Омут прошлого

Наталья Александровна Дорошенко

За окном сгущались сумерки, поэтому игуменья Григория и попросила одну из послушниц принести еще свечей. Она намеревалась закончить разбирать бумаги и привести наконец в порядок все записи, касающиеся приюта. Конечно, никто ее, что называется, не неволил, но ей все равно не хотелось, чтобы те щедрые и благородные господа, присылающие пожертвования бедным сиротам, могли хоть в чем-нибудь упрекнуть ее. Поэтому-то она и занималась этой работой сама: составляла подробные отчеты и аккуратно, точно в срок отправляла их благотворителями и меценатам. Да, теперь у них, как говорится, всего вдоволь, и не приходится думать, чем кормить детей, и как они, бедняжки, перенесут зиму, ежели у них так мало дров. А ведь поначалу никто не верил в то, что из этой затеи выйдет толк. Ей прямо говорили, что не стоит даже пытаться, надо оставить все как есть: помогать нуждающимся по мере сил, и только. На все воля Божия… Но она не могла смириться с подобными положением. Кажется, только она и верила в удачу, и вот — наконец-то судьба ей улыбнулась. Тогда еще инокиня Григория радовалась: ведь если в ее жизни и произошло что-то по-настоящему важное, то вот оно! Она станет нужной и полезной людям, поможет тем, кто действительно нуждается в ее помощи. На этот раз у нее получится! И ей не придется больше так горько сожалеть о прошлом…

***

Если бы тогда, двадцать лет тому назад, ей, Наталье Александровне Дорошенко, дочери одного из богатейших людей в нежинском уезде, юной красавице, мечтавшей о счастье и любви, кто-нибудь сказал, что настоящую судьбу свою она найдет здесь, в стенах монастыря, она не поверила бы и рассмеялась бы в лицо этому провидцу. Она росла ни в чем не зная нужды: любимая дочь своего батюшки, любящая своего брата сестра, верная подруга и безумно влюбленная в своего жениха женщина, — и весь мир, казалось, ей улыбался. Натали верила, что впереди у нее такая же безоблачная и светлая жизнь. Детство ее было беспечным и веселым, они с Николя всегда и во всем поддерживали друг друга; брат придумывал новые игры и проказы, а после всегда покрывал сестру перед отцом. Впрочем, отец и без того никогда на нее не сердился… Когда Натали приехала тем вечером на праздник в честь героев войны, который устроила Лидди Шефер, и встретилась там с Григорием Червинским, то сразу же поняла, что эта встреча изменит ее жизнь навсегда. Алеша Косач, лучший друг Николя, всегда был для нее другом и не более того. Хотя он не раз и не два объяснялся ей в любви и заверял, что до конца дней своих будет любить ее и хранить ей верность. Перед отъездом в действующую армию он, помнится, нанес ей визит и просил молиться за него. — Надеюсь, — пылко проговорил он, сжимая ее руку, — что вы… однажды смилуетесь над бедным моим сердцем. — Храни вас Господь, Алексей Федорович! — Натали перекрестила его и поцеловала в щеку. К сожалению, большего она не могла сделать. Да, он ей был дорог, они провели вместе все детство, он часто бывал у них в доме, но… Разве это любовь? — И чего тебе надобно, — недоумевал Николя, — Лешка ведь наилучшая партия, которую ты здесь можешь встретить! — Ах, Николя, — покачала головой Натали, — право, я не знаю, что тебе и сказать. Понимаю, тебе хотелось бы устроить счастье друга и мое, но… Нет у меня ничего на сердце. Знать, не он моя судьба, что же я могу поделать? — И то правда, — поддержал ее отец. — Раз молчит сердце, то к чему пустые разговоры? А ты не грусти, пташечка моя, — он ласково погладил ее по голове, — придет твой черед. От судьбы-то не убежишь, как народ говорит. И вот, стоило Григорию Петровичу поцеловать ей руку, сказать пару, казалось бы, совсем незначащих фраз, как у Натали затрепетало сердце. Да, она сразу поняла: вот она, ее судьба! Он смотрел на нее так, точно видел насквозь, а от его улыбки сердце так и таяло. Натали поняла, что больше ни один мужчина в мире не сможет вызвать у нее такого чувства. Она хотела всю оставшуюся жизнь посвятить ему, быть рядом, стать надежной спутницей его жизни, примерной женой и матерью его детей. Поначалу все складывалось так, как она себе и намечтала: раньше всего Алеша попросил у нее прощения за то, что больше не может быть ее рыцарем. Дескать, он встретил и полюбил другую девушку, и она, та загадочная незнакомка, навек завладела его сердцем. Потом выяснилось, что любовью всей его жизни стала Китти — крепостная Червинских, воспитанница матери Григория Петровича. Натали, честно признаться, была изумлена до крайности, когда впервые увидела эту девушку. Кто бы мог подумать: простую крестьянку пани Червинская воспитала как настоящую барышню, будто та была ей если не дочерью, то ближайшей родственницей. Она была рада и за Алешу, и за Китти, а самое главное — ее сердце было отныне совершенно свободно, и Натали всецело отдалась той страсти, что завладела ею. Днем и ночью она думала и грезила лишь о герое своих девичьих снов: о статном красавце-офицере с обольстительной улыбкой и выразительным взглядом синих глаз. Он приглашал ее вместе с отцом в гости, на обед, наносил визиты чуть ли не ежедневно, был так вежлив и галантен, что Натали всякий раз была сама не своя. Ночами она подолгу не могла заснуть, ворочалась с боку на бок и мечтала о том, что однажды все же признается ей в своих чувствах. Натали не ошиблась: глаза его не могли лгать! Он явно не равнодушен к ней.

***

Игуменья Григория отложила перо, закрыла тетрадь и потянулась: все же, наверное, на сегодня хватит. Спину уже ломит, да и глаза устали… Кроме того, нужно еще наведаться в спальни, проверить, как там дела. Детям ведь частенько бывает страшно в темноте, и поэтому нужно побыть с ними, посидеть рядом, чтобы они знали: рядом с ними есть человек, который защитит их, если нужно, ото всего плохого. Когда-то давно маленькая Натали Дорошенко тоже боялась темноты, и отец всякий раз укутывал ее одеялом, крестил и сидел рядом, пока она не начинала засыпать. Рядом с ним было так тепло и спокойно, и ей всегда снились хорошие сны. Правда, Николя иногда пробирался к ней вечером, и начинал рассказывать страшные истории про упырей, которые якобы влезут в окно, если они заснут. Она дрожала от страха, но брат уверял, что вместе они смогут их одолеть. — Если что, — серьезно говорил он, — я заступлюсь за тебя! — Ну, раз так… — Натали еле сдерживалась, чтобы не завизжать от страха и не расплакаться. Если отец узнавал об этих выходках Николя, всякий раз ругал его за то, что он пугает сестру. Осталась еще корреспонденция, которую принесли сегодня вечером, а потом — проведать малышей, помолиться да и ложиться спать. Игуменья взяла письма, бегло просмотрела их: письмо от пани Платоновой, женщины, которая осталась на белом свете совсем одна, потеряв всех близких, и теперь просила принять ее в обитель. Что ж, завтра же стоит написать ей, что здесь несчастную ждут и постараются по возможности помочь. Второе письмо было от одного из благотворителей, пана Борисенко. Он просил досточтимую игуменью принять в приют бедную сироту, оставшуюся без родителей. Игуменья Григория вздохнула: третий раз за последние пять лет. Право слово, ей не жалко места, и она готова принять всех сирот на свете, но… Впрочем, она не в праве осуждать кого бы то ни было. Видимо, таким образом господин Борисенко надеется искупить свою вину перед Господом. Что ж, Господь ему и судья, коли так. Взяв в руки третий конверт, она вздрогнула, узнав руку пани Червинской.

***

Когда-то, когда сестра Григория, преисполненная решимости создать детский приют, пришла с этим к настоятельнице монастыря, матушке Серафиме, та целиком и полностью ее поддержала. Но увы, одними словами да намерениями ничего не сделаешь, поэтому сестрам пришлось, что называется, помыкаться, дабы все получилось. Много месяцев они обивали пороги господина губернатора, писали прошения, но ответ был один: надо подождать, поскольку сейчас денег в губернаторской казне недостаточно. Матушка Серафима предложила обратиться к жителям губернии, дабы они помогли, кто чем может. Сестра Григория тогда написала отцу и брату, попросила помощи у них, ведь все свое состояние, бывшее приданое, она и так уже отдала монастырю. Отец ответил быстро и прислал денег, и при этом, гораздо больше, нежели можно было рассчитывать. А еще через пару месяцев матушка Серафима вызвала ее к себе и со слезами радости на глазах сообщила, что Господь благословил их начинание, теперь все обязательно получится, и приюту быть. — Вы хотите сказать, матушка… — с затаенной радостью произнесла сестра Григория. — Да, дочь моя, да! Мы получили весьма внушительную сумму, и теперь… Господь да не оставит всех этих добрых и великодушных людей! — Кто это? — спросила сестра Григория. — Или они не назвались? — Пан Червинский из нежинского уезда. Кажется, ваш земляк, дочь моя? — Петр Иванович? — удивилась сестра Григория. В самом деле, от бывшего своего свекра она меньше всего готова была ожидать подобного широкого жеста. Во-первых, ей было известно, что он уехал за границу, ну а во-вторых, прежде он не отличался такой щедростью. Григ всегда говорил, что отец его слишком уж прижимист. Да и от самого Петра Ивановича она слышала не раз и не два, что у него де не богадельня, и потому раздавать в долг каждому встречному и поперечному он не намерен. Что ж, раз так — спасибо ему, подумала она. Потом пожертвования от Петра Ивановича стали приходить ежегодно, несколько раз он писал ей, уверяя, что де приют их может всегда на него рассчитывать, поскольку ее, «дорогую Наталью Александровну», он считает фактически своей родной дочерью. Она понимала, что скорее всего, то, что произошло, наверняка оставило в душе Петра Ивановича неизгладимый след, и это заставило его изменить кое-какие свои принципы. Может быть, он, как и сама Натали, также чувствует вину свою за все случившееся… А кроме того, у него, как ей стало известно, родились дети, и это также наложило свой отпечаток. После смерти Петра Ивановича, согласно его завещанию, приют получил целых пять тысяч рублей. И после пожертвования в приют приходили так же регулярно и аккуратно: вдова Петра Ивановича не оставила их. Она говорила, что такова воля ее покойного супруга, ну и помимо всего прочего, раз несчастные дети нуждаются, а она может помочь — грех пройти мимо. Игуменья Григория знала, что ее отец в последние годы сблизился с семейством Червинских. Собственно, их семьи с давних пор связывали дружеские отношения, но теперь, когда она сама здесь, а Николя со своей семьей живет во Франции, отец остался совсем один. А общество старого друга помогало ему не чувствовать себя одиноким. Младшие же дети Петра Ивановича стали отрадой не только своим родителям, но и отцу Натали. Он крестил их, часто навещал, дарил подарки и вообще души в них не чаял.

***

Игуменья прочитала письмо, быстро встала из-за стола и, быстро перекрестившись, направилась к двери. Ей необходимо сию же минуту навестить своего духовника, дабы он благословил ее на дальний путь. Ей нужно как можно скорее ехать в Нежин к отцу. Пани Червинская написала, что Александру Васильевичу очень плохо. Натали знала, что отец болен, в конце концов ему уже немало лет, а в последнее время недуг все сильнее и сильнее стал донимать его. Он уже несколько месяцев не вставал с постели, боли в ногах и руках донимали его ежедневно и еженощно, и доктора лишь разводили руками. Натали лично отправила к отцу сестру милосердия из монастырской больницы, написала брату, чтобы он приехал как можно скорее, иначе рискует попросту не успеть проститься… Лариса Червинская также навещала его практически ежедневно, выписывала лекарства из-за границы, и всячески поддерживала, за что Натали была ей бесконечно благодарна. Она заглянула в детские спальни, удостоверилась, что все в полном порядке, благословила своих милых подопечных, еще раз предупредила сестер следить за порядком как и следует и направилась к себе. В дорогу она собралась быстро: в сущности, требовалось только надеть теплый плащ и — можно отправляться. — Господи, помоги мне! — прошептала она, усаживаясь в коляску. Уже завтра она будет в Нежине. Так странно, подумалось вдруг, впору было бы сказать: «Отправляюсь домой», — но… теперь это не так. Ее дом нынче здесь, в монастыре. Но ведь и там — тоже ее место. Ее прошлое, с которым она неразрывно связана.

***

Когда Петр Иванович Червинский приехал к отцу просить руки Натали для своего сына, она почувствовала, что сердце вот-вот из груди выпрыгнет. — И… что вы ответили, папенька? — спросила она. — Ну конечно же, «нет»! — развел руками отец. — Как? — Да разве могу я сам такие решения принимать? — усмехнулся он. — Вот — к тебе за ответом пришел. Конечно, лучше Григория жениха во всем уезде не найдешь: и богат, и собой хорош, и вояка славный. От этого брака выиграют обе стороны. Ну так что мне ответить-то Петру Ивановичу? Ты согласна? — Да! — выдохнула она, чувствуя, как жарко стало вдруг щекам — А может, — лукаво прищурился отец, — помучаем немного твоего кавалера, а? Пойду и скажу Петру Ивановичу, чтобы приехал за ответом через неделю. — Папенька! — воскликнула она. — Да как же это… Разве ж можно с хорошими людьми подобное учинять? Извольте сейчас же проводить меня к Петру Ивановичу и… Отец рассмеялся и взял ее под руку: — Ну, коли так, идем, не будем заставлять себя ждать! Собственно, на том сговор и состоялся, и закипела подготовка к свадьбе. Натали казалось, что она будто бы летает над землей, а не ходит. Она считала дни до свадьбы, мечтала о том, как они заживут с Григорием своим домом, и как все у них будет прекрасно и безоблачно. Увы, сказка очень быстро обернулась далеко не самой радужной былью. Все началось с того дня, когда Натали уже перед самой свадьбой, буквально за пару дней, проводила последнюю примерку подвенечного платья. Модистка заботливо поправляла кружева на платье, Натали с восторгом рассматривала себя в зеркале, которое держала перед ней горничная Орыся. Вдруг в раскрытое настежь окно влетел невесть откуда взявшийся черный ворон, напугав всех до полусмерти. Натали испуганно вскрикнула, а Орыся выронила зеркало, и оно тут же разбилось вдребезги. Более страшной приметы и вообразить себе трудно! Натали проплакала весь день, ни Николя, ни отец, наперебой убеждавшие ее, что все это глупые суеверия, не могли ее переубедить. Она немного успокоилась, но все равно, предчувствие чего-то неотвратимого и нехорошего не отпускало ее. Свадьба Натали и Григория Червинского закончилась трагедией. Анна Львовна скончалась прямо посреди празднества, стоило ей только увидеть среди гостей молодую любовницу своего собственного мужа, актрису нежинского театра. Григорий устроил ужасный скандал, ударил своего отца по лицу, но разумеется, это уже не могло вернуть к жизни несчастную Анну Львовну. Поначалу, когда Натали только-только познакомилась с Червинскими, ей показалось, что это — столь же крепкая и любящая семья, как и они с отцом и Николя. Анна Львовна была приветливой и ласковой, Петр Иванович — вежливым и деликатным, ну а Григ — тут и вовсе говорить не приходится! Он благороден, прекрасно воспитан, обходителен и безупречен во всех отношениях. Но на самом деле оказалось, что супруги Червинские не просто друг друга не любят, они буквально терпеть друг друга не могут. Ко дню свадьбы они, видимо, окончательно рассорились, потому что во время праздничного ужина Петр Иванович ни разу не взглянул на свою жену и ни слова ей не сказал. А она время от времени лишь бросала в его сторону возмущенные взгляды, явно изо всех сил стараясь сдержаться и не наговорить лишнего. Натали вспомнила, как за несколько недель до этого, вскоре после помолвки, они с Григом встретили Петра Ивановича в театре в обществе молодой актрисы. Натали сделала вид, что ничего не поняла, хотя, разумеется, надо быть слепым и глухим, чтобы ни о чем не догадаться. Она, конечно, слышала, что мужчины иной раз заводят на стороне интрижки, но никогда не думала, что увидит подобное воочию, да еще в без пяти минут своей собственной семье… И словно мало было смерти Анны Львовны, как Григ исчез из дома, отправившись в погоню за Китти, которая сбежала с Алексеем Косачем. Тот решил выкрасть свою зазнобу, раз Червинские не дали согласия на его брак… Натали осталась одна в пустом доме, погруженным в траур, и не находила себе места. После похорон в доме стояла все та же гнетущая тишина, и деться от этого было некуда. Натали не чувствовала себя тут хозяйкой, потому что муж ее целыми днями сидел в курительной комнате, свекор, если бывал дома, не выходил из кабинета, а она была вынуждена сидеть у себя в спальне в обществе одной Орыси. Не успели пройти поминки на девятый день после смерти Анны Львовны, как умер Алеша Косач. Он был найден мертвым на старой заброшенной мельнице. За день до этого он вызвал Грига на дуэль, обвинив в того в дезертирстве и краже орденов. Тогда ему никто не поверил… — Как же все это надоело мне! — вздохнул тогда Григ. — Все несчастья… Уехать бы, а? — А что, — неожиданно поддержал его Петр Иванович, — и поезжайте. В Париж, скажем… — Но мы ведь в трауре, — робко проговорила Натали. — Да пустяки, — махнул рукой свекор, — тихо уедете, тихо приедете. — И правда, Натали! — улыбнулся ей Григ. Конечно она согласилась, и те два месяца, что они провели в Париже показались поистине волшебными. Будто бы и не было всех ужасов, которые им довелось пережить. Они наслаждались обществом друг друга, и у Натали всякий раз сладко замирало сердце, когда муж принимался целовать и ласкать ее. Вот оно, настоящее счастье, думала она, отдавая ему всю свою любовь и нежность. Возвращение домой оказалось совершенно безрадостным. Во-первых, у них с мужем быстро кончились все деньги, так что она даже и не поняла, куда они с Григом могли их потратить. Во-вторых, мужа все чаще стала донимать рана, полученная на войне. Нога у него болела нещадно, и он, страдая от невыносимой муки, спасался опиумными трубками, что беспокоило Натали нешуточно. В-третьих же, вернувшись в Червинку они обнаружили, что Петр Иванович распорядился снять траур и (честно говоря, это уж и вовсе возмутительно) привел в дом свою любовницу. Ту самую, из-за которой и произошел тот скандал. При этом он, казалось, нимало не смущался и представил им с Григорием эту женщину как ни в чем ни бывало. Она ждала их в гостиной. — Вот, дорогая, — улыбнулся он, пропуская вперед себя в гостиную Натали с мужем, — принимай гостей! — Григорий Петрович, Наталья Александровна, — смущаясь, проговорила та, — мы с Петром Ивановичем с превеликим нетерпением ждали вашего возвращения. Не утомились ли вы с дороги? — Это что же, — усмехнулся Григорий, — я теперь гость в своем же доме? — Ну, это всего лишь фигура речи, — отозвался Петр Иванович. — Как ты посмел, — процедил Григорий, шагнув к отцу и сжав при этом кулаки, — притащить в дом эту… — За языком следи! — оборвал его Петр Иванович. — Лариса Викторовна теперь моя жена. — Жена? — хмыкнул Григ. — Да. И это — мой дом, понятно? И потому мое слово здесь закон! — Вот что, — повернулся Григорий к Ларисе Викторовне, — подите-ка вон отсюда! Как у вас наглости-то хватило явиться сюда и стать приживалкой в этом доме. Где еще совсем недавно жила другая женщина, которая была лучше и чище вас! А вы ее убили! Петр Иванович взял Ларису за руку, но она, тихо всхлипнув, отдернула руку и выбежала из комнаты. — Слушай-ка, ты! — напустился Петр Иванович на сына. — Господа, я… я прошу вас! — испуганно переводила взгляд с одного на другого Натали. — Натали, — повернулся к ней муж, — идите наверх и займитесь нашими вещами. — Но я прошу тебя… — Натали, это я прошу! Пожалуйста!. Она ушла, оставив их одних, и потом только и делала, что прислушивалась к крикам, судя по всему, ссора у отца и сына вышла крупной. На другой день Лариса все же уехала из Червинки, хотя накануне вечером Натали сама слышала, как Петр Иванович уговаривал ее остаться. Григ уже уснул, утомившись с дороги, а она спустилась вниз, потому что ей не спалось, на душе было как-то неспокойно. — Я не хочу, чтобы вы из-за меня ругались с ним, Петр Иванович! — Натали застыла за дверью гостиной, ей не хотелось, чтобы ее заметили. — Если ему что-то не нравится, то пусть и убирается отсюда на все четыре стороны. Это мой дом, Лариса. А значит, и твой тоже. Я никого здесь силой не держу, не нравится им — вот бог, вот порог, пусть катятся куда угодно. — Вы же сами понимаете, что так нельзя! — Хватит, дорогая, я прошу тебя! Не хочу больше говорить о… Ну, что такое? Что с тобою опять? Натали, услышав чуть ли не впервые подобные ласковые и нежные нотки в голосе свекра, осторожно заглянула в щель меж чуть приоткрытыми дверями. Петр Иванович сидел на диване, обнимая Ларису за плечи, он гладил ее по волосам, повторяя: — Перестань, прошу тебя, Лариса, ну не надо плакать. Я же с тобой, я тебя люблю и никому, ты слышишь, никому не дам в обиду. Вот увидишь… Натали на цыпочках отошла от двери и направилась к себе. Может быть, подумала она, им всем стоит успокоиться, переждать какое-то время, а потом… они станут все одной семьей? Ведь так всем будет лучше! Оставалось только убедить в этом мужа, но она дала себе зарок попытаться. Кто знает, может быть, в ее силах сплотить семью… К несчастью, у Натали ничего не получилось, и семья распалась окончательно. Петр Иванович с новой женой уехали во Францию, Григ же оставшись в Червинке за хозяина окончательно отдалился от Натали. Он целыми днями был занят делами поместья, но у него, судя по всему, ничего не получалось. Крестьяне чуть было не подняли бунт, кричали, что устали от его самодурства и грозили взяться за вилы. И если в Червинке бунт удалось подавить, что называется, в зародыше, то Лидди Шефер погибла, ее собственные крестьяне попросту сожгли заживо. Так страшно Натали еще никогда не было, а ведь она в ту пору только-только узнала о том, что станет матерью. — Все будет славно, — утешала ее, как могла, кухарка Павлина. — Все наладится. Ведь дело-то в том, что Григорию Петровичу надобно сейчас показать себя как справного пана. А это нелегко… Вот вы и помогите ему. Натали старалась изо всех сил, но помощь ее будто бы и вовсе была не нужна мужу. Кроме того, боль в ноге стала у него просто невыносимой. Морфин ему уже и не помогал, да тут еще он закончился, а раздобыть еще не получилось, у аптекаря кончились запасы. Григ снова принялся за опий, и это вредило ему. Он делался будто сам не свой, кричал, что видит каких-то призраков, которые не уходят, смотрят на него… В отчаянии Натали сожгла все опиумные трубки в печке, а муж, узнав об этом, набросился на нее с кулаками: — Какое право ты имеешь трогать мои вещи?! Где они, Натали, где? — Григ, перестань, — заплакала она, — ты посмотри только, во что тебя превратил этот опий! — Где они? — Не ищи, я сожгла все твои трубки! Их нет! — Что? — Сожгла! — Да как ты посмела! — крикнул он и… ударил ее по лицу. Она схватилась рукой за щеку, зарыдала не столько от боли, сколько от обиды и бросилась бежать. — Натали, Наташенька, подожди… Прости меня! — крикнул ей вдогонку муж. Он попытался остановить ее. Уже на лестнице он схватил ее за руку, она вырвалась и в тот же миг полетела вниз. Потом он сидел у ее постели, плакал и просил прощения. Он клялся, что к опию и не притронется больше, будет беречь ее, и все будет хорошо. Натали обняла его, чувствуя его боль, она жалела его. Понимала, что он не со зла повел себя подобным образом, и ее первый долг теперь — поддержать его, быть с ним рядом. Однако же, ее испытания еще не окончились, потому что в один миг весь мир точно перестал существовать. Натали казалось, ее режут заживо, сдирают кожу и вырывают кости. Эта мука все не кончалась, и она уже плохо различала лица и голоса. Ребенка она потеряла. Врач сказал, это был мальчик. Натали потом часто представляла себе, каким бы он был. Может быть, у него были бы глаза отца, его улыбка… А может быть, он был бы похож на них с Николя. Натали качала бы его на руках, кормила грудью; она ни за что не отдала бы дитя кормилице, и пусть бы муж и все остальные говорили что хотели. Нарекли бы его Владимиром — в честь деда по материнской линии. Отец, помнится, говорил, что они с матерью думали об этом имени для второго своего ребенка, если бы родился мальчик. Или же можно было назвать его Иваном, в честь деда Григория. Да и Петру Ивановичу наверняка было бы приятно. Но теперь ничего уже не будет, врач сказал, что больше она никогда не сможет родить. Стыдно признаться, но первое время она винила во всем мужа. А потом и вовсе узнала, что он никогда не любил ее, все его мысли занимала никто иная, как Китти. Это из-за нее он выкупил земли покойной Лидди, чтобы вновь заполучить ее обратно. Ради нее он без конца уезжал из дома, надеясь поймать беглянку, и даже дал объявление в газету, где сулил целых пять тысяч за ее поимку. — Мерзавец, ты подумал о Натали? — распекал Григория ее отец. — Выставил на публику свою похоть, теперь вся губерния будет: «Что ваш зятек, поймал свою любовницу?» — Китти — не моя любовница, Александр Васильевич, я… я просто хочу вернуть свою собственность. В память о матушке! — Замолчи, негодяй! Не смей даже заикаться о матушке своей! Петр Иванович мне все рассказал… Этого Натали уже не могла стерпеть. В тот же день она упросила отца забрать ее домой. Много дней она не находила себе места, и в конце концов решила пожить какое-то время в монастыре. В этих стенах она обрела покой, у нее было много времени все обдумать. Если уж и посланы были ей все эти испытания, значит, неспроста. Она поняла вдруг, что в жизни есть не только счастье. Что боли, слез и страданий в мире куда больше. А значит, нужно по мере сил стараться помочь тем, кому плохо. Она даже хотела вернуться к мужу, по крайней мере, если бы он захотел принять ее, или же до тех пор, пока и он не обрел бы покой в своей душе. Ведь если все свои ошибки он совершил из-за несчастной любви, его стоит пожалеть. Но если уж жизнь стала бить по самому больному, то видно так оно и пойдет. Натали ничем не смогла уже помочь своему мужу, потому что грехи его оказались слишком уж велики. Она до последнего не верила в то, что он может оказаться виновным в смерти Алеши и в краже орденов. — Это неправда! — в отчаянии крикнула она тогда, во время суда в дворянском собрании. — Скажи же, Григ, скажи! Ты ведь не мог! — Мне… нечего сказать! — глухо произнес он. Когда стало известно, что он чудом выжил после неудавшейся попытки застрелиться, и ему предстоит предстать перед судом, Натали твердо решила навсегда уйти из мирской жизни. Григу предстоит долгий путь искупления грехов как в этой жизни, так и в вечной. А значит, и она должна молиться за него. Кроме того, здесь ее больше ничего не держало. Ведь даже разбитую фарфоровую чашку нельзя склеить, так разве можно собрать воедино и склеить разбитую жизнь?

***

Натали, точнее, теперь уже игуменья Григория могла бы сказать, что вполне довольна своей жизнью. Она служит богу и помогает людям. Все дети, которые живут в приюте, для нее словно родные. Она любит их так, как любила бы, будь они все рождены ею, и искренне радовалась, когда они находили свое счастье, и их забирали на воспитание. Выходит, верно говорят, нам не посылают испытаний больше, нежели мы сможем вынести. — Приехали! — прервал ее размышления голос извозчика. Она вышла из экипажа и заторопилась к такому знакомому и любимому с детства дому. — Прошу вас, матушка! — поклонился камердинер отца, который открыл ей дверь. — Матушка Григория! — молодая девушка в сером платье с черным поясом быстро спустилась по ступенькам ей навстречу. — Ларочка! — улыбнулась Натали, узнав отцову крестницу, Ларису Петровну Червинскую. Последний раз она видела ее несколько лет тому назад, когда отец навещал Натали, он частенько брал с собой крестников. За это время она стала совсем уже взрослой. — Мы вас ждали к утру… Доктор был, сказал, что теперь осталось только ждать. Священник тоже был, Александр Васильевич сам попросил позвать. — Да… Теперь уж, видно, ничего не поделать, — глубоко вздохнув, проговорила Натали. — Маменька у него сейчас, идемте же! — Идем, Ларочка, идем… Спасибо вам! В спальне отца пахло лекарствами, а сам он, непривычно бледный и похудевший спал, тяжело дыша при этом. Сидевшая у изголовья Лариса Викторовна обернулась на скрип открываемой двери, поднялась и кивнула Натали: — Доброго здоровья вам, матушка Григория! — шепотом проговорила она. — И вам, Лариса Викторовна! — отозвалась Натали, подойдя ближе. — Я третий день здесь, не хотелось оставлять его одного, пока не придете вы или Николай Александрович. Он постоянно о вас спрашивал… — Бедный мой отец! — вновь вздохнула Натали. — И за что Господь так суров с нами? Впрочем… — Я оставлю вас, побудьте с ним, — Лариса Викторовна взглянула на нее с сочувствием. — Да, конечно. Благодарю вас, Лариса Викторовна. За все… Натали села на постель и взяла отца за руку: — Рapà, — тихо позвала она, — вы слышите меня, рapà? Ей хотелось бы, как в детстве, прижаться к его груди, обнять его, и услышать добродушный голос. И знать, что пока отец рядом, с ней ничего не случится. Ведь он всегда будет с ней, чтобы помочь и защитить. Но все это в прошлом. Теперь же ее долг быть рядом с отцом, чтобы он знал, что не один, что ее любовь всегда будет оберегать его. — Я здесь, рapà, — вновь прошептала она, — я рядом с вами! Слезы так и брызнули у нее из глаз, потому что отец, услышав ее голос, медленно открыл глаза, чуть сжал ее ладонь и улыбнулся.