Омут прошлого

Любовь Макарова

Мадам сегодня не в духе, это было ясно с самого начала: если уж она вот эдак решительно, размашисто, точно фельдфебель на плацу, расхаживает по салону, время от времени бросая гневные взгляды на полотеров, слишком уж засидевшихся клиентов, привратника и всех девок, — добра не жди. Прекрасные нимфы, обитательницы ее музыкального салона, прекрасно знали, все, до единой: в такие минуты лучше ей на глаза не показываться. Вот почему кучка девиц, шушукающихся о чем-то на диване посреди гостиной, едва завидев ее, мигом умолкла. Она же, не обратив на них ни малейшего внимания, прошла к себе в кабинет, захлопнула дверь и только тогда позволила себе чуть расслабиться. Она стянула перчатки, сняла шубу, бросила ее на спинку дивана и развязала ленты на капоре. В зеркало Любовь Васильевна Макарова давно уже предпочитала не смотреться лишний раз. Чего она там не видела? Страшную, сморщенную старуху, раскрашенную, точно молодая девица. Содержательницу борделя, стыдливо именуемого «Музыкальным салоном». Бывшую жрицу любви, некогда блиставшую вот в таком же «салоне». Клиенты в свое время нарадоваться не могли на нее. И куда только что делось, право слово? — Старая ты проститутка! — пробормотала она себе под нос, сняв капор и водрузив его на вешалку. — Мадам? — Потап, ее верный, как девки его называют, оруженосец заглянул в кабинет. — Там на кухню вино привезли, муку, яйца, — словом, все те припасы, которые заказывали. — Спасибо, Потап, — отозвалась она, — ты поди там, скажи кухарке, пусть все тщательно проверит. Я потом зайду. Там эти… вчерашние все разошлись уже, я надеюсь? — Только-только выпроводил, — сжав набалдашник трости, проговорил Потап. — Еле выставил! Праздник вроде бы прошел уже, а им все неймется, днем и ночью тут торчали бы. — Хорошо уж, ступай покуда. Да девкам скажи, пусть идут отдыхать. Вечером-то опять за работу. Поклонившись, Потап ушел, Любовь же уселась за стол. Сил уже совсем не осталось, с тоской подумала она, пора бы на покой. Ведь и денег у нее имеется предостаточно, за столько-то лет — скопила. Можно было бы купить себе уютный домик где-нибудь в глуши, завести хозяйство. Хотя, если подумать, то это следовало сделать уже давно… Тогда возможно, ей не пришлось бы коротать остаток дней в полном одиночестве. Она прикрыла глаза: сейчас бы впору встречать старость вместе с мужем, детьми или даже внуками, а не в компании публичных девок, которые ненавидят ее. Сама же Любовь… жалеет этих дур, оказавшихся волею случая на самом дне. Андрей Жадан покойный, помнится, попенял ей как-то, мол, как она может относиться столь безжалостно к своим подопечным (а в особенности к одной, совершенно случайно оказавшейся в этих стенах, и всеми силами старавшейся выбраться отсюда). — Неужели сама забыла, что пережила, Люба? — упрекнул он ее. Она мгновенно сникла, махнула рукой да и отпустила ту девицу с миром.

***

Нет, Люба не забыла ничего из того, что ей довелось пережить. И она, как и все эти дурехи, мечтала когда-то о любви и счастье. Да только получается так, что не всем оно выпадает, вот что. Она обхватила себя за плечи и крепко зажмурила глаза: как давно она не вспоминала о… нем. А вот теперь — только глаза стоит прикрыть, и будто наяву встает перед нею его лицо: смеющиеся светло-карие глаза, тонкие губы, которые тронула ласковая улыбка. Как он крепко обнимал ее! Как жарко целовал… А потом они, обнявшись, лежали, обдуваемые теплым летним ветерком: окно в ее спальне всегда было открыто. Он говорил, что они всегда будут вместе. — И мы с тобой будем счастливы, Любушка моя, вот увидишь! Она вздыхала, обнимала его, прижималась крепко и нежно целовала в щеку. Разумеется, так хотелось поверить в сказку, но… Немыслимо было даже и представить, чтобы благородный пан женился на простой мещанке, дочери кабатчика. Впрочем, милый уверял ее, что ему все нипочем. — Плевать на все! Повенчаемся и заживем счастливо, если отец меня и прогонит… Переживем! Ты только одно мне скажи: веришь мне? — Верю, любимый мой, верю! — грустно улыбаясь, отвечала ему Люба. Конечно, она не хотела его огорчать, но в глубине души чувствовала, сказка эта прекрасная рано или поздно окончится. Так и случилось. Его отец был тверд и категоричен. Он потребовал от Любы раз и навсегда порвать с ее возлюбленным, пригрозив, что пустит по миру и даже посадит в тюрьму и саму Любу, и ее отца. Он был богатым и влиятельным человеком, и Люба испугалась. Не за себя, а за своего батюшку и, конечно же, за того, кого обожала всем сердцем. Когда она объявила, что все кончено, он сначала убеждал ее одуматься, а потом, поняв, что она не отступит, обжег ее полным презрения и обиды взглядом, молча отвернулся и ушел навсегда. Пожалуй, в тот самый миг ее жизнь тоже закончилась. Ей было прекрасно известно, что он женился на девушке его круга, у них родились дети, и все сложилось как нельзя лучше. Люба была рада за него. Ей оставалось молиться лишь о том, чтобы он был счастлив. Когда они вновь встретились с ним через много-много лет, она просила его только об этом: быть счастливым и не вспоминать более о ней. То была случайная встреча, но Люба верила в судьбу, и знала, что скорее всего, все было предопределено… Но ей в его жизни места, разумеется, уже не было…

***

Встряхнув головой, мадам Макарова уселась поудобнее в своем кресле, взяла в руки газету, принесенную служанкой. С недавних пор она взяла в привычку читать по утрам свежие выпуски новостей, это ее развлекало. Она лениво пролистала страницы, сегодня у нее еще ко всему прочему и глаза разболелись (нет, все-таки пора продать эту чертову лавочку да и отправляться на покой) и вдруг уже на последней странице внимание ее привлекли строчки некролога в траурной рамке: «Декабря 24 дня сего года… скончался нежинский помещик Червинский Петр Иванович». Она выронила газету из рук и вновь крепко зажмурила глаза. Сердце вдруг словно замерло на мгновение, а потом вновь застучало часто-часто, так что ей даже стало душно. Она поднялась с кресла, прошлась по кабинету и заперла поплотнее дверь. Ни к чему, чтобы кто-нибудь вошел сюда сейчас. Мадам Макарова вновь взяла газету, и снова принялась читать, будто бы что-то могло измениться: «Скончался…». Ну, вот и все, промелькнуло у нее в голове. Теперь прошлое окончательно похоронено. Вместе с ним…

***

Дрожащими руками Люба продолжила протирать тарелки и стаканы, время от времени бросая взгляд на тяжелую дубовую дверь трактира. В ушах до сих пор звучал голос пана Червинского: — Была бы ты обычной канареечкой, девкой на одну ночь, я бы сыну и слова не сказал. Но ты рот разинула на кусок пожирнее, дрянь! В благородные пани метишь, потаскуха? — Прошу вас, пан, не оскорбляйте меня! — гордо вскинула голову она. — Много чести! — скривился Иван Львович. — Учти: дважды предупреждать не стану! Или ты немедленно оставляешь моего сына в покое, или я камня на камне от этого притона не оставлю, ясно? Не дай бог, узнаю, что Петька продолжает к тебе таскаться! По миру пущу и за решетку упрячу и тебя, и папашу твоего! Я не шучу, девка, запомни. — Я… я все поняла, Иван Львович, — прошептала она. — То-то же! Этот человек не привык бросать слова на ветер, Люба была в этом уверена. Ей стало по-настоящему страшно за своего отца, он ведь ни в чем не виноват! Да и Петя… Если подумать, ну что его ждет с нею рядом? Даже если он и решится пойти в открытую против отца, ничем хорошим это не закончится. Отец его оставит ни с чем, и он потеряет положение в обществе, уважение своих друзей. Она не может допустить этого! Пусть уж лучше сейчас им обоим будет больно, а потом… выстрадают. Он женится на порядочной и благородной девушке, а она… тоже найдет свое счастье. — У меня почти все готово! — с порога улыбнулся ей Петр. — Денег нам хватит, чтобы добраться до Варшавы. Там мы с тобой найдем небольшую уютную квартиру и… заживем! Ты понимаешь, Люба: ты и я! И никого больше! Он крепко прижал ее к гуди, и у Любы слезы брызнули из глаз: она поняла, что это — в последний раз. — Подожди… Подождите, Петр Иванович! — воскликнула она, пытаясь высвободиться. — Это еще что за «Петр Иванович» такой? — удивленно уставился он на нее. — Мне казалось, ты давно уж отучилась называть меня так. — Все изменилось нынче, — голос ее постепенно обретал твердость, — и… я никуда с вами не поеду. — Что? — во взгляде его промелькнула обида. — Не поеду! — твердо проговорила Люба. — И вообще… все кончено. Прости меня, но… я поняла: ты — не тот, с кем я буду счастлива. — Ты с ума сошла? — вскричал он, хватая ее при этом за руки. — Еще вчера ты клялась мне… — Вчера я не понимала, какую глупость совершаю! А сейчас я все осознала. Нам с тобой счастья не будет, сколь ты не старайся. Меня в твоем кругу не примут, да и от тебя все отвернутся. — Ну и наплевать! — рассмеялся он и вновь попытался ее обнять. — Меньше всего меня волнует, что станут болтать какие-то там… — А меня волнует! Я не смогу… Не смогу выйти в свет, войти в высшее общество, скажем, как ты мне обещал! И… на что мы будем жить? Неужто работать пойдешь? — она старалась, чтобы голос звучал презрительно и резко. — Это ты-то, кого в золотой колыбели качали, и кто небось до сей поры считает, что булки на деревьях растут! — Так ты… была со мной, только ради того, чтобы войти в высшее общество? — А для чего же?! Грязь и невежество мне и дома надоели! — Люба… — Ну, что ты хочешь еще от меня услышать? — закричала она. — Что я не люблю тебя больше? Изволь: я тебя больше не люблю! Он отшатнулся от нее, глаза его потемнели, а на щеках заиграли желваки: — Это твое последнее слово? Люба кивнула: — Да. — Что ж, я-то думал… А ты, оказывается… Дрянь! Резко развернувшись, он вышел, громко хлопнув дверью, а Люба упала на колени и разрыдалась, закрыв лицо ладонями. Она хотела сказать ему вовсе не то! Больше всего ей хотелось броситься ему на шею, заверить в вечной любви и преданности, но… Она приняла решение, и что сделано, то сделано. Поначалу Люба думала, что он может вернуться, но он не пришел. Впрочем, зная его вспыльчивый и чересчур обидчивый нрав, это вовсе не удивительно. Неделю Люба ходила сама не своя, ей было тяжело скрывать от своего отца, как ей плохо. Он мог начать расспросы, а этого ей хотелось меньше всего. А еще через пару недель Люба поняла, что Петр не навовсе ушел от нее. Он оставил ей память о себе. Самую лучшую, о какой только можно мечтать. Она принялась изо всех сил думать, как же теперь быть, и тут отец объявил, что нашел ей жениха. — Сосед наш, — объяснил отец, — хозяин лавки, кожей торгует. Лука Лукич — хороший человек. Люба похолодела: сосед был едва ли не старше отца, но тем не менее никогда не был женат. Он был чрезвычайно набожен, считал всех женщин сосредоточием греха и разврата. Впрочем, он заявил отцу, что ежели невеста чиста и целомудренна, то он согласен. Ему, как ни крути, нужна была хозяйка в доме, потому что одному становилось все труднее управляться. А отцу нужны были деньги; трактир в последнее время приносил небольшой доход. Люба понадеялась на мудрость и понимание Луки Лукича, все-таки он уже взрослый человек, в солидных летах, не может же он не пожалеть ее. Он разорвал помолвку в тот же день, когда она поговорила с ним начистоту и поведала, что у нее был жених, они должны были обвенчаться тайно, но… увы, ничего не вышло. — Так ты… с ним была? — сурово взглянул на Любу несостоявшийся муж. Она обреченно кивнула. — Ясно… — он скривился, будто от удушающего смрада. — Ах ты тварь бессовестная! — отец грубо схватил ее за шиворот, швырнул на лавку и принялся стегать со всей силы кожаным ремнем по спине и по бокам. — Кто это?! Кто он, говори, дрянь! Застрелю этого поганца, собаками затравлю! Мишка-булочник, да? Он давно уже слюни на тебя пускает! — Нет, нет, нет! — плакала Люба, закрывая лицо руками. Отец поднял, встряхнул словно грушу и принялся бить по лицу. — Я тебе покажу, потаскуха! Будешь знать, как родного отца позорить перед всем светом! Когда он выдохся, оттолкнул от себя Любу, она упала на пол, свернулась калачиком, тихо всхлипывая. — Пошла вон из моего дома! Вся избитая, Люба подняла на него заплаканные глаза: — Но… куда же я, батюшка? Смилуйтесь! — К хахалю своему иди, — отрезал отец, — а мне порченные потаскухи в доме не нужны. А коли не примет он тебя, так хоть под забором сдохни! Она ушла из дома в чем была: в одном платье и переднике… Отец даже не дал ей собрать вещи. Целый день она бродила по городу, пыталась найти себе хоть какую-нибудь работу. Ее никуда не брали, думали, видно, что она больна или пьяна. К вечеру она почувствовала внизу живота резкую боль и, скорчившись от нестерпимой муки, упала прямо на камни мостовой. В себя Люба пришла в каком-то подвале. Она лежала на узком топчане, а рядом сидела сухонькая старушонка и быстро-быстро перебирала деревянные четки. — Очнулась, сердешная! — удовлетворенно кивнула она и поднесла к губам Любы ковш. — Пей! Люба послушно проглотила какое-то варево, пахнущее сеном. — Где… я? Что со мною? — тихо спросила она. — Скинула ты, — покачала головой старуха. — Я уж боялась, что не выживешь. Люба глубоко вздохнула: выходит, не будет у нее сына или дочери… Не возьмет она дитя на руки, не узнает в нем милых черт… — А вы… кто? — Явдохой люди кличут, — улыбнулась старуха. — Лечу вот… помогаю тем, кто помощи просит. А тебя сюда внучок мой принес, нашел на улице всю в крови. Ну, лежи покуда. Через несколько дней Любе сделалось легче, она пошла на поправку. Когда смогла вставать, принялась помогать старухе, убирала ее лачугу, стирала, готовила. Иногда, по вечерам к Явдохе приходили люди, просили у нее средство от каких-либо хворей. Две девицы зашли раз за настоем, чтобы плод вытравить, а еще одной потребовался приворот на какого-то неведомого Илько-изменщика… Внучка, как его Явдоха называла, звали Петром (какая ирония!). Был он невысокого роста, но довольно-таки миловидным юношей с красивыми темными глазами. Он приезжал пару раз в неделю, привозил какие-то мешки, потом пропадал, а за мешками наведывались незнакомые люди. Несколько раз Петр заводил разговор с Любой, жалел ее. Потом пригласил прогуляться по улицам, затем — они несколько раз посетили трактир на соседней улице. В том трактире можно было взять в наем тесную грязную комнатушку наверху… — Так я и думал, что ты — сущее сокровище! — восхищенно проговорил он, вставая с койки, застеленной серой, застиранной простыней. — А что, бабка Явдоха, — объявил он старухе, когда они вернулись в ее подвал, — не пора ли нам кралю эту к делу приставить? Она уже окрепла… — Что же, — оглядела ее Явдоха, — коли так — с богом! Сведи ее завтра. — Куда? — не поняла Люба. — В хорошее место, — хохотнул Петр, — у тебя ж документов-то никаких? Ну вот, а там… по желтому билету, словом, жить станешь. Да не трусь ты! — он хлопнул ее по плечу. — Работа как работа. Там тихо, спокойно. Да и я захаживать стану, навещать тебя. Ты мне дюже глянулась, вот что! Горячая ты, такую так просто не забудешь! На другой день, глотая слезы, Люба поплелась за своим «благодетелем» в публичный дом. Мадам, полная шатенка с накладными рыжими буклями, придирчиво осмотрела ее, велела на другой же день показаться доктору, а потом выделила ей каморку, похожую на ту, куда давеча отвел ее кот, Явдохин «внучок», и велела приступать к работе немедленно. Люба привыкла со временем. Ей было совершенно безразлично, кто ей пользуется и как… Один раз нелегкая занесла в бордель ту сволочь, пана Шефера. Он тоже пришел в восторг и забрал Любу оттуда. Заплатил, как он всегда подчеркивал, уйму денег! Купил ее в личное пользование. Поначалу она, дура, обрадовалась. Но потом ей не раз хотелось вернуться обратно в убогий бордель, только бы не терпеть рядом с собой Шефера. Он прилюдно унижал ее, называл своей вещью, мог овладеть ею где вздумается: хоть в гостиной, хоть в передней, хоть в детской. Не стеснялся при этом ни жены, ни дочери, которая была еще совсем крошкой… Он полюбил ставить ее на кон в карточной игре, а потом смотрел, как счастливчик, выигравший у него, «берет свой трофей». Хуже всего было то, что имение Шефера оказалось по соседству с имением семейства Червинских. И один раз Шефер позвал Петра Ивановича с супругой к себе в гости. Люба не знала, куда деться со стыда, когда ее «хозяин» при всех обнимал ее и чуть ли не под юбку лез. Встречаться взглядом с Петром было и вовсе невыносимо! Когда же Шефер возил ее с собой по игорным домам, она молилась про себя об одном: чтобы Петр не приехал туда скоротать вечер и не увидел ее позора. Пару раз, правда, она все же замечала его, но он старательно делал вид, что видит ее в первый раз в жизни. Одно радовало: когда Шефер пресытился ею, он не поскупился. Щедро отплатил за годы мучений, теперь она, пожалуй, могла бы начать новую жизнь… Перед тем, как уехать из Нежина, она все же встретилась с Петром Червинским. Случайно увидела его на улице, около гостиницы, и окликнула. Если бы можно было все вернуть назад, она, наверное, поступила бы иначе. Ни за что не отказалась бы от него. Все это время она жила и мучилась одним вопросом: не совершила ли она самую ужасную ошибку в своей жизни. Не зря ли она отказалась от него тогда, пошла на поводу у его отца, подчинилась его воле? — Ты должна была мне все рассказать, — грустно усмехнулся Петр. — Не решать и за меня, и за себя. — Наверное, — вздохнула она. — Но какой толк теперь говорить об этом. — Я был бы счастлив! — воскликнул он. — Наверное. Но теперь я уже об этом не узнаю… — Но разве сейчас ты несчастлив? — спросила она. — Ведь у тебя все сложилось: ты женат на женщине, достойной тебя, и у вас есть все, чем вы должны обладать по праву рождения. Скажи, разве этого мало? — Если так посмотреть, — он пожал плечами, — то… пожалуй, да, счастлив. — Я очень хочу, чтобы так и было! — в последний раз она взяла его за руку, взглянула ему в глаза. — Прощай, Люба, — вздохнул он, — пусть и твоя жизнь будет… — Да что уж теперь говорить о моей жизни! Прощай же, Петя! Ей безумно хотелось поцеловать его на прощание, но она так и не осмелилась. Вскоре она вернулась в Киев и стала Мадам Макаровой. Хозяйкой музыкального салона для самых изысканных и взыскательных клиентов. Девицы боялись, ненавидели и одновременно побаивались, но и уважали ее. Она, конечно, обдирала их, как липок, а что делать? Ей надо было отстегивать околоточному, чтобы прикрывал, если что, от полиции, а коли возникала нужда, то и порядок наводил. Иной раз подвыпившие гости бог весть, что могут учудить. Еще, конечно, надо было платить аренду, ну и прибыль, не в убыток же работать. Но все же она по-своему даже любила их всех, знала, что выбраться им из этой ямы, увы, было уже не суждено… Так что оставалось научить их хоть как-нибудь смириться с положением. Впрочем, и чудеса случаются, взять хоть вон ту, которую забрал Жадан. Видно, в рубашке родилась, счастливица…

***

На заснеженном кладбище было тихо. Любовь Васильевна добралась сюда уже ближе к обеду. Она даже не стала заезжать в Нежин, в гостинице можно устроиться и позже, не убежит. Первым делом она поехала сюда. Теперь же оставалось последнее: найти то, что было ей так нужно, и зачем она и проделала весь этот долгий путь. Любовь Васильевна усмехнулась, вспомнив, как обрадовались девки, когда узнали, что ее не будет несколько дней. И как вытянулось лицо Потапа, когда она объявила о своем отъезде. Раньше она никогда не позволяла себе отлучаться надолго. Ей удивительно повезло, потому что не пришлось лазить по сугробам, рассматривая каждый крест, каждое надгробие. Она прошла всю главную аллею, затем, точно по наитию, взяла чуть вправо и тут же метнулась в сторону, укрылась за чьим-то высоким надгробием, припорошенным снегом. Отсюда было хорошо видно свежую могилу: деревянный крест и холмик, укрытый лапником. Рядом с могилой, спиной к Макаровой, стояла стройная, молодая женщина, одетая в траур, а рядом с ней — двое детей, притихших и немного испуганных. Чуть поодаль от них стоял одетый в овчинный тулуп мужчина. Женщина кивнула ему, сказала что-то детям, те послушно подошли к мужчине, а он взял их за руки и повел по дорожке, ведущей к выходу. Время от времени они оглядывались, а женщина, кивнув, махнула им рукой. Сама же она осталась стоять, все так же молча и неподвижно. Несколько раз она проводила рукой, затянутой в черную перчатку, по табличке на кресте, будто читала по слогам написанное там имя… Люба уже замерзла, а та все не уходила. Наконец она достала из кармана шубы платок, вытерла глаза, перекрестилась и медленно побрела к выходу. Любовь Васильевна дождалась, пока женщина скрылась из виду, и приблизилась к могиле. Все верно, она не ошиблась… Это — его последнее пристанище. Вот и все, что осталось: деревянный крест да эта вот табличка с именем. Быстро оглянувшись вокруг, словно она собиралась что-то украсть, Любовь Васильевна достала черную траурную ленту и повязала ее на крест. После, перекрестившись и поклонившись, она заспешила обратно. Родственники ведь могли вернуться, а ей вовсе не хотелось объясняться с ними, кто она да откуда. Кто уж там была эта женщина: дочь, невестка с внуками или же, мало ли, чего на свете не бывает, вдова? Ведь он мог овдоветь и жениться вторично… И дети… Его дети… Как им, должно быть, сейчас тяжело и больно. Любовь Васильевна понимала их, как никто.

***

Лариса Червинская, придя на другой день на могилу мужа (все девять дней, что прошли со дня его смерти, она приходила сюда почти ежедневно), с удивлением заметила траурную ленту на кресте. Она твердо помнила, что вчера ее не было, и она ее не приносила… Должно быть, кто-нибудь из соседей, решила она, или же Александр Васильевич Дорошенко, он как раз заезжал вчера в Червинку.