не из тех, кто действует прямо и предсказуемо. Он умел бить ложным выпадом, сбивая соперника с толку.       Потому нельзя было быть уверенным, куда придётся удар. Может — в ноги. А может, в последний миг отец отведёт руку в сторону и ударит сбоку, туда, где враг не ждёт.       Так и случилось в этот раз.       За секунду до столкновения он резко сменил направление, подобно молнии метнувшись в сторону. Пыль взметнулась из-под его копыт, мышцы на руках вздулись, и топор пошёл по новой траектории — быстрее, ниже, опаснее. Удар был рассчитан так, чтобы рассечь плоть прежде, чем чужак успеет даже моргнуть.       Полукруг племени напрягся. Кто-то пригнулся, кто-то сжал кулаки. В воздухе звенело ожидание — ещё мгновение, и сталь должна была впервые встретиться с плотью.       Одл не отступил. Более того — он не сдвинулся ни на мизинец, и это сбивало с толку. Кто с таким выражением встречает свою смерть?       И в тот миг, когда от гибели чужака его отделяла лишь секунда, он сместился в сторону — плавно, почти лениво, будто нежился в нагретой солнцем озёрной воде. Лезвие прошло в нескольких пальцах от его плеча.       Второй удар, последовавший незамедлительно, оказался ещё быстрее, третий — куда яростнее. Земля взметалась под копытами, тяжёлое дыхание вождя смешивалось со свистом стали. Но ни один удар не достиг цели.       Чужак, насмешливо улыбаясь, сперва лишь уклонялся, но, когда удары стали жёстче, пустил в ход перчатки с острыми лезвиями. Когти звенели о лезвие топора. Сталь билась о сталь.       И всякий раз, когда топор вот-вот должен был врубиться в плоть, Одл лёгким движением кисти менял его траекторию. Казалось, он видит удар раньше, чем тот совершается, и от этой мысли по спине пробежал табун мурашек.       Вождь взревел от чистого гнева и обрушил топор сверху — всей силой, всем весом, всей яростью рода.       Ульберт шагнул вперёд — тогда как любой другой на его месте попытался бы уклониться в сторону, — и вошёл прямо под занесённое лезвие. Когти сомкнулись на древке, сталь скользнула вбок.       В следующее мгновение он уже стоял вплотную к вождю, продолжая насмешливо улыбаться.       Никто не понял, когда именно это произошло.       Одл выставил вперёд руку в перчатке — быстро, почти без замаха. Вождь по инерции продолжал двигаться вперёд. Острые когти вонзились в его грудь так легко, как обтёсанный обсидиан сдирает кожу с туши пойманного зверя.       Раздался глухой звук — не крик, не удар, а что-то между.       Лезвия прошли насквозь. На мгновение показалось, будто сам воздух вокруг них замер. Даже ветер стих, словно не решаясь коснуться происходящего. Кровь не хлынула сразу — она будто запоздала, как если бы и тело, и мир не успели осознать случившееся.       Вышли из спины, блеснув в последних лучах заката. Топор тотчас выпал из ослабевших пальцев и с тяжёлым стуком рухнул в пыль.       Вождь замер; его широко раскрытые глаза уставились куда-то мимо чужака. Колени дрогнули.       Ульберт медленно вытащил руку, сделав шаг назад.       Тело тяжело осело на землю.       Тишина накрыла стойбище.       Ни крика. Ни рыка. Ни броска вперёд.       Только ветер прошёлся между шалашами.       Ада почувствовала, как внутри что-то оборвалось.       Отец никогда не проигрывал… до этого дня.       Она поняла, что случилось: каждый муж, каждая женщина и каждый ребёнок в племени, стоявшие в полукруге, мгновенно пришли к одному и тому же выводу — старый порядок умер вместе с вождём.       И впервые в жизни она почувствовала себя не дочерью вождя, не самой желанной в племени, а просто одной из многих.       Мир, который ещё утром казался прочным, как скала, теперь треснул — и трещина прошла прямо через её грудь. Отец был её щитом. Теперь щита не стало.       Вождь стоял на одном колене перед врагом, пронзённый насквозь: это было видно по тому, как на его спине уже проступала кровь. Он попытался сделать вдох, но вместо этого закашлялся, захлёбываясь кровью. Лёгкие, пробитые лезвиями, не оставляли ему ни единого шанса наполнить тело воздухом.       Смерть была неминуема и, как она понимала, должна была последовать в ближайшие минуты — слишком тяжёлыми были ранения.       Кхал-рог замерли, шокированные увиденным: вождь, сильнейший из них, годами ведший племя, оказался сражён одним-единственным ударом — и при этом так и не сумел коснуться своего противника.       Это казалось… немыслимым.       Отец, кашляя, смотрел на своего убийцу; затем, отхаркнув на землю алую кровь и ещё сильнее согнувшись под тяжестью бессилия, перевёл отчаянный взгляд на неё.       Она с толикой грусти посмотрела в ответ: он вырастил её, научил всему, что она знала, и сам воспитывал после смерти матери.       Ада была благодарна. Она прижала руку к сердцу, прикрыла глаза и чуть склонилась, выражая уважение и искреннюю признательность. Вскоре девушка выпрямилась, не отворачиваясь и не пытаясь отвести взгляд.       Воины не терпят жалости, и она будет смотреть на отца как на воителя до последней секунды его жизни. Он проиграл, но не будет забыт. Это то признание, которого он, как вождь и как отец, заслуживает.       Одл, тем временем, поднял с земли топор, словно решая, даровать ли врагу быструю смерть или оставить его умирать в мучениях.       Отец, как она заметила, покачал головой — и чужак расслабил руку, хотя трофейное оружие так и не выпустил.       Убэ закрыл глаза, видимо решив напоследок помолиться богам, возможно, наблюдавшим за этой битвой с небес, после чего завалился на бок, погружаясь в вечный сон.       Она тяжело вздохнула, понимая, что этот миг разделил жизнь всего племени на «до» и «после».       Ульберт — победитель, а это значило, что отныне он вождь, и спорить с этим некому. Его, возможно, вызовут на бой позднее, но не сейчас и не в ближайшие дни.       Традиции требовали времени: новый вождь должен оправиться от полученных ран.       И хотя Ульберт не получил ни единой царапины, племя не захотело бы гневить богов, вызывая его на поединок сразу после смерти прежнего вождя.       Это противоречило обычаям, существовавшим с незапамятных времён.       Племя обратило взгляды на победителя. Многие казались удивлёнными, даже шокированными. Другие смотрели со злостью, недоверием и подозрением. Они понимали, что теперь перед ними два пути: признать нового вождя или покинуть племя.       Последнее не было выходом. Нельзя уходить с детьми на руках. Нельзя становиться одиночками на пороге холодов.       И как бы то ни было, Ульберт победил честно. Он принял условия. Он одержал верх силой, а не шаманскими фокусами или волшебством. А потому его победа имела вес.       — Посмотрите на меня! — неожиданно выкрикнул он, махнув рукой с зажатым в ней топором, и все вокруг вздрогнули, несмело подняв взгляды на мужчину. — Что вы говорили мне? Что я обряжен, как человек? Люди — низшие, и они мне отвратительны до самой глубины души! Жалкие человечишки скрывают свою звериную натуру, своё животное начало. Они делают вид, будто лучше нас!       Ульберт смотрел на них с каким-то странным блеском в глазах. В его янтарных глазах с узкими прямоугольными зрачками читалось понимание вещей, о которых они и не ведали.       Казалось, новый вождь знал о мире куда больше, чем даже старейшины их племени.       Когда он заговорил, все замолкли, хотя ещё мгновение назад возмущались его высокомерием и дерзостью.       — Люди называют нас дикарями.       Он сделал паузу и обвёл их тяжёлым взглядом, в котором читалось осознание веса собственных слов.       — Они говорят, что мы дикие, необузданные, жалкие. Что мы живём на задворках мира и нас можно не брать в расчёт. Они основали своё королевство Ре-Эстиз, Теократию Слейн, Империю Бахарут. Они считают себя лучше нас. Уверяют, будто сумели загнать свои инстинкты и желания глубоко внутрь. Они живут в роскошных дворцах и замках с такими толстыми стенами, будто боятся даже воздуха! Эти слизняки спят на перине и там же сношают своих жён и любовниц!       Он улыбнулся краями губ и издал невесёлый смешок.       — Людишки думают, что сильно отличаются от нас, верно? Считают, будто избавились от своего звериного начала. Будто возвысились над нами. Будто мы — низшие, а они — высшие в этом мире. Но правда в том, что мы не так уж различны. Сколько бы перьями ты себя ни обклеивал, в небо не взлетишь. Вот и люди. Они — жалкие, слабые существа, которые лишь делают вид, что чем-то лучше нас.       Он сделал короткую паузу.       — Они жестоки. Они ведут себя по-настоящему зверино по отношению к тем, кто слабее. Сильные обижают, насилуют, избивают беззащитных. Чем же они лучше нас? Они лишь делают вид, будто превосходят нас — будто умнее, будто достигли просветления.       Ульберт явно вошёл в раж. Он шагнул к ним, раскинув руки в стороны, и продолжил говорить. В этот миг она увидела, как глаза вождя вспыхнули красным, почти демоническим светом.       И это свечение было не отражением костра. Оно шло изнутри. Словно в глубине янтарных зрачков скрывалось нечто древнее, терпеливо ждавшее своего часа.       Ада сглотнула, ощутив внезапную тревогу.       — И вы… Почему вы живёте в этих голых холмах, в этих бедных, каменистых пустошах? Почему вы не вернули себе горы? Почему не захватили окрестные леса? Почему ютитесь здесь, когда вы — сильнейшие из сильных? Ваши копыта позволяют вам прыгать выше прочих. Вы способны взбираться на самые крутые скалы. Ваши мышца — сталь, а копытами можно дробить черепа. Вас прогнали оттуда? Кто? Людоптицы? Другие племена?       Он выпрямился во весь свой рост.       — Я пришёл сюда, чтобы вернуть то, что было утрачено. Я пришёл доказать, что именно вы — венец творения. Люди, как бы ни притворялись лучшими, на деле слабы — и они падут перед нами. Их королевства будут сожжены. Мы — сильнейшие. Мы лучше всего приспособлены к этому миру. Мы вгоним людскую гордыню им в глотки и заставим их пасть на колени. Ну так кто со мной? Я приведу вас к величию! Зверолюды слабы поодиночке. Они грызутся между собой, когда враг находится в другом конце мира. Нет силы, способной объединить их против людей.       Он резко качнул головой.       — Нет… Сила есть. Мы и есть эта сила. Мы поведём их. Мы встанем во главе. Мы сокрушим человеческие государства. Мы поработим тех, кто называл нас низшими, и докажем всему миру, что именно они — низшие, а не мы. Доверьтесь мне — и я покажу вам истинное величие.       Пауза — долгая, тягучая пауза — и мужчины внезапно взревели. Сначала они, затем к ним присоединились женщины и даже дети. Старейшины опасливо переглядывались, но никто не смел ему перечить.       Обещание крови подействовало воодушевляюще. Ада знала, что каждый мечтает вернуть то, что было утрачено. И она была из их числа.       Однако она молчала, не сводя с него взгляда. В гуле восторженных криков, в рёве одобрения и топоте копыт он стоял неподвижно, будто всё происходящее было для него естественным ходом вещей.       В какой-то миг он перехватил её взгляд и, едва заметно, довольно улыбнулся — не вызывающе, не насмешливо, а так, словно давно знал, чем всё закончится.       В груди у неё что-то сжалось.       Это было не страхом. И не покорностью. Это было признанием силы. Она вдруг ясно осознала: перед ней не просто воин и не просто новый вождь. Перед ней — самец, способный изменить судьбу их рода. Способный вернуть горы. Способный повести за собой не силой крика, а силой превосходства.       И в этот момент решение созрело само собой.       Она хочет родить ребёнка именно от него.       Это было не только желание. Это была защита. Если её чрево понесёт кровь нового вождя, её положение станет неприкосновенным. Никто не посмеет тронуть мать наследника.       Их сын станет сильнейшим бафомётом, какого знал этот мир, если унаследует хотя бы часть его способностей и силы. А если унаследует больше — то их род никогда больше не будет ютиться в каменистых холмах.       Ада продолжала смотреть на него, но мысли её уже шли дальше. В сознании начали складываться осторожные, продуманные пути — как проникнуть к нему в палатку поздней ночью, как остаться незамеченной и как сделать так, чтобы он принял её рядом с собой.       Она не питала иллюзий. Такой воитель не станет церемониться. Столь сильный самец способен ненароком причинить боль — или хуже.       Потому действовать следовало осторожно, без поспешности, без глупой бравады.       Это был не порыв и не наивная мечта.       Это был расчёт.       Если её род должен возродиться, если племя вновь поднимется, то кровь нового вождя должна продолжиться. И она сумеет сделать всё правильно. Вдумчиво. Терпеливо.       Умом она не была обделена.       — Скоро, — прошептала она себе, и в её голосе не было ни сомнения, ни робости.

***

      Тьма плавно опустилась на стойбище. Солнце скрылось за дальними холмами, и на землю легли сумерки. Она поняла, что время настало.       В их племени не было привычки медлить: надо — действуй сразу. Хочешь — иди и бери. Но не у своих, иначе изгонят. Многое зависело от тяжести проступка. Когда вокруг соперники за место, пищу и воду, нужно держаться вместе — иначе затопчут.       Но у всего есть границы. Порой даже «свой» может оказаться совсем не своим. И именно поэтому девушка решила действовать сегодня, не мяться днями в поисках более подходящего момента. Отвергнет он её или нет — пусть это решится сейчас.       Ада твёрдой походкой направилась к палатке нового вождя. Гравий скрипел под копытами, но она не страшилась быть обнаруженной.       — Ну… поэтому тебе и стоит следить за ним, Демиург, — услышала она спокойный голос вождя из палатки. — Каджит — всего лишь человек, а ты знаешь, как я к ним отношусь… Ему нельзя доверять. Он — всего лишь слуга, винтик в механизме. Мне нужно скрестить… Да, ты верно понимаешь. Это перевернёт мир…       В ответ раздался мелодичный мужской голос — на диво приятный, уверяющий, что всё будет сделано в лучшем виде.       Ада и не знала, что вождь находится в палатке не один. И этого второго голоса она прежде никогда не слышала.       — А что насчёт Клементины? — пауза. — Славно… Призови её. Пусть будет ближе к тебе. Она нам ещё понадобится. А что по поводу той… — снова пауза. — Да, Зэсши, точно. Что с ней? Жива ещё? Я знатно с ней поразвлекался… грязная девчонка.       Ульберт рассмеялся.       — Интересно. И… всё? Она и правда безумная девка. Как я и думал… — он издал утробный смешок. — Ладно… у меня есть дела на сегодня. Полагаюсь на тебя. И помни… чтобы Назарик не узнал ни о чём из того, что мы делаем. Это станет для них сюрпризом… Возвращение к истокам.       Ада хотела было попроситься внутрь, когда мужчина сам заговорил с ней, явно почуяв её присутствие. Это не удивляло: нюх у их рода был хорош. У полу-медведей, разумеется, лучше, но и у козлолюдов с этим дела обстояли неплохо.       Ульберт был немногословен и лишь небрежно бросил:       — Заходи.       Сердце билось ровно, но слишком сильно. Она понимала: стоит переступить порог — и назад дороги уже не будет. Не потому, что он её удержит. А потому, что выбор будет сделан.       Она подчинилась.       — Чем могу быть тебе полезен, дочь вождя? — ехидно спросил новый вождь, усмехнувшись уголками губ. — Или теперь ты здесь без своего... статуса? Кажется, я теперь здесь главный.       Ада было отступила на шаг, но тут же взяла себя в руки и устремила на мужчину твёрдый взгляд янтарных глаз — таких же янтарных, как у него. В этом взгляде не было ни истерики, ни слабости — лишь внимательность и расчёт.       Ульберт не казался впечатлённым. Он смотрел на неё как на наивную девочку, которая не понимает, перед кем стоит. Он победил её отца и стал новым вождём племени, но держался с уверенностью, в разы превосходящей уверенность даже самого сильного мужчины среди них.       Ада не знала точно, какая сила стоит за ним и где проходит предел его возможностей. И, если честно, она не хотела это проверять — тем более на себе.       — Теперь ты будешь вести нас, — сказала она и внутренне гордилась тем, что голос ни на миг не дрогнул. Затем добавила, не отрывая от него взгляда: — Но ты слишком уверен в себе. Не думаешь ли, что однажды это может тебя подвести?       — Это забавно, — хмыкнул он, хотя глаза оставались холодными. — А где злость? Где ненависть? Я ведь убил твоего отца. Неужели тебе ни капли от этого не больно?       — Смерть — это часть нашей жизни, — сказала она, на мгновение опустив глаза.       Сердце кольнуло: слова оказались куда болезненнее, чем она предполагала. Но уже через секунду Ада вновь подняла взгляд.       — Он знал, что однажды будет убит кем-то сильнее и ловчее. Но он вёл нас через трудные времена. Я горжусь им… и надеюсь, что новый вождь будет не хуже.       Под конец её голос стал твёрдым, как кремень.       — Я никогда не умру, — то ли пошутил, то ли всерьёз сказал он.       Его взгляд на долю секунды стал пустым, отстранённым, словно он подумал о чём-то далёком и недоступном ей. Но, поймав её взгляд, он усмехнулся и продолжил уже насмешливым тоном:       — Я уверен в своих силах. И я уверен, что под моей властью вы достигнете таких высот, о которых прежде даже не смели надеяться.       Ада медленно подошла к мужчине и положила ладонь ему на грудь. Тепло его тела ощущалось даже сквозь ткань.       Она не прижималась и не льнула — просто коснулась, проверяя границу дозволенного. И не отводила глаз.       Она понимала, что её интерес уже переступил грань, отделяющую вождя от обычной женщины из племени, что «ходит где-то там». Она знала, что желанна, и знала, как это использовать.       — Я подарю тебе сильного сына, — мягко, но уверенно сказала она. — Такого, который покорит обширные земли для племён Кхар-Рог.       Ульберт усмехнулся.       — Я сделаю всё это сам, — заявил он. — Мне нужны лишь верные… соратники. Не могу быть везде и сразу. Однако покорять могу и я сам. Ты представить себе не можешь, насколько я силён.       — Вижу, что сильный, — кивнула она, не споря. — И надеюсь, ты покажешь свои умения против врагов племени… И скажи, не считай я тебя столь могучим — зашла бы сегодня в твою палатку?       — Нет, — последовал краткий ответ.       Она чуть напрягла руку, будто пытаясь подтолкнуть его к ложу, хотя очевидно не могла сдвинуть его ни на сантиметр. Это было скорее жестом, чем попыткой.       — Позволь мне быть рядом с тобой. Вкуси вина, мяса… а затем и меня.       Вождь улыбнулся, показав свои острые белые зубы — ровные и безупречные, каких она ни у кого не видала. В его глазах мелькнуло нечто жёсткое, почти жестокое.       Это был взгляд хищника.       Ада сглотнула, но не отступила. В её взгляде не было мольбы — только вызов.       — Я не буду мягок.       — И не нужно, — спокойно ответила она.       — Тебе будет больно.       Он медленно поднял руку и коснулся её подбородка, заставляя поднять лицо выше. Это был не жест ласки — это был приказ без слов.       Здесь она впервые сама фыркнула — негромко, но с лёгкой насмешкой.       — Я не бесхребетная человеческая самка. Я родилась среди каменистых гор и крутых скал. Я поднималась так высоко, что можно дотянуться до неба. Ты не сломаешь меня.       Ульберт рассмеялся.       — Я?! — воскликнул он. — Поверь, я могу сломать любого, женщина. Но мне нравится твоя дерзость!       Он перехватил её поперёк талии, прижав к себе. Сила в его руках была ощутима, но она не напряглась — лишь выпрямилась ещё больше.       — Этой ночью я заставлю тебя кричать!       — Тогда наполни меня своим семенем, — тихо ответила она. — И я буду кричать до утра. Я буду твоей и только твоей.       — Если я тебя возьму, ты уже не будешь принадлежать другим. Я никому не отдаю свои игрушки.       — Я буду приходить только в твою палатку.       — Иначе я тебя убью.       — Хорошо.       Она смотрела ему прямо в глаза, не выказывая ни намёка на испуг или сомнение. Её проверяли — и она это понимала. И не собиралась уступать.       Она сомневалась, что ей причинят вред этой ночью. Мужчины слишком предсказуемы, когда дело касается обладания.       А она — не добыча, а выбор. Она не знала мужчин прежде: отец искал ей подходящего, пусть и из другого племени, но женщины рода научили её всему.       Ада была готова.       — Хорошо? — уточнил тот с улыбкой.       — У нас так и заведено. Я не уйду к самцу слабее тебя. Можешь быть уверен.       — Ты обещала мне кричать, — хищно улыбнулся он, и толкнул её в сторону постели. — Помни о своём обещании, когда я обагрю ложе твоей кровью...       Она ещё не знала тогда, что в его планах племя — лишь первый шаг. И что сила, которой она восхищалась, способна однажды обратиться против них самих. Откуда ей было знать, что она столкнулась с сущностью, которая приходит в мир раз в столетие и меняет его до основания? Игроки были страшны в своей почти безграничной силе.