Ковбоев непросто любить

      Под конец они много говорили о смерти.       Неподробно, никогда обо всём сразу. После борьбы или в тишине ночи, или под урчание пустых желудков, или под звон пустых пивных бутылок, или после того, как смех утих, они произносили тихие слова, похожие на молитвы друг другу о своих убеждениях и страхах. Где всё это закончилось, если кончилось. Куда попадали хорошие люди. Куда попадали плохие люди. Куда попадут они.       Джонни запомнил эти разговоры, когда всё было сказано и сделано ради утешения. Что касается его самого, он был воспитан христианином в области более библейской, чем большинство других. Когда он рос, то хранил слово божье в своём сердце, и он нашёл бесконечное убежище в своём Господе и Спасителе. В самые тяжёлые моменты, когда он ненавидел всех вокруг и даже самого себя, у него всё ещё была спасительная любовь Господа. Бог поможет любому, кто этого заслуживает, и долг Джонни как дитя Божьего — быть достойным. Вот и всё. Аминь.       Но Джайро. Джайро был кем-то другим.       Джонни ни в коем случае не стал бы называть его еретиком. Кое-что этот человек да знал о Боге. Если его вера или отношение пошатнулись, это был совсем другой разговор, но Джонни знал, что у человека, подобного ему, выросшему таким же, как и он, завязались какие-то отношения с Господом, даже если они были отстранёнными или случайными, и совсем не такими, как у Джонни, хорошего американца-христианина, подумал он.       Он был не против. Он знал, что Джайро иностранец, и они всё делали совершенно иначе по сравнению с Америкой, но Джонни это устраивало. В конце концов, он чувствовал, что знает Джайро так же хорошо, как знает Господа, вот насколько он был близок к своему приятелю. Его недоверие к Джайро было таким же, как и его усомнение в Боге — его связь со спасителем была железной и крепкой. Неуязвимой.       Джонни вспомнил, что это произошло самым непосредственным образом. Они сидели у костра в Пенсильвании, остановившись, чтобы поесть. Небо отыскало чистилище между днём ​​и ночью, называемое сумерками, солнечные лучи скрылись за горизонтом и осветили луну прямо над ним — один глаз Бога закрывается, а другой открывается. Бобы поджаривались и шипели в жестяном подносе над открытым пламенем. Джонни пытался развести как можно больше аромата, несмотря на их пресный вкус, хотя он был достаточно мудр, чтобы понимать, что это бесполезно. У бобов был дерьмовый привкус, поэтому они ели дерьмо.       Тем не менее, как только Джонни объявил, что еда готова, Джайро приподнял шляпу, обнажая голодный блеск в своих зелёных глазах, и облизал свои золотые зубы прожорливым языком. Джонни зачерпнул для него бобы, ворча себе под нос об итальянских манерах и велел заткнуться, если бобы тверды, как камень.       — Если ты так сильно ненавидишь мою готовку, можешь взять вот эти ложку с тарелкой и приготовить себе сам, — вспомнил Джонни сказанные им слова.       К тому времени, как Джонни наложил еду в свою тарелку, Джайро уже сгрёб бобы кривой металлической ложкой и запихнул себе в рот. Как всегда, Джонни вежливо сложил руки на коленях и начал читать молитву, бормоча себе под нос.       — Отче наш, — начал он с закрытыми глазами и безмятежным выражением лица, — спасибо Тебе за эту прекрасную трапезу, которую Ты подготовил сегодня для меня и моего друга, и, Господь, пожалуйста, помоги нам съесть эту пищу, чтобы набраться сил для противостояния любым предстоящим врагам, Господь, и защити нас во время нашего путешествия в Филадельфию. Всегда благодарю Тебя за Твою любовь, и да благословит Бог Америку. Аминь.       Джонни шмыгнул носом, разжал руки и открыл глаза, беря оловянную тарелку. К настоящему времени он привык, что Джайро не читает молитву перед едой. Джонни ещё ни разу не видел, как он разговаривает с Богом, хотя Джонни делал это перед каждым приёмом пищи, когда просыпался и перед сном.       «Возможно, Джайро уже встречался с Богом и наговорился с ним на всю жизнь вперёд, — подумал Джонни. — Либо же Джайро ни разу не разговаривал с Богом и не планирует этого, пока не встретит его у жемчужных ворот».       Джонни решил, что это не его дело. Возможно, именно поэтому он никогда не спрашивал его о том, что он думает обо всём этом. Или, может быть, он боялся ответа.       В большинстве случаев, когда Джонни заканчивал молиться, Джайро уважал его моменты молчания, закрывая рот или даже склоняя голову набок. Он так и не снимал шляпу, но тогда это всего лишь ещё одна его причуда, подумал Джонни. Может, ему и не нужно было её снимать, потому что Бог, вероятно, мог видеть его лицо сквозь прорези в его дурацкой шляпе. Джонни начал есть бобы, которые на этот раз походили на гравий, а не на обычные старые камни, что являлось явным улучшением его кулинарных способностей. Джайро прищурился, глядя куда-то вдаль.       — На что смотришь? — промямлил Джонни с бобами во рту.       Джайро прикусил нижнюю губу.       — Там мёртвый опоссум или ещё какое-то дерьмо, — ответил он. — Предлагаю приготовить его на огне, потому что эти бобы просто отвратительны.       Джонни прищурился и хмыкнул.       — Нехорошо, — сказал Джонни, — если бы Бог хотел, чтобы он был у нас, Он оставил бы его целым. Готовить недоеденного грызуна небезопасно.       — Скорее всего, изначально его разорвал ястреб, — сказал Джайро, глядя на мясо, оставленное для падальщиков, и, вероятно, задаваясь вопросом, падёт ли он достаточно низко, чтобы забрать его. Он отвернулся, чтобы снова зачерпнуть бобы; должно быть, он отказался от своей затеи.       Джонни фыркнул.       — Ага, и кто, по-твоему, отправил туда ястреба?              Джайро пожал плечами.       — Я как-то не задумывался над этим.       Эта идея показалась Джонни странной, поскольку большую часть своего времени он проводил в размышлениях о происхождении всего сущего. Как Бог создал всю эту вселенную, и как Фанни Валентайн не уважал роль Бога, искажая временную шкалу, и что человек был создан по образу и подобию божьему. Слова Джайро о том, что за свои двадцать четыре года он ни разу об этом не задумывался, прозвучали странно. Даже почти что болезненно.       — Я почти всё своё время думаю об этом, — честно сказал Джонни. Если бы он не был жокеем, возможно, он стал бы проповедником. Джонни отложил оловянную тарелку и потушил огонь, — ты знаешь, большую часть времени я чувствую себя, как тот опоссум. Разорванный изнутри и снаружи. Мёртвый и ждущий, когда меня съедят, — Джонни прикусил губу. — Бог даёт мне силы двигаться дальше. Ты знаешь, что нанесение себе увечий — это грех, потому что ты причиняешь вред творению, которое Бог сотворил с нежной любовью. Бог любит меня, и это удерживает меня на этой хорошей, зелёной планете. Это то, что меня держит здесь, понимаешь.              Джайро молча сидел и слушал. А потом подтянул колени к груди и немного покачнулся на пятках, поглядывая в сторону горизонта или же трупа несчастного грызуна. Джонни не была уверен, куда именно.       — Вот почему ты так много молишься? — спросил Джайро, указывая пальцем, хотя Джонни не совсем понимал, на что именно он указывает. Не то чтобы молитва была пятном на его штанах или чем-то в этом роде.       — Конечно, — сказал Джонни, — это такой способ поговорить с Богом.       Джайро хмыкнул. Джонни не знал, как ему это объяснить.       Джонни взглянул на пляшущее пламя, грызущее обугленное дерево, думая о том, что огонь, который он видит прямо сейчас, был создан из того же тепла, что и огонь, который Моисей увидел на горящем кусте как божье знамение.       — Ты разговариваешь с Богом? — спросил Джонни, хотя он никогда этого не видел и не слышал. Но это не значит, что этого не было. Вера заключается в том, чтобы верить в то, что ты не всегда можешь увидеть.       Джайро одарил его дерзкой улыбкой и нащупал золотую цепочку на своей шее, приподняв с груди украшенный драгоценностями кулон в виде креста.       — Католик, — сказал он.       — Протестант, — сказал Джонни, — у них есть церкви в Италии или что?       — Нет, мы никогда не ходили в церковь, — ответил Джайро, пожав плечами.       Джонни на мгновение вперил в него взгляд.       — Тогда как ты можешь быть католиком?       Джайро, казалось, задумался на мгновение, а затем уронил крест себе на грудь, заправляя его под рубашку.       — Ну, — вздохнул он, — вся моя семья — католики, и я тоже. Как и большинство итальянцев, знаешь ли.       Джонни хмыкнул, немного воспротивившись, хотя он и представить себе не мог, что у Джайро будут отношения с Богом, даже если он не ходит в церковь или не молится. «Значит, католики совершенно другие, — подумал он. — Возможно, они разговаривают более телепатически или что-то в этом роде».       — Если честно, — сказал Джайро, его голос исходил из ниоткуда, прямо как молитва с небес, — я не знаю, действительно ли верю во всё это.       — То есть в Бога? — спросил Джонни.       — Нет, думаю, я верю в Бога. Или что-то в этом роде, — сказал Джайро, снимая шляпу, чтобы прижать её к груди и говоря задумчиво. Он поджал губы, его глаза опустились, ресницы затрепетали, — полагаю, я больше всего задумывался о смерти. Что будет после.       — Ты попадёшь в Рай или в Ад, — ответил Джонни решительно и уверенно, кивнув по-христиански.       Джайро замолчал, в его глазах поселилась грусть. Он заёрзал на земле, словно хотел сказать что-то, чего не мог или не хотел. Было странно видеть Джайро в таком серьёзном настроении, возможно, именно предстоящая битва сделала его таким сентиментальным, каким никогда не бывал его отец.       — Тогда я не уверен, куда попаду.       Джонни заколебался, глядя на Джайро, приподняв брови и наморщив нос. Затем он сказал:       — Ну, ты крещёный?       Джайро ухмыльнулся.       — Конечно. Бьюсь об заклад, меня окунули в святую воду, когда мне была всего неделя.       Джонни промычал и пожал плечами.       — По крайней мере, тогда у тебя всё получится.       Его партнёр вздохнул. Очень мрачный, как Бог, которого представлял себе Джонни, когда Адам и Ева поддались искушению Сатаны или любого другого человека, разочаровавшего Его. Затем он почесал затылок и сказал:       — Я не знаю, Джонни. Просто не знаю.       — А почему мы вообще об этом заговорили? — спросил Джонни, улыбаясь в попытке сменить тему разговора. Всякий раз, когда Джонни становился действительно угрюмым и задумчивым, Джайро обязательно шутил, чтобы попытаться поднять его настроение, поэтому Джонни был уверен, что хотя бы попробует сделать то же самое для него, — разве ты не собираешься ударить меня за эту хреновую готовку?       — Это не твоя вина. Это всё бобы, — ответил Джайро.       Джонни прикусил губу и позволил своему взгляду упасть на тарелку с бобами. Он чувствовал, как еда утяжеляется в его желудке, как холодные куски металла.       — Ну, — пробормотал Джонни, водя ложкой по оловянной тарелке, — хорошо.       Джайро первым нарушил тишину.       — Ты боишься смерти?       Джонни поднял взгляд. Прикусил губу и на какое-то время замолчал. Поворошил дрова. Потом покачал головой.       — Я уже давно её не боюсь, — прошептал он. Было понятно, почему всё то раздражающее Джайро дерьмо, которое он совершил, будучи наглым, безжалостным и смелым, он совершил потому, что не боялся того, что с ним случится после. Ему нечего было терять в этой гонке, и ему нечего было выигрывать. Плевать, жив он или мёртв. Всё было в руках Бога.       Джайро знал это. Он лишь немного сгорбился и почесал челюсть, шмыгая носом.       — Я наделал всякого ужасного говна, Джонни, — пробормотал Джайро.       Джонни взглянул вверх, слегка поджав губы. Он использовал палку, чтобы нарисовать круги на земле.       — Мне трудно в это поверить.       — Это правда, — сказал Джайро резким, не терпящим возражений тоном. Джонни был немного удивлён этим, хотя не был уверен, что это отразилось на его лице. Он лишь ещё больше надул губы и вырыл ямку в земле, больше ничего не сказав. Джайро прикусил губу. — Иногда я жертвовал своей моралью, чтобы успокоить отца и следовать традициям Цеппели. Я убил больше людей, чем ты, наверное, когда-либо повстречал, Джонни, — Джайро провёл рукой по своим длинным волосам и надел шляпу на голову, цинично усмехаясь, — но потом я спас ещё больше людей. Мой отец всегда говорил, что вмешиваться — не наша обязанность, но у меня всегда были с этим трудности.       Джонни наблюдал за ним. Огонь потрескивал.       — Ну, я… — начал он, просто чтобы немного заполнить тишину, но Джайро заговорил снова.       — Я выполняю эту миссию, чтобы спасти жизнь маленького мальчика, потому что это неправильно. Он не преступник. Он даже не знает за что его казнят, — сказал Джайро, — но тогда я делаю это и ради себя тоже. Чтобы как-то искупить всё то содеянное мною. Чтобы восстать против своего отца. Этот эгоизм… Бог может почувствовать его в моём сердце, не так ли? И разве Он не может меня за это наказать? — его зубы прикусили концы его слов, его глаза жёсткие и неумолимые, пугающее выражение на его типично беззаботном лице. Глупый смех Джайро всегда был стабилизатором для Джонни, и, поскольку ему никогда раньше не приходилось быть рядом с Джайро в такие моменты, он не знал, что ответить. Обычно именно Джайро собирал разваливающегося Джонни по кусочкам.       — Конечно, — тихо прошептал Джонни. Он не знал, что ещё сказать.       Но Джайро заговорил снова, медленно, тщательно подбирая слова. Джайро всегда чертовски много говорил, но обычно подобным образом он старался держаться подальше от своих сокровенных мыслей. Теперь Джонни видел его насквозь: его неуверенность и страхи, такие же жёсткие и кровоточащие, какими они были с самого начала. Джонни стиснул челюсти и беспомощно уставился на Джайро.       — Я просто надеюсь, что смирюсь со смертью прежде, чем она за мной придёт, — пробормотал Джайро, — я не знаю, куда попаду после, но… Надеюсь, что ещё до того, как придёт моё время, я узнаю, что именно я получу за свои поступки.       Джонни воткнул палку в землю, пока она не сломалась пополам. Он фыркнул, ничего не сказав. Это естественное, мужественное, освоенное ими молчание уселось рядом с ними, будто старый приятель.       — У тебя доброе сердце, дружище, — вскоре пробормотал Джонни. Он посмотрел на Джайро, чтобы встретиться с ним взглядом, и ещё долго его не отводил. Он потёр нос и вытащил сломанную палку из ямы в земле, чтобы бросить её в огонь. — Ты прекрасный человек, Джайро. Я уверен, что ты попадёшь в Рай. Бог знает, что у тебя на сердце. Он знает об этом лучше, чем ты, я или кто-либо другой, так что не беспокойся на этот счёт. И Он любит нас и прощает. Он знает, что ты пытаешься быть хорошим человеком. Если хочешь знать моё мнение, нет нужды так сильно стараться, — Джонни заколебался, — ты лучше меня, ведь за всей этой твоей дерзостью скрывается самоотверженность, так что, если ты не попадёшь в Рай, то я буду ждать тебя в Аду, как насчёт этого? — Джонни грустно улыбнулся, приподняв один уголок губ. Огонь отбрасывал пляшущие тени на его щеки.       Джайро вытянул одну ногу, носок его ботинка перевернулся на бок и ударился о землю. Он скрестил руки на груди.       — Ты думаешь, что я попаду в Рай?       Джонни кивнул. Огонь трещал, пожирая дрова своими пламенными зубами.       — Да, — честно ответил он.       Джайро цокнул языком, качая головой.       — Джонни, ты ни хрена не знаешь.       Он нахмурился.       — Чего я, блять, не знаю? — спросил он. Его голос выстрелил, как пуля, автоматически агрессивный и готовый к бою, ведь это было в его природе.       — Что Бог говорит о мужчине, лежащим с другим мужчиной? — рявкнул Джайро. Он крепче сжал руки, ногти впились в его кожу, оставляя следы в виде полумесяцев, едва различимых в ярком утреннем небе. Он выдохнул через нос и почесал руку. — Он говорит то же самое, что и все остальные в этом сраном мире, а? Не так ли? — потребовал ответа Джайро.              Джонни опустил подбородок, немного прикрыв глаза. Он с грустью взглянул на Джайро, и какое-то время они ничего не говорили. Затем Джонни сдвинул ноги, чтобы сесть на колени, как в детстве, когда его локти впивались в матрас и, переплетя пальцы, он думал, что луна — это Бог.       — Дорогой Бог, — сказал он, наклонив голову к Млечному Пути, начерченному мелом по небу. Звёзды внутри него были созданы Богом, а затем собраны в созвездия человеком в доказательство его любви к Нему и тому, что Он создал для него, — пожалуйста, прости нас за то, что мы вот так вот любим друг друга. Господи, продолжай любить нас, несмотря на наши грехи, как Ты любишь каждого созданного Тобою сына и дочь. Небесный Отец, пожалуйста, попробуй изменить Своё мнение и мнение всех остальных о любви между двумя мужчинами. Мне кажется, что всё не так уж и плохо, как все говорят, — Джонни заколебался, его голос дрожал. Он откашлялся и крепче зажмурился, — пока мы путешествуем по стране и когда бы ни закончилось наше приключение, пожалуйста, береги семью Марко и Джайро, и самого Джайро, потому что, Господи, он заслуживает того, чтобы пожать то, что с таким усердием посеял. Я вижу в его глазах, насколько он полон решимости сделать то, что правильно, и он помог мне гораздо больше, чем он думает, так что, дорогой Бог, пожалуйста, защити человека, которого я люблю, и помоги ему попасть на Небеса, когда придёт его время. Пожалуйста, помоги ему обрести покой. Мы молимся во имя Твоё. Аминь.       Когда Джонни закончил говорить, его дыхание слегка задрожало. Слова стекли с его губ, как слюна или вода, зажатая между зубами. Когда он молился, то не осознавал, что начал плакать. Он слегка зашмыгал носом, прижав ладонь к глазам, чтобы вытереть слёзы, катящиеся по его щекам. И его взгляд нашёл Джайро, глаза которого перестали гореть гневом и теперь светились от безмятежного восхищения.       — Ты молишься за меня? — прошептал Джайро, положив руку на сердце. Прямо на свой крест, осознал Джонни.       Джонни торжественно кивнул. Он снова шмыгнул носом и едва заметно улыбнулся, как в далёком гимне.       — Я всегда молюсь за нас, Джайро.       Джайро протянул руку.       — Давай. Иди сюда, Джонни.       Джонни слегка улыбнулся и, как мог, двинулся к Джайро. Они оба сократили оставшееся между ними расстояние. Джайро положил руку на плечо Джонни и поцеловал его в лоб, позволяя своим губам задержаться на его коже. Джонни почувствовал себя в безопасности, почувствовал себя любимым.       — Ты откуда угодно сможешь отправить нас в Рай, Джонни — прошептал Джайро, его слова мягко касались его кожи. Джонни уткнулся носом в линию подбородка и крепко обнял Джайро за плечи. Рука Джайро, большая и тёплая, прижалась к его лопатке, медленно потирая его спину. Он снова и снова целовал волосы Джонни. Они прижалась друг к другу грудью, оказавшись в безопасных страстных объятиях друг друга. Мужчины окрестили друг друга нежной преданностью.       — Джайро, — хрипло пробормотал Джонни в шею своему мужчине, — ты всё ещё беспокоишься о том, чтобы попасть в рай?       Он чувствовал улыбку Джайро на своём лице.       — Не так сильно.       — Вот, — Джонни снова встал на колени, пытаясь удержать равновесие. Вцепившись руками в плечи Джайро, он не давал ему пошевелиться и усмехнулся, облизнув два своих пальца, которые затем прижал ко лбу Джайро.       Джайро закрыл глаза, когда Джонни погладил его пальцами прямо над носом, а потом открыл только один глаз.       — Это было ещё одно крещение?       — Конечно, — без сомнений сказал Джонни.       — Твоя слюна не святая, — сказал Джайро, улыбаясь.       Джонни цокнул языком.       — Ты видишь здесь святую воду?       Джайро театрально огляделся по сторонам.       — Ну. По крайней мере, за пределами нескольких миль.       Джонни усмехнулся.       — Нескольких миль. Мудак, — пробормотал он, качая головой.       — Следи за своим блятским языком, Джонни, — сказал Джайро, указывая на него, — Бог наблюдает.       — Как будто это придало тебе хоть каплю ебучей скромности, — сказал Джонни, толкая Джайро в плечо.       Джайро засмеялся, наклонился вперёд и поцеловал Джонни в губы, а затем поцеловал его в щеку и шею, похлопав Джонни по груди.       — Ньйо-хо! Кажется, я нашёл Рай прямо здесь, малыш Джонни, — сказал Джайро, сунув руку в штаны Джонни.       — Да простит нас Бог, — раздражённо сказал Джонни.       Джайро засмеялся.

***

      Вот и всё. Это был их последний момент, когда они просто наслаждались друг другом, пока всё не развалилось настолько, что никто не смог сложить всё воедино.        Да, Фанни Валентайн предложил ему кое-что. Да, Джонни это обдумал.       Но, в конце концов, это уже будет не тот Джайро.       Джайро мёртв.       Джайро ушёл.       Мужчина, которого он любил.       Ему пришлось столкнуться с этим. Ему пришлось столкнуться с Джайро, которого Джонни считал своим смехом, своими золотыми зубами, своей праведной душой, своим высокомерием, своей природной тайной. Кровь просачивалась сквозь его одежду, как будто у него больше не было кожи, как будто он был просто грудой мышц и сломанными костями. С тошнотворной пустотой смерти в прекрасных глазах Джайро — я когда-нибудь говорил ему, что считаю их красивыми? — и его волосы были собраны в алые комки. Джонни увидел, как Джайро отправляется в Рай, о котором они постоянно говорили.       Джонни подумал, что Джайро мог бы прожить и дольше. Когда они говорили о смерти, то понимали, что всё возможно, но она казалась им такой далёкой и неуловимой. Этого не могло произойти на самом деле. Не с Джайро. Только не с Джайро.       Но произошло       Это всё-таки произошло.       Я могу сосчитать по пальцам, сколько раз я говорил ему, что люблю его.       Теперь Джонни вспоминал все их проведённые вместе ночи в жару, в холоде, в одиночестве, в уединении, в голоде, в обжорстве, в гневе и в любви. У него в руках были все доказательства его дружбы с Джайро Цеппели: небольшая книга с набросками всех шуток Джайро. Все его песни с нацарапанными саркастическими заметками, наброски глупых рожиц, которые он изображал, и фотография себя и Джайро, когда они заняли второе и первое места (если он правильно помнил) пятого этапа. Он помнил разочарованный взгляд фотографа, когда он их фотографировал и кричал им обоим, чтобы они не двигались — Джайро широко улыбнулся и ударил Джонни по голове за то, что тот не улыбался, поэтому Джонни всё-таки сумел выдавить из себя маленькую ухмылку, когда Джайро затмил солнце и Бога, как он обычно и делал.       Джонни провёл пальцем по лицу Джайро на фотографии, что было настолько близко к прикосновению к нему живому, насколько это вообще возможно. На полпути своего путешествия, когда он пытался вернуть надежду вновь заходить, он чувствовал гордость при мысли о том, что Джайро будет наблюдать за ним, за тем, как он ходит, бегает, прыгает и делает всё, что ему, блять, вздумается, своими сильными ногами. Теперь Джонни мог встать рядом с его трупом, если захочет, но большую часть времени он сидел на коленях и плакал.       Джонни добился того, чего хотел. Он присоединился к гонке, чтобы попытаться освоить вращение, которое дало ему шокирующий толчок по сравнению с предыдущей жизнью, и, в конце концов, он нашёл свои сильные стороны в своих способностях снова ходить. Он нашёл любовь. Джонни осознал, что трагедия любви к мужчине в этом столетии заключалась в том, что если бы он был жив, он бы не мог любить его, а если он мёртв, то мог бы. Возможно, на Небесах они снова найдут друг друга. Возможно, Бог снова объединит их, на Небесах или в другой жизни.       Стоя вместе. Собирая части друг друга.       По правде говоря, Джонни мог бы опять пожертвовать ногами, чтобы увидеть Джайро живым.       Но ему не пришлось этого делать, потому что Бог не совершал таких сделок. Дьявол совершал. Именно это Джонни увидел в Фанни Валентайне.       Прислонившись к перилам корабля, когда они прибыли к Неаполю, дому Джайро, Джонни чуть не заплакал. Жгучие слёзы задрожали на его ресницах. Океанские волны бились о борт корабля, морская соль обжигала прохладным жаром стоящие в его глазах слёзы. Джайро умер не там, где хотел, но Джонни решил, что именно здесь его следует похоронить. Его душа полюбила бы Неаполь.       Он больше не ненавидел Бога. В основном, испытывая гнев от горя и потери, он искал виновного, и обычно этим человеком оказывался он сам. На Бога было легко спихнуть вину. Но когда он отправился с Джайро, который тащил его за собой, как Джонни все эти месяцы во время Steel Ball Run Джайро, он чувствовал его в ветре, в облаках. В Раю.       Это не огорчало его. Он чувствовал, как Джайро обретает покой прямо здесь и сейчас, и всё, что он мог сделать, это радоваться тому, что он больше не боится смерти.       — Хорошо, Джайро, — сказал Джонни. На его лице была грустная улыбка. Едва заметная. Молящая. Он закрыл глаза. И вздохнул.       Ветерок был на вкус, как поцелуй Джайро. Морская соль пахла его кожей.       — Пойдём домой, — сказал Джонни.