Воспоминания о будущем

Глэм не слепой. Он замечал каждую погрешность, любое отклонение: сын всё делал как-то не так, как раньше. Мужчина не до конца осознавал своего беспокойства, гнал прочь от себя мысли думать о подростке в плохом ключе. Потому что это несправедливо по отношению к самому Ди… Сын всего лишь сменил стиль одежды. Что в этом такого? Все мы имеем право самовыражаться, и глупо в этом отказывать ребенку, когда отец в его возрасте сам таким занимался. Но проблема на самом деле для Глэма совсем не в смене стиля одежды… Он не понимал этого, но перемены им чувствовались на более глубинном, интуитивном уровне. Всё осталось прежним, но стало совершенно неправильным. Ди использует чужую походку, чужие слова, манеры другого человека. Дьявол кроется в мелочах. Даже взгляд этот, холодный… О, Глэм прекрасно знал. Происходящее навевало острое чувство дежавю. Были предположения, подозрения. Для их подтверждения мужчина должен был переступить через свою гордость и обратиться к любимой старшей сестричке, с которой не виделся много лет. Начинать налаживать связь первым всегда… особенно с человеком, на котором поставлен крест, который считался во век потерянным, повторяю, всегда очень трудно! Не само даже действие, а только предвкушение действия способно было вселить экзистенциальный ужас. Глэм в своем кабинете наверстывал круги, набирался смелости для телефонного звонка, пытался заучить реплику. Слишком много времени прошло… Блондин боялся и того, что родной когда-то человек откажет, посмеется над ним. Насколько сильно Глэм изменился? Когда его начали окружать люди, что уважали и принимали таким, какой он есть, блондин раскрылся с другой стороны, не только как «ничтожество». Не червяк он вовсе, а человек, со своими мечтами и желаниями. Менялось с годами отношение окружающих и вместе с тем отношение к самому себе. Чес был первым, кто поверил в него, и тогда мальчик смог поверить в себя сам, что он способен на нечто большее. Но с момента совершеннолетия Глэм не почувствовал себя внезапно большим и взрослым. Никакого озарения, никакой мудрости вдруг на голову не свалилось. Да, у Глэма появились жена и дети, счета за свет и машина. Временами он и правда терялся в обязанностях взрослой жизни, надевая маски и отыгрывая роли. Но в моменты сильных эмоций… как например сейчас, когда он увидел Лидию, десятилетия разлуки как будто рукой сняло. Словно время законсервировалось, и тот внутренний ребенок ждал своего часа пробудиться вновь. Годы бежали дальше. Скоро начнет приближаться старость, а внутренне Глэм почувствовал себя прежним, тем же самым мальчиком, полюбившим металл. Глэм не изменился. И сестру он узнал сразу. Они выбрали нейтральную территорию, встретившись на старинном кладбище, где могли уединиться для странного разговора. Не мудрено, что кроме них двоих, даже в таком месте были люди. Здесь не хоронили никого больше ста лет. Теперь было что-то вроде парка, красивого с роскошными памятниками. Без листьев, голые деревья казались прозрачными. Одни тонкие черные ветки, как решетка, сквозь них прогуливающуюся парочку прекрасно видно. Лидия постаралась увести брата как можно дальше от посторонних глаз и ушей. Говорила с ним нервозным шепелявым шепотом. Местные зеваки активно помогали ей в задуманном. Разворачивались, завидев впереди двух стремных привидений, и шли другой дорогой от греха подальше. Лидия полностью в мехах. В шикарной шубе предстала как Круэлла Де Виль во плоти. Брат и сестра были одного роста. Лидия не учла того, в какое холодное время года и в какую неприветливую местность ей предстоит идти. В ледяную стужу рискнула надеть каблуки, со шпилькой длиннее, чем хуй у обделенных природой мужчин. Женщина, конечно, навернулась. Младший брат рядом, вовремя её поймал. В её глазах — удивление и страх от недавнего свободного полета. Её смутило предложение придерживать под руку, но от помощи не отказалась. Так что весь оставшийся путь родственники прошли почти в обнимку. Это было сдержанно, конфузливо, но необходимо, чтобы сохранить лицо. Что ж, Лидии некого было винить, сама себя загнала в неловкую ситуацию. Объяснялась брату, ворчала гневно, что ходить на каблуках она умеет. Тот улыбался и просто кивал в ответ, он ей верит. Глэму всё больше нравилась безбашенная сестричка и её внешний вид. Его радовало, что она сумела раскрепоститься, будучи взрослой, несмотря на то что продолжает находиться под присмотром отца. Лучше поздно, чем никогда. Парочка блондинок обсуждала вначале погоду, всякую ерунду, петляли долго как по змеевидным дорожкам в парке, избегали самой главной темы беседы. Женщина выдохнула. Она устала искать к сердцу брата подход. Устала думать, как наименее травмирующе преподнести информацию. Есть нечто, что похуже каблуков растопчет, смешает женщину с грязью и уронит её авторитет в чужих глазах — это правда. Правда настолько бредовая, что в неё сложно поверить здравомыслящему человеку. Но Глэм с прибабахом. Может быть, только он один сможет не просто послушать, но и услышать сестру. Блондин смотрел на неё нечитаемым взглядом, продолжая выпучивать глаза и зловеще лыбиться. Мысленно он приметил для себя, что сестра изменилась скорее в нелучшую сторону. У неё появилось извращенное чувство юмора. Глэму это не понравилось. Лидия знает, что это самая важная тема, сама причина, почему они решили вообще встретиться спустя столько лет. Мужчина впервые пожалел, что позвонил ей. Сестра опять появилась в его жизни только затем, чтобы причинить ему боли. Она сыпала щедро соль на раны: не только на новые, но и на зажившие старые, предварительно вскрывая их. Упоминая двух людей в одном предложении. Глэм любил жестокие шутки, умел посмеяться над особо смешными инцидентами, как над басистом со оторванной рукой и подскользнувшимся в луже крови Чесом, сломавшим нос. Но шутку, затронувшую блондина лично, тот не оценил. И ладно ещё, если бы Лидия один раз ляпнула. Это было бы неприятно, но терпимо. И всё, забыли. Так женщина тянула на себя одеяло, не позволяя Глэму увести разговор в другое русло. Аргументировала, убеждала, гнула свою линию до победного конца. «Ты же замечаешь за ним странности!» У мужчины приподнялись брови. Уголки губ, напротив, опустились. До Глэма наконец дошло, что сестра говорит о ситуации со всей серьезностью. И формулировка её даже не была: «Ди похож на Густава», что ещё имело место быть в реальности. Генетику никто не отменял. Глэм с трудом признавал этот факт, но какие-то черты от дедушки действительно достались внуку: когда Ди был ещё совсем маленький, он уже тогда умел щурить злобно глаза, когда чем-то оставался недоволен. Совсем как усатый тиран. Однако Лидия говорила совсем другое, и это Глэма, честно говоря, напугало. В первую очередь, он беспокоился за её психическое здоровье. Она формулировала свою мысль так, что получалась какая-то фантастика: «Сознание Густава в теле Ди». — Как всё запущенно. Могу порекомендовать тебе отличный препарат, — ответил Глэм, натянув обратно улыбку больного на голову человека. Она вся сгорбилась и отвернулась: — Лучше бы я ничего тебе не говорила… — В этом ты однозначно права, Лидия. Мужчина пожелал бы оставить её на кладбище, среди памятников прошедших веков. Но Глэм не мог быть до конца уверен, что сестра выберется из злополучного места самостоятельно. Из-за каблуков она обязательно по пути свалится, так что брат проводил её до самого выхода. Отпустил там, где асфальт был ровный и чистый, без корки льда. У Лидии есть личный водитель, но ей не хотелось, что бы кто-нибудь знал, что она говорила с братом, поэтому вызвала такси. Глэм не попрощался. Просто отошел в сторону своей машины и уехал. Глэм объяснил плохое поведение сына для себя тем, что дурно влияли со стороны, что подросток угодил в плохую компанию Швагенвагенсов. Но Лидия сказала, что с ней, со своим дедушкой или с кем-либо другим из родственников, кто носил почитаемую фамилию, Ди не пытался выйти на контакт. Однако это со слов той же самой женщины, что на серьезных щщах затирала только что про перенос души, разума, мозга сквозь пространство и время… Поэтому вся полученная от неё информация в целом оказалась под большим вопросом. Семена сомнения Лидия всё же сумела посеять уже тогда. Но на данный момент Глэм искал наиболее реалистичные причины происходящему. Швагенвагенсы — родственники харизматичные, богатые, успешные. Ди не знал всего груза ответственности быть одним из них. Для мальчишки, как для человека со стороны, эти хищники могли выглядеть весьма привлекательными. Подросток действительно мог хотеть быть на них похож. И ладно, если бы Ди перенял что-то хорошее от аристократов: почтение к старшим, например! С ним сейчас было бы куда проще разговаривать. Так он начал грубить сильнее прежнего… Видимо, потому что Глэм стал «не достоен» хорошего отношения. Пытаясь копировать, лепить из себя непонятно что, юноша присвоил себе только самое плохое: скучный строгий костюм, высокомерие, брезгливость, прохладные отношения с семьей. — Сынок, я не общаюсь со Швагенвагенсами уже очень давно. Но это был мой выбор, я его тебе не буду навязывать. Общайся с теми, кто тебе интересен, но будь осторожен с новоиспеченными родственниками… — Даже если бы я общался с ними, — Густав не знал языка любви, на котором пытался говорить с ним Глэм, поэтому воспринимал это за слабость. — Общаюсь, не общаюсь… Это неважно на самом деле. Давай проясню ситуацию. Ты узнал, что твой сын якшается долгое время с кем-то без твоего ведома. И ты не придумал ничего лучше, чем что? Разрешить ему это продолжать делать. Хотя я вижу, тебе это не нравится, родной. Тогда у меня вопрос. А чего вообще стоит твоя добрая воля? С чего ты вдруг решил, что можешь мне что-то разрешить или запретить? Ты ничего мне не сможешь сделать. — Мы с тобой не будем это проверять, могу ли я или нет. Я вышел из того возраста, Ди, когда меня можно взять на «слабо». — А Виктория, значит, ещё не вышла из того возраста? — мальчик перестал называть её «мамой». — Считаешь себя более зрелым? — Мама тоже взрослая. В конце концов её действия в отношении тебя оказались куда более действенными, чем мои… Мне очень жаль, что так вышло. Но ты понимаешь, что за свои слова нужно отвечать? — А я их могу повторить всегда, мне несложно! Что, правда глаза колит? — мальчик повысил голос. Он не задумывался о совершенных поступках, но быстро нашел им разумную достойную причину. В первую очередь, чтобы оправдать самого себя в собственных глазах, объяснить себе испытываемую ненависть. — Учил бы свою женщину не распускать руки, если ты так бьешься за мирные переговоры и некую «культурность». Строишь из себя святошу тут, следуешь современным тенденциям «детей не бьем». Но люди во все времена остаются одни и те же. На таких, как вы, нужно вот слегка надавить… И вот вы покажете свое истинное лицо. Глэм зажмурился, потирая виски: — Ди, что ты имеешь в виду? — Считай, это вышла такая проверка ваших ценностей. Подтверждение, что на деле они и выеденного яйца не стоят. Я рад был сорвать с тебя и Виктории лицемерные маски… Вы точно такие же со Швагенвагенсами в том, в чем ты считал себя лучше их… Глэм резко распахнул большие глаза. На лице проявился испуг. Густав пытался разглядеть своих старых родителей в Вики с Глэмом. Но однажды потеряв страх перед взрослыми, мальчик вместе с тем перестал понимать, какое он место занимает в иерархии семьи. Он ощущал свою неопределенность. Ему привычнее находиться там, где насилие. Это был единственный инструмент общаться в семье Густава. Вики и Глэм не завоевали авторитет, не внушили достаточно страха, уважения. А любовь и забота — язык незнакомый, воспринимаемый за слабость. Поэтому Густав перенял инициативу на себя и воссоздавал привычный механизм взаимоотношений. Но уже не в роли жертвы, а в роли того, кто как раз-таки причиняет боль, потому что чувствовал себя сильнее, чем когда-либо. Взбунтовавшийся подросток готов был покуситься на фигуру взрослого и занять место повыше в иерархии. — Вы точно такие же со Швагенвагенсами в том, в чем ты считал себя лучше их. А во всем остальном… — подросток улыбнулся снисходительно, насмешливо. Покачал головой, не закончив предложение. — Не стану дальше говорить. Правду никто не любит, а то ещё от тебя прилетит по лицу, как от Виктории. Уже сейчас тяжело дышишь, отец. — Я думаю, да, давай сделаем передышку, я так больше не могу, — старшего блондина колотило. Включилась психосоматика, этот разговор его затронул за живое больше, чем тот мог себе до этого предположить. Ноги ослабели. Его состояние не осталось незамеченным. — Тебе плохо, отец? — холодно подросток произнес, без грамма сочувствия. Как ни странно, он продолжал называть чужого мужчину отцом. Глэм действительно похож внешне на того, чье имя называть было нельзя, кто раньше вселял животный ужас, от кого стыла кровь в жилах и кого Густав безмерно уважал. Сам Густав считал, что испытывал уважение, но появление в его жизни Глэма перевернуло всё вверх дном. Всплыли истинные чувства Густава к прародителю. Проецировать ненависть на копию любимого папочки безопасно, ведь это не он на самом деле. Но достаточно натурально и если подключить немного воображения, способно было приносить наслаждение. Густав принимал действительное за желаемое. Он говорил кому-то, но в первую очередь убеждал себя, что Глэм похож на отца больше, чем просто внешне, сильнее, чем это есть на самом деле. Юноша был в этом заинтересован, потому что хотел причинить тому боли, отомстить, отыграться на ком-то, кто слабее. Слабее не физически, а потому что Глэм посмел любить сына. А того, кто любит, легче ранить. Любовью можно пользоваться. Глэму тяжело было даже касаться своего прошлого. Его действительно выбило из колеи такое сравнение своей семьи со Швагенвагенсами. Но мальчишка просто стрелок, целился не в бровь, а в глаз. Ведь это именно то, чего мужчина так старательно избегал в своей жизни! Блондину было бы просто достаточно посидеть, чтобы прийти в себя. Но у Густава вдруг руки зачесались, и он вытащил стул из-под взрослого человека. Глэм комично плюхнулся, проморгавшись пару раз, посмотрел на сына. Мальчик поджал губы, держался за спинку стула: — Он был вообще-то здесь. У тебя помутнилось сознание, — подросток сам не понял, как у него это получилось. Нельзя сказать, что ему не понравился конечный результат. Ему не жалко отца. Но поступок получился слишком некрасивый, недостойного человека. Для Густава делать что-то непристойное было пока что ещё в новинку. Ему оставалось отрицать случившееся и сделать так, чтобы вскоре об этом забыли, в том числе он сам. Вначале у таких людей есть совесть. Потом она совсем куда-то пропадает у них… Юноша протянул руку, чтобы помочь мужчине встать. Но Глэм отмахнулся, как от назойливой мухи, остался сидеть на полу, его трясло: — Это ненормально. Ты ошибаешься, Ди. Мы с твоей мамой отличаемся от Швагенвагенсов в одном определенно, — от вспышки гнева вернулись силы говорить. — Может быть, Вики ударила тебя, но для неё это никогда не станет нормой. Ей было больно, как и тебе самому, хоть и не сразу, чуть позже, после осознания… В нашей семье насилие нормализовано никогда не будет. Для Густава хоть и неосознанно, но это звучало почти как вызов.