Воспоминания о будущем

Густав теперь жил на участке, огражденном забором. Кроме самого дома, семье металлистов принадлежала земля вокруг. Юноша прекрасно запомнил туда дорогу от школы. Он перепрыгивает сугробы, проваливается в них, пробираясь к дому. Но резко встал на месте, заметив мать возле входной двери. Это было похоже на то, как Себастиан остановился при виде взрослого Густава. Виктория вышла к нему с голыми плечами в тонкой майке, притом что на улице лежал снег, поднимаемый вьюгой. Рыжие волосы быстро облепили снежинки. Это не может быть живой человек… Густав мало того, что озадачен этим по-летнему разодетым человеком на ледяном белом ветру, так ещё ноги просились бежать куда глаза глядят, когда юноша заметил увесистую лопату ростом с саму женщину. Ею пришибить легко и сразу закопать тело. Виктория предстала как олицетворение Смерти, только в руках лопата вместо традиционной косы. Она сокращала между собой и сыном расстояние. Себастиан ушел, он знал, что его ждет дома. Густав тоже рванул бы прочь и не возвращался, будь Виктория на самом деле жестоким человеком. — Ты сейчас возьмешь лопату и почистишь дорожку к дому от снега, — цель её выхода встретить сына со школы. Мелкий совсем оборзел, он отказывается убираться по дому, банально перестал выносить мусор. Виктория была вполне угрожающе. Она поставила ультиматум. Складывалось впечатление, она на самом деле не пустит Густава домой. Женщина преградила подростку дорогу, встала напротив, пожирая взглядом. Юноша пропустил её просьбу мимо ушей. Он больше беспокоился, чтобы та не простудилась. Быстрым движением снял с себя куртку и в наглую, самовольно накинул женщине на открытые плечи. Мать явно такого не ожидала и круглила глаза. Густав тем временем, пока она замешкалась, проскочил мимо и побежал в дом. Его нагнали у входа, приподняли за шиворот, как пса за ошейник. Голова блондина по инерции откинулась вперед, когда он отхватил подзатыльник. Его затолкали в дом. Густав вел себя так, будто ничего не случилось. Молча уселся, начал разуваться. Когда его куртка полетела в его сторону, поймал её в воздухе, оттряхнул от снега и повесил на крючок. Блондин вздрогнул и обернулся. Лопата пронеслась через весь коридор и ударилась об ступеньки лестницы. Скрип, скрежет металла оглушил людей и так же резко пропал. После таких издевательств лопата погнулась в одном месте. То же самое могло случиться с лицом подростка, но мать вымещала гнев на всём, кроме самого сына. Это забавляло. Чужая беспомощная злость смешила Густава лучше любой комедии, будто это происходило где-то за экраном телевизора, как в шоу Бенни Хилла под веселую музыку. — Ты чё РЖЕШЬ?! — даже за глумливую улыбку мальчишке ничего не было. Виктория рвала и метала. Вокруг Густава какая-то защитная аура неприкосновения или что? Подзатыльник — это максимум, на что Виктория способна? Юноша, что раньше переживал Ад каждый божий день, всерьез мог воспринимать только настоящее избиение. К простым оплеухам и подзатыльникам выработался иммунитет. Из-за вечных страданий и детских слез, перемешанных с кровью, образовалась мозоль на сердце. Густав напоминал хладнокровную рептилию с жесткой чешуей и твердым панцирем, через который не получится пробиться. В какой-то мере именно этого и добивались в доме Швагенвагенсов. Наследник должен быть силен и непоколебим, как сверхчеловек, что значит не поддаваться чужому влиянию со стороны. Блондин полностью убедился в своей безнаказанности. Он выиграл. Подросток оставался спокойным. А вот кто-то другой вышел на эмоции, и теперь Густав, если выразиться современным сленгом, кекал. Он был неуязвим ещё по той причине, что не считал Викторию матерью. Он не любил её и поэтому не боялся её как-то разочаровать или расстроить… Зачем ему переживать, что почувствует от его выходок какая-то посторонняя тетка? Для него женщина оставалась таким же раздражающим фактором, как училки Хэви, которым легко отказать, ну или как мухи с комарами. Неприятно, но терпимо… Сейчас не лето, насекомых нет, зато есть Виктория. — Глэм, не, ну ты видел?.. Видел?! — она не справлялась. Ей оставалось разве что пожаловаться теперь мужчине и переложить проблему на него. Типичная баба. — Я всем нам сделал горячий чай с лимоном, — он улыбался так же лучезарно, как и всегда. — Отогреемся на кухне, обсудим сложившуюся ситуацию, Ди. В этой семье наказаний не бывает. Густав все меньше боялся что-то сделать не так. Теперь, наоборот, внезначай искал и нащупывал границу дозволенного. Проснулся любознательский интерес, есть ли она и что будет, если за нее переступить. Блондин разбирался с тем, на что он вообще способен и насколько далеко может зайти. Он распробовал вкус свободы и жаждал отхватить её как можно больше. Никто ему больше не указ! Глэм осознавал, что Ди уже не маленький мальчик, ему 15. У него начинается подростковый бунт. Глэм сам был таким подростком, но его отношения с родителями нельзя было назвать хорошими. Когда Себастиан почувствовал себя отдельной личностью, со своими желаниями, то это было подобно сбросу атомной бомбы… Хороший мальчик, на чьем лице навсегда застыла зловещая улыбка, забыл дорогу домой. Мужчина до сих спустя столько лет просыпается в холодном поту, как от кошмара, вспоминая свое детство… Но это точно не история Ди! Подростковый бунт случается и в хороших семьях, где ребенка любят, но не приобретает настолько гипертрофированные формы, как уход из дома. «Глэм, ты в порядке?» — вспоминал он беспокойство за него в глазах Вики, хотя ей было в сто раз тяжелее. По-утиному ходила в последние сроки беременности, потом вылезал этот чужой из неё… Буквально порвал на британский флаг. Но тогда всё не закончилось, а только начиналось. Потом бессонные ночи, первые дни беспомощности после родов, а ведь Вики так ненавидела чувствовать себя слабой… И всё же в ней находились ещё силы видеть перемены, пропажу улыбки с лица мужа. В жизни он больше всего боялся стать похожим на отца. Глэм сделал всё возможное, он переделал себя с нуля, перечитал множество книг по воспитанию детей. Молодой Густав в образе Ди видел их в мягких и твердых переплетах, с матовой и глянцевой поверхностью, с милыми пупсами и пухлощекими детьми на обложке. Они до сих пор лежат на книжных полках по всему дому. Юноша даже открывал их. Растянул рот в улыбке на словах, что ребенка нельзя подвергать физическому насилию, и закрыл книгу.

***

Взрослые пошли на кухню. Густав поплелся за ними, ему до жути приятно было идти: отмороженные ноги касались пола, который казался горячим, как будто ходили по раскаленным углям. В местечко, где по идее должны страдать, нужно заходить с мороза, тогда Ад покажется курортом. Виктория и Глэм не пили чай, лишь смотрели на сына в строгом костюме, держащего чашку чая по всем законам этикета, выставив мизинец и не смеющего хлюпать. Он делал это абсолютно бесшумно, как будто его здесь нет вовсе. Виктория села напротив подростка, она готова была вести допрос с пристрастием, даже стул развернула спинкой вперед и облокотилась об него. Глэм сел сбоку от сына, так садятся близкие друзья смотреть вместе телевизор. — Вы собираетесь играть роль злого и доброго полицейского? — Густав, приподняв бровь, прервал тишину первым. — Нет, ты не в участке. Пока что ты ничего плохого не сделал, — ответил отец. — Тогда почему я тут сижу? — Потому что ты хотел чай с лимоном после зимней стужи. На это Густаву нечего было ответить. Одним только выражением лица сообщил собеседнику что-то по типу «Ну здесь ты прав, конечно». Отпил ещё. — Проблема как раз-таки в том, что ты нихуя не делаешь, — Виктория вклинилась, ей не было дела до этих игр разума. Ей нужны внятные ответы здесь и сейчас. — Ты не убираешься по дому, когда подходит твоя очередь! Ты не выгребаешь снег, не выносишь мусор! Да блять, тарелку забывает за собой. В прошлой жизни Густава для такого были слуги. Зачем ему, человеку голубых кровей, выполнять позорную работу, портить руки? На вопрос «А зачем?» ему сказали: — Потому что это твой дом! Ди, ты же умный, почему мы должны объяснять очевидные вещи тебе, как дошколенку? Никаких же проблем же с этим раньше не было! — Если не убираться там, где ты живешь, то очень скоро обнаружишь себя в свинарнике, — лаконично и жестко отрезал Глэм. — Вот именно! Ты вот заделался белоручкой, а по итогу знаешь кто ты? — Вики пальцем оттянула нос кверху и хрюкнула. Густав нахмурился и сощурил глаза: — Это ваш дом. Если не хотите жить в свинарнике, всё в ваших руках. У женщины отвисла челюсть. После секунды замешательства она разъяренно встала, возвышаясь на подростком. Резкий подъем вызвал локальное землетрясение, чашечки на столе начали грохотать. Глэм придержал ту, что ближе к Вики, чтобы посуда не навернулась и не вылился чай. — Классно ты ПРИДУМАЛ. Ты не убираешься, зато остальные... И за собой, и за тобой, мелкий ты паразит!.. — гневалась Виктория. — Я убираюсь у себя в комнате. — Это твоя комната, Ди, — улыбка Глэм исчезла. — У тебя все права на неё. Никто не заходит в неё без твоего разрешения, но вместе с правами приходят обязанности. Кроме своей комнаты, Ди, я напомню тебе, что ты пользуешься остальной частью дома. Нашим гостям не нужно убираться, потому что они даже не ночуют здесь. Ты не гость, ты живешь здесь. Ты с Хэви ещё слишком малы, чтобы платить за коммунальные услуги, но вам вполне под силу помочь нам с мамой и сделать то, о чем вас просят. — А если я откажусь? — Густава не тронули разумные домыслы. Вики посмотрела на мужа, Глэм — на жену. Ноздри женщины раздувались. В округленных от бешенства глазах рыжей ведьмы читалось: «Я порву его нахуй!» Глэм опустил руку на плечо Вики, и та села вслед за столь простым легким движением. У мужчины всё было под контролем: — Ещё я напомню, Ди, что еду тебе готовят твои родители. Стирку и глажку одежды была также на наших плечах. У тебя зубки выросли, Ди… Значит, эти обязанности будут с этих пор на тебе. С завтрашнего утра я накрываю стол на трех человек, и так будет теперь всегда. — Глэм обернулся к жене: — Виктория, ты обещаешь соблюдать столь незамысловатый бойкот? Не просто на пару дней или недель, а навсегда… — Ещё бы! — Вики злорадно оскалилась. — Меньше мороки. И плевать, какие дела у тебя там и что некогда! Никто, кроме тебя этого больше не сделает, будешь ходить голодный и в вонючей одеже. Давно уже было пора так сделать, здоровый лоб вырос… — У нас открылись только сейчас глаза, Вики, — Глэм перевел колючие глаза на сына, — на то, что наш мальчик вырос.