Омут прошлого

Валентина Романовна Лопушинская

— Вот, поглядите-ка, ma tante, получилось ли? Мне, знаете ли, кажется, будто я опять что-то напутала, — Лизонька тяжело вздохнула, протянув Валентине Романовне свое вышивание. Цветы, которые должны были по первоначальной задумке быть пурпурными и бордовыми, получились какими-то грязно-розовыми. Лизонька уже в который раз перепутала нитки, и это, стоит сказать, ужасно ее расстроило. — Что ж, — сдержанно улыбнулась своей воспитаннице Валентина Романовна, — сегодня у тебя получается гораздо лучше, милая моя. Старайся же, Лиззи, старайся, и ты непременно добьешься успеха. — Благодарю, ma tante, — зардевшись, проговорила Лизонька, опуская взгляд. — Вы так добры! Валентина Романовна погладила девушку по голове и ободряюще улыбнулась ей: Лизонька должна чувствовать себя уверенно, и потому любая похвала, даже и самая малая, пойдет ей на пользу. Лизоньке, вернее, Елизавете Ивановне Лиховой, не так давно сравнялось семнадцать лет. Она приходилась внучатой племянницей супругу Валентины, Льву Николаевичу. Пять лет тому назад бедняжка осиротела: мать ее скончалась от чахотки, а отец, двоюродный племянник Льва Николаевича, погиб на охоте: упал с лошади и убился насмерть, за три года до этого. Денег в семье не было вовсе, и с квартиры, которую мать Лизоньки снимала на окраине Чернигова, девочку, разумеется, попросили. Собственно, дорога бедняжке была одна — идти наниматься в услужение: в горничные или в поденщицы. Соседка, жена булочника, пожалела Лизоньку и пообещала устроить в белошвейки, одна ее знакомая как раз держала ателье. Но тут Льву Николаевичу стало известно о смерти родственницы, и он в тот же день, как пришло письмо, пришел к Валентине Романовне и предложил ей взять девочку к себе. — Лапушка моя, — начал он, — я к вам, собственно, если так можно выразиться, предложение одно имею. Вы же сами говорили, помнится, что не против взять сироту бесприютную на воспитание. — Ах, Лев Николаевич, сокол мой, вы же знаете, это мое самое заветное желание! Все бы мы не одни были, но вы, помнится, говорили, что опасно брать в дом неизвестно кого… В самом деле, муж опасался брать из приюта подкидыша, говорил, боязно, а вдруг родители его каторжные какие. Вырастет, да тюкнет топором по голове! Валентина Романовна вздыхала да молча кивала головой. Если вдуматься, Лев Николаевич был наверное прав, но… Как же одиноко было в их доме!

***

Валентина Романовна вышла замуж за своего ближайшего соседа и ровесника по давнему сговору их родителей. Отцы их дружили с детства, воевали вместе, практически одновременно женились, вскоре родились первенцы: в семействе Лопушинских — сын и наследник, а в семействе Покровских — дочь. Тогда-то отцам их и пришло в голову обручить своих детей, дабы, когда срок подойдет, породниться. Так и случилось. Валентина Романовна очень любила и уважала своего супруга, и он всегда относился к ней с нежностью. Жили они в имении родителей Льва Николаевича, все вместе, отделить сына, дабы жил он своим домом Николай Лопушинский не мог, ему недоставало на то средств, да он и не стремился, если честно. Лев Николаевич был почтительным и послушным сыном, у него никогда не возникало разногласий с родителями. Валентину также воспитывали в страхе и почтении к старшим, поэтому она всегда и во всем повиновалась свекрови и свекру, и те никогда не имели поводов упрекать ее. Через два года после свадьбы родился их со Львом Николаевичем единственный и любимый сын Аркашенька. Свекра к тому времени на свете уже, к сожалению, не было, он скончался через год после свадьбы Валентины Романовны и Льва Николаевича. Свекровь же тяжело переживала его смерть, и потому рождение внука будто вернуло ее к жизни. Мальчик был таким красивым, с кукольным личиком, золотистыми кудрями! Рос он смышленым, добрым и веселым, так что вся семья не могла на него нарадоваться. Но увы, господь решил забрать его… Как уж старый дядька (он ходил еще и за Львом Николаевичем, когда тот был ребенком) не уследил, зачем вообще отпустил Аркашеньку играть с дворовыми мальчишками — эти вопросы потом всю оставшуюся жизнь не давали Валентине покоя. Она прекрасно помнила, как мальчишки прибежали домой очень испуганными и наперебой принялись кричать, как паныча в омут затянуло. Искали Аркашеньку всей округой: дворовые, остальные крестьяне из села, соседи и знакомые, — никто не остался в стороне. Тело обнаружил один из крестьян Косачей. Он, по приказу хозяина, удил рыбу в реке (тот участок земли как раз принадлежал Косачам) и в зарослях ежевики у самого берега заметил синий лоскут — рубашечку Аркаши Лопушиского. Подойдя же ближе он увидел тело… Хоронили малыша также всей округой: женщины плакали навзрыд, Марианна Николаевна Косач даже лишилась чувств, да и мужчины нет-нет да смахивали со щек слёзы. Сама же Валентина стояла, вцепившись в руку мужа, дрожала, точно и лихорадке и безутешно рыдала; супруг ее так же не мог сдерживать рвущихся наружу рыданий. Дядьку старого он выгнал взашей, не пожелал его больше видеть, отправил его в село, предварительно велев его как следует высечь. Правда, в самый последний момент он отменил приказ, все-таки ему было жаль старика. Но разумеется, сына это не могло вернуть. Свекровь скончалась через полгода после этих трагических событий, не выдержало сердце, и Валентина Романовна с мужем остались вдвоем. Детей у них больше не случилось: Валентина беременела еще несколько раз, но, к несчастью, все скинула… Чета Лопушинских жила с тех пор уединенно и очень скромно: они не устраивали пышных приемов, просто потому, что у них не было на то достаточно средств. Имение у них было маленьким, приносило оно всего тысяч пять-восемь в год, но им вдвоем много и не нужно было. Разумеется, муж ее ни разу не бывал в игорном доме и в прочих, так сказать, злачных местах, он не играл, не пил и не буянил. Варвара Егоровна Кожемская не раз говорила, что Валентине несказанно повезло с супругом. — Ах, кабы мой Никифор взял бы Льва Николаевича за образец! — вздыхала она. — А то ж он якшается со всякими там… вроде того же Суслова. Валентина Романовна усмехнулась: Амвросий Суслов был известным во всем уезде повесой, гулякой и сластолюбцем. Он практически дневал и ночевал в игорном доме, хотя и его доходы были не так уж и велики. Хотя, конечно, по сравнению с Лопушинскими он был богат, как Крез. Никифор же Кожемский, муж Варвары Егоровны, тоже был не дурак, как говорится, покутить от души, к вящему неудовольствию своей супруги. — Уж и не знаю, что делать, — жаловалась она иной раз Валентине Романовне, — мы и без того задолжали всем соседям! Чтобы рассчитаться мне, кажется, драгоценности бабкины заложить придется, а ведь я их доченьке своей в приданое обещала! Но коли не отдадим… та же Шеферчииха ведь живьем нас съест, сами же знаете, как она пана Горшенина в долговую яму упекла. Да и Червинские тоже вон уже косятся. Петр Иванович давеча прямым текстом спросил, скоро ли Никифор уплатит ему по всем векселям. — Вот поэтому я предпочитаю потуже пояса затянуть, — улыбнулся Валентине муж, когда она пересказала ему этот разговор. — Лучше уж жить, как говорят, по средствам, пусть и более чем скромным, верно, лапушка моя? Она согласно кивнула в ответ. Словом, жили они с супругом тихо да мирно, и лишь отсутствие наследников несказанно огорчало их обоих. Однажды они с мужем, узнав, что Петр Иванович Червинский продает бывшую воспитанницу своей покойной жены, крепостную крестьянку, но воспитанную как самая настоящая барышня, решились все же поехать и попробовать поторговать девицу. Та оказалась довольно миловидной, скромной и, что гораздо более важно, действительно хорошо воспитанной. Валентина Романовна уже обрадовалась: наконец-то у нее появится компаньонка, будет хоть с кем словом перемолвиться. Но увы, все сорвалось: юная Лидочка Шефер перебила тогда их цену, выложила за новую служанку совершенно невероятную сумму — в десять тысяч. Им со Львом Николаевичем такие деньги даже и не снились. — Может быть, это и к лучшему, — утешала ее потом Варвара Егоровна. Она заехала к Валентине на другой день, выслушала, покачала головой и заявила, что мол, плохая то была идея. — Да почему же, Варвара Егоровна? — горько вздохнула Валентина Романовна. — Потому, милая моя, — отозвалась Кожемская, — что опрометчиво брать в дом юную девицу, только-только начинающую, как говорится, в пору входить. В этом возрасте у них, сами знаете, на уме лишь одно! А учитывая то, в каком семействе она выросла, тем более! — Да ведь Червинские — уважаемые и благородные люди, они… Варвара рассмеялась: — Ох, милая моя, неужто вы и в самом деле столь наивны? Да не может того быть, вы просто из вежливости говорите так. Будто вам неизвестно, что пан Червинский тут накуролесил, вот уж правда: седина в бороду, а бес в ребро! Да вы же не были на свадьбе-то у Григория Петровича? — Нет, — покачала головой Валентина, — мы как раз вынуждены были уехать в Киев к родственникам мужа. У его дядюшки были как раз именины… — Вам несказанно повезло, — с горящими от возбуждения глазами принялась рассказывать Кожемская. Ее хлебом не корми, дай только посплетничать. — Не видели вы этакой-то стыдобищи! Вообразите себе: полон дом народу, все уважаемые и благовоспитанные люди, как и полагается, ведь не каждый день сын и наследник женится. Да еще на столь добродетельной и порядочной девице, как Наталья Дорошенко. И тут вдруг, нимало не смущаясь, пан Червинский приводит в дом свою… maitresse и, точно порядочную и благородную пани, представляет гостям! Это, говорит, самая талантливая актриса нашей с вами современности, она нам сейчас, говорит, споет романс! И ручку ей целует самым благородным манером! А эта бесстыдница, как ни в чем ни бывало, книксен сделала, глазки ему состроила, будто бы намекала, какие, дескать, кругом дураки, а они, оба два, всех ловко провели, и запела. «Не искушай…» — выбрала себе репертуар, каково? Ну, конечно же, Аннушка, бедная, увидела этот ужас да и… не вынесла такого позора, умерла на месте! — Да может ли такое быть! — воскликнула Валентина. — Я слышала, конечно, о том, что Анна Львовна Червинская скоропостижно скончалась прямо на празднике, но подобных подробностей не знала. Да полно, скорее всего это слухи! У бедняжки ведь было слабое сердце, я слышала, а актриса… ну, ее Петр Иванович и впрямь мог пригласить, дабы сделать приятное гостям. Может быть, и нет там ничего. — Да я своими глазами видела их однажды в Нежине! Причем, вот уж от кого не ожидала! Ладно бы Шефер покойный, тот известный был беспутник, или Суслов, господи прости, тоже тот еще… Но уж Петр-то Иванович всегда был таким благоразумным! И вот, в его-то годы, он точно сходит с ума и волочится за девицей, годящейся ему в дочери, да к тому же еще актёркой. У крыльца театрального ее поджидает, цветы ей дарит, за ручку берет, в глаза заглядывает! Тьфу! Просто противно было смотреть! А потом и вовсе стыд потерял настолько, что целоваться к ней полез прямо там, на улице, точно гимназист какой. Да и Никифор мой сколько раз их встречал в ресторации, а они даже не думали скрываться. Чье тут сердце выдержит, конечно, Анна Львовна слегла от подобного ужасного поведения супруга. Так что, сами видите, — подвела итог Варвара Егоровна, — в этом семействе большая беда с воспитанием, судя по всему. Поэтому хорошо, что вы не купили ту девку. А то, не ровен час, ввела бы супруга вашего во грех, или же с лакеем каким спуталась да в подоле принесла. Это же та самая, ради которой Алексей Косач хотел с младшим Червинским стреляться! Валентина Романовна кивнула, давая понять, что слышала историю Алексея Косача, и ей вовсе не охота получить новую порцию сплетен о соседях. Одним словом, тогда у Валентины Романовны не получилось взять себе воспитанницу, и вот, спустя несколько лет, судьба наконец-то улыбнулась им с мужем. Лизонька была скромной и послушной, и за пять лет она ни разу не давала поводов для огорчения. Напротив, Валентина Романовна и Лев Николаевич души в ней не чаяли и любили как родную дочь.

***

— Что вы на это скажете, дорогая тетушка? — спросила тем временем Лизонька. — Прости, — Валентина Романовна встряхнула головой, — я несколько задумалась. Стара, видно, совсем становлюсь. Ты о чем-то хотела спросить меня? — Да, тетушка, — улыбнулась Лизонька, — можно ли мне поехать на прием к пану Лысенко в честь именин его дочери? Валентина Романовна улыбнулась: она знала, что Лизонька дружила с Ниной, младшей дочерью пана Лысенко, они частенько встречались, секретничали, читали французские романы, как и все юные прелестницы в их возрасте. — Разумеется, дорогая моя, — кивнула Валентина Романовна, — думаю, мы сможем поехать и засвидетельствовать пану Лысенко и всему его семейству свое почтение. — Ах, ma tante, — просияла Лизонька, — вы лучше всех на свете! Я так вам благодарна! — Думаю, — продолжила Валентина Романовна, — тебе надобно будет справить новый наряд. Глаза Лизоньки так и засияли от радости, отчего у Валентины Романовны сделалось удивительно тепло на душе, ей так нравилось, когда Лизонька радовалась простым, казалось бы, совершенно обыденным вещам. — Ma tante, миленькая, — захлопала в ладоши Лизонька, — вы просто чудо! А можно… — она чуть смутилась и на мгновение опустила глаза, — можно ли мне будет заказать наряд у госпожи Эйдлер. — Насколько понимаю, — еле заметно усмехнулась Валентина Романовна, — ателье мадам Эйдлер одно из самых дорогих в Нежине, и именно у нее заказывают свои наряды здешние модницы? Лизонька кивнула: — Мне бы так хотелось такой же красивый наряд, какой был в прошлый раз у Ларисы Червинской, — мечтательно вздохнула она. — Бело-голубое платье, кружева, которые… — Ох, милая моя, — вздохнула Валентина Романовна, — я, конечно, поговорю со Львом Николаевичем сегодня же, но… боюсь, что нам придется довольствоваться чем поскромнее. Потому как, думается мне, одно платье юной Ларочки Червинской стоит столько же, сколько все наше имение! Лизонька сникла, но потом быстро подняла на нее взгляд и вновь робко улыбнулась: — Ничего, тетушка, — беспечно махнула она рукой, — я могу ведь обойтись и теми платьями, что у меня есть. Скажем, то, которое вы мне с дядюшкой подарили, персикового цвета, я ведь его еще не надевала. Вот его и выберу! По виду, стоит сказать, оно не хуже, чем платье Ларочки. — И брат ее, надо полагать, также приглашен? — спросила Валентина Романовна, что заставило Лизоньку вдруг покраснеть до кончиков волос. — Я, право, не знаю, тетушка, ежели Лев Петрович приехал уже из Петербурга погостить домой, то… возможно. — Понятно, — отозвалась Валентина Романовна с улыбкой глядя на Лизоньку. Пожалуй, не стоит пока портить ей настроение и говорить, что Лёвушка Червинский — далеко не тот человек, о коем ей следует вздыхать украдкой. Хотя Валентина и понимала, что Лизоньке (а равно и остальным ее ровесницам и подругам) трудно не обратить внимание на столь красивого и обходительного юношу, да к тому же еще и блестящего офицера, но обольщаться не стоит. Бедная родственница на воспитании у господ Лопушинских, мелкопоместных дворян с более чем скромным доходом, не пара наследнику одной из самых богатых семей во всей губернии. Хотя он, справедливости ради, вовсе не заносчив и со всеми соседями обычно мил и приветлив, как и его сестра. — Пани, — поклонился Валентине Романовне вошедший в комнату лакей, — пожаловали пани Кожемская. Прикажете принять? — Проси! — отозвалась Валентина Романовна. Лизонька же тем временем поспешила удалиться, сославшись на то, что ей нужно все-таки закончить вышивание. — Доброго дня вам, дорогая моя Варвара Егоровна! — Валентина Романовна с приветливой улыбкой шагнула навстречу гостье. Она отметила, что выглядит пани Кожемская неважно: она была бледна, под глазами мешки, вошла она медленно, опираясь на трость. У нее давно уже болели ноги, и доктор, к сожалению, никак не обнадеживал несчастную, говорил, что избавиться от недуга совсем не получится. — Доброго здоровья и вам, милая моя! — проговорила пани Кожемская, тяжело дыша. — Вы присаживайтесь, — Валентина Романовна взяла старую знакомую под руку и помогла усесться в кресло. — Надеюсь, и вы в добром здравии, слава богу? — Да какое уж тут… — махнула рукой пани Кожемская и достала платок, чтобы промокнуть глаза. — Сами знаете, что с каждым днём мне хуже и хуже, видно, скоро уж отправляться мне к моему дорогому Никифору Лукичу, — вздохнула она. — Полно вам, Варвара Егоровна! — мягко укорила ее Валентина Романовна. — Да признаться, я уж и сама жду не дождусь. Тяжко мне без него… и с каждым днем все хуже. Валентина Романовна вздохнула. Она знала, что Варвара Егоровна и супруг ее, ныне покойный Никифор Лукич, сошлись уже будучи молодыми вдовцами (первый муж Варвары был много старше нее, а первая супруга Никифора умерла родами), и у обоих на руках были дети от первых браков. Они переехали с нежинский уезд, получив наследство, и вскоре у них родилась общая дочь, умница и красавица Варенька. К слову сказать, ее когда-то прочили в жены сыну пана Лысенко, однако же он предпочел жениться на какой-то богатой вдовушке и уехал с нею жить за границу. Варвара Егоровна, будучи женщиной общительной, в свое время быстро перезнакомилась и подружилась со всеми своими соседками. Правда, близко она сошлась лишь с Валентиной Романовной, поскольку их поместья находились совсем рядом, а еще потому, что сама Валентина не любила ссор и скандалов, и поэтому никогда не спорила с Кожемской. Та, бывало, не выносила когда ей перечили, и ежели она что вбивала себе в голову, то кровь из носу обязана была сделать. Также Варвара Егоровна была дружна с Анной Червинской. Хотя поначалу она считала пани Червинскую излишне высокомерной, но потом, когда та целиком и полностью встала на сторону Варвары, когда та решила проучить бессовестную пани Шефер, которая творила такие непотребства, что и сказать-то совестно, сменила гнев на милость и очень скоро стала называть Анну Львовну лучшей подругой. После смерти пани Червинской Варвара постоянно сокрушалась, что теперь у нее только одна добрая знакомая и осталась — Валентина Романовна. Валентина Романовна с каждым днем все больше жалела Кожемскую, ведь та осталась на склоне лет совсем одна, хотя на самом-то деле в свое время она предрекала эту участь именно Валентине Романовне. — Но даже это, дорогая моя, не повод вводить в свой дом не пойми кого! — предостерегала она Валентину от опрометчивого поступка, убеждая не брать на воспитание сироту. Валентина Романовна и впрямь колебалась, но когда муж сказал, что его племянница осталась на белом свете совсем одна, она никак не могла быть против. Во-первых, она не привыкла перечить супругу, а во-вторых, в том ведь не было смысла, да и долг велит всем нам помогать страждущим. — Главное, — скептически хмыкнула Варвара Егоровна, — чтобы сиротка эта оценила ваше со Львом Николаевичем доброе отношение. К счастью, Лизонька доставляла Валентине Романовне и ее мужу одни лишь только радости. Чего нельзя было сказать о пани Кожемской. В том смысле, что отпрысков ее, к сожалению, нельзя было назвать примерными детьми.

***

Муж пани Кожемской погиб в 1860 году во время возникших в уезде беспорядков. Крестьяне сразу из нескольких деревень самовольно снялись со своих мест, подожгли несколько усадеб, в том числе и дом Варвары Егоровны и Никифора Лукича. Валентина Романовна тогда дни напролет не отходила от икон: молилась о том, чтобы беда обошла их дом стороной. Пан Лысенко, ближайший их сосед, заехал тогда к ним, предупредил, чтобы запирали как следует двери да охраняли хорошенько подворье, и сверх того (дай ему бог здоровья) прислал людей на подмогу. — Там, говорят, в имении Кожемских пожар, — предупредил он. — Скоро должны несколько моих людей вернуться, скажут, что там да как… — Господи, — покачал головой Лев Николаевич, — хоть бы все обошлось. — Мы с паном Червинским, — продолжил Лысенко, — едем сейчас в Нежин за жандармами, просто так ведь это нельзя оставлять. У нас же у всех тут и хозяйство, и самое главное — семьи. Мои дочери вон аж в погреб спрятались… Петр Иванович также своих детей увез куда-то в безопасное место. — Что же, — поднялся Лев Николаевич, — я еду с вами, Святослав Олегович, — решил он. Валентина Романовна заперлась в спальне вместе со своей камеристкой и продолжила молитву. Через некоторое время люди пана Лысенко привезли Варвару Егоровну в бесчувственном состоянии. Оказалось, ей чудом удалось выбраться из горящего дома, супругу же ее повезло меньше. Никифор Лукич трагически погиб. На похоронах пани Кожемская безутешно рыдала и молила бога забрать ее, потому что без мужа ей жизнь не мила. Соседи жалели ее, утешали, как могли, а потом всем, как говорится, миром помогли заново отстроить дом. Немалый вклад, кстати сказать, внесли и Червинские. Впрочем, это не особо изменило отношение к ним Варвары Егоровны. После смерти Анны Львовны она к Петру Ивановичу относилась с долей некоторого презрения, а уж когда он женился на молодой актрисе, неприязнь ее лишь усилилась. — Мы просто не имеем право смотреть сквозь пальцы на подобное поведение и поощрять его! — убеждала она Валентину Романовну. — Эту звезду подмостков не следует пускать в приличные дома, она — не благородная пани, а просто-напросто… Сами знаете, кто она такая есть! — Она — законная супруга Петра Ивановича, — возразил Варваре Лев Николаевич, присутствовавший при разговоре. — Как угодно! — поджала губы пани Кожемская. — Воля ваша, — заявила она Валентине чуть позже, уже наедине, — но я с этой бесстыдницей знаться не намерена. И вы, уважаемая Валентина Романовна, надеюсь, тоже. Она пожала плечами и ничего не ответила. Ей молодая жена Петра Червинского казалась женщиной довольно скромной и достойной. В свет она выезжала не слишком часто и исключительно в обществе Петра Ивановича, посещала, как и полагается, церковь, жертвовала на благотворительность немалые суммы, со всеми была всегда мила и приветлива. Горничная Валентины Романовны сказала ей один раз, что она водит дружбу с некоторыми людьми из дома Червинских, и те прямо говорят, что новая пани у них — просто замечательная: добрая и справедливая. Да и самой Валентине Романовне, чего уж там греха таить, Лариса Викторовна была по душе, и она рада была бы назвать ее доброй своей знакомой. С другой же стороны, ей не хотелось огорчать Варвару Егоровну…

***

После смерти Никифора Лукича его старший сын затребовал свою долю наследства: практически все земли, что принадлежали Кожемским, несколько деревень и бакалейные лавки. Варвара Егоровна рвала и метала, поскольку лавки принадлежали когда-то ее первому мужу, и она сама отдала их своему Никифору, когда вышла за него. Старшему же сыну пана Кожемского по завещанию отошли земли и имение его матери, но ему этого показалось мало. Антон Никифорович стоял насмерть, затеял долгую тяжбу, и в результате Кожемская осталась практически ни с чем. Ей принадлежало одно лишь небольшое сельцо, которое она принесла мужу в качестве приданого, да дом, в котором они жили с мужем. Здесь завещание мужа было предельно ясным: дом остался его возлюбленной жене. Стоило закончиться скандалу с сыном Никифора, как удила закусила старшая дочь Варвары Надежда. По наущению своего мужа она потребовала у матери часть капитала. Дескать, раз сводный брат получил свою долю, то и ей тоже нужны деньги. Делать нечего, Варвара отдала Наденьке почти весь капитал, а самой же ей вместе с младшей дочерью пришлось затянуть потуже пояса. Кроме того, с того самого времени пани Кожемскую начали одолевать болезни, и она, что называется, угасала на глазах.

***

— Может быть, я могу чем-нибудь помочь вам, дорогая Варвара Егоровна? — спросила Валентина Романовна. Кожемская вновь вздохнула и смахнула со щеки слезу: — Беда у меня стряслась, Валентина Романовна… вам одной признаюсь во всем. Дом свой я заложила, — произнесла она так тихо, что Валентина с трудом ее расслышала. — А имение давно уж заложено! Хоть и осталось-то от поместья нашего всего ничего… — Да может ли такое быть? — всплеснула руками Валентина Романовна. — И теперь вот… пришла пора платить по закладным. А денег у меня нет, ведь кто я такова? Бедная вдова, без средств, брошенная своей дочерью… Потому и говорю: впору мне лечь да умереть. На кого вот только Вареньку оставить? Замуж ее надобно выдать, да кому ж бесприданница-то нужна? — ее лицо вновь исказила судорога. — А… сколько надобно уплатить? — спросила Валентина Романовна. — Может быть, мы со Львом Николаевичем могли бы поспособствовать. Кожемская вздохнула: — То-то и оно, что… сорок пять тысяч. Точнее — пятьдесят, но пять я уже собрала: продала таки последние бабкины драгоценности (больше у меня ничего ценного не осталось), да у пани Косач в долг взяла полторы тысячи. А что дальше делать… — У нас, — задумалась Валентина Романовна, — рублей шестьдесят, пожалуй, только и осталось свободных. Надобно, конечно, со Львом Николаевичем посоветоваться. Кожемская принялась хрустеть костяшками пальцев: — Я, собственно, почему пришла, Валентина Романовна… В долг ведь у вас я просить не могу, потому как знаю положение ваше. Вы же всегда… простите уж меня, жили очень скромно. Я же нынче почти ко всем соседям съездила. Ох, господи, грехи мои тяжкие, дожила! Изволите видеть: христорадничаю хожу по чужим домам! Так вот, Лысенко мне отказали, Горшенины и вовсе на порог не пустили. И что я им только сделала? Бедная, несчастная вдова, живу уединенно… Валентина Романовна опустила глаза: судя по всему, пан Лысенко до сих пор помнит, как Варвара Егоровна один раз обмолвилась (а вся округа мигом подхватила сплетню), что младший сын вовсе не похож на Святослава Олеговича, а подозрительно напоминает лицом его управляющего. Что же до Горшениных, то они давно уже точили зуб на Кожемскую, еще с тех пор, как глава семейства чуть было не женился на Лидии Шефер. Варвара Егоровна тогда при всех вслух называла Демьяна Никитича старым сатиром. — Мне только два пути, — продолжала жаловаться тем временем Кожемская, — либо в петлю, либо все же найти деньги. Остается только через гордость переступить да пойти на поклон к этой… звезде нежинских подмостков. — Пани Чевринскую вы имеете в виду? — приподняла брови Валентина Романовна. — Разумеется, ее! — скривилась Кожемская. — Ей те сорок тысяч выложить, что нам с вами четыре рубля, она же на миллионах сидит, все к рукам прибрала, все мужнины капиталы. — Кажется, ей все досталось согласно последней воле Петра Ивановича, мир праху его, — пожала плечами Валентина Романовна. — Умела, знать, ублажить его, все секреты знала, — зло прибавила Кожемская. Валентина же Романовна проглотила замечание, что ей всегда казалось, будто Лариса Викторовна очень любила своего мужа. Во всяком случае, у нее лично сложилось именно такое мнение. — Потому она и замуж не выходит! — продолжала меж тем Варвара Егоровна. — Я-то поначалу думала, что к ней утешители в очередь выстроятся, Петра Ивановича и зарыть не успеют в сырую землю. Однако же вон сколько лет прошло… может быть, скрывает хорошо полюбовников своих, а замуж не торопится. Выходит, умна, не желает делиться! И то правда, у нее же двое детей, и им тоже много чего причитается. Интересно, как скоро они оберут ее наконец? — Почему вы думаете, что они оберут свою родную мать? — Да потому что все дети неблагодарные! — вышла из себя Варвара Егоровна. — Может, вы думаете, что есть особенные? Вот хоть моих возьмите, или того же Григория Петровича. Да все они одним миром мазаны! Валентина Романовна вздохнула: кажется, Варвара Егоровна слишком уж обижена на весь мир. — Однако же, ближе к делу! В сущности, у меня к вам маленькая просьба будет, Валентина Романовна. Выручите меня, будьте так добры! — Я готова помочь вам, дорогая Варвара Егоровна. — Не могли бы съездить в Червинку? И попросить для меня денег. Ведь мне она вряд ли даст, а вам, скорее всего, не откажет.

***

Честно говоря, Валентине Романовне не особо понравилась идея пани Кожемской. Лариса Викторовна же не глупа, она наверняка поймет, что Валентина просит не для себя. А что касается Варвары Егоровны, то поводов для неприязни у Червинской также хватает. Вряд ли она не замечала все эти годы косых взглядов Варвары. И кто знает, не дошли ли до ее ушей те слова, которые Варвара Егоровна обронила в день похорон Петра Ивановича, дескать, Лариса быстро найдет, с кем утешиться, потому что замуж она вышла исключительно ради капиталов покойного супруга. Хотя лично Валентине казалось, что Лариса в тот день была сама не своя от горя, и вряд ли ее могли обрадовать вести о том, что состояние теперь останется в ее руках. И Валентина, надобно заметить, прекрасно ее понимала. Страшно даже представить, что было бы с ней, если бы она вдруг потеряла своего дорого Льва Николаевича. — Какая приятная неожиданность, Валентина Романовна, — приветливо улыбнулась ей пани Червинская. — Нечасто вы бываете у меня, впрочем, я и сама теперь редко выезжаю. Столько дел, знаете ли! — Что Лев Петрович, — улыбнулась Валентина Романовна, — здоров ли? — Слава богу, — отозвалась Лариса Викторовна. — Мы с Ларочкой в отпуск его ждём в самое ближайшее время. — Дай ему бог здоровья! И Ларочке, разумеется, тоже, она у вас просто золото. На днях племянница моя виделась с нею и говорит, что во всей нашей округе нет барышни более утонченной и воспитанной, нежели дочь ваша. Лариса Викторовна кивнула и выжидающе посмотрела на Валентину Романовну, ясно давая понять, что она прекрасно поняла: та явилась вовсе не затем, чтобы расточать комплименты. Валентина тут же решила перейти к делу, сказав, что у нее к пани Червинской срочный разговор, и та сразу же пригласила ее в свой кабинет. — Понимаете ли, у бедной пани Кожемской такое бедственное положение! — вздохнув, завершила свой рассказ Валентина Романовна, чувствуя себя при этом хуже некуда. Да, она решилась помочь подруге, но… ее не покидало ощущение, что все это неправильно! И отчего ей настолько не по себе? А еще ей не давала покоя мысль, что Варвара Егоровна попросту использует ее, точно девочку на побегушках. Лариса Викторовна тем временем откинулась на спинку кресла и чуть склонила голову набок: — Сорок пять тысяч, значит? — спокойно спросила она. Валентина Романовна кивнула: теперь стоит идти до конца. — Иначе дом ее с молотка пойдет, — отозвалась она. Лариса сцепила руки в замок, помолчала, собираясь с мыслями, а потом так же спокойно проговорила: — Видите ли, дорогая Валентина Романовна, тут дело вот в чем: во-первых, я не совсем понимаю, почему досточтимая пани Кожемская не пришла сама, а прислала вас, впрочем, это, конечно же, ее дело… Во-вторых, я, к сожалению, в данный момент не располагаю свободными средствами, поэтому так сразу… столь, скажем прямо, немаленькую сумму ссудить вряд ли смогу. Если только через полгода, самое малое. Да и то, если бы речь шла о вас, или же о ком-нибудь еще, за исключением пани Кожемской, к моему глубочайшему сожалению. — Но… но почему? — изумилась Валентина Романовна. Лариса пожала плечами: — Хотя бы потому, что вексель на две тысячи восемьсот до сих пор лежит у меня непогашенный. А я не напоминала и не взыскивала старых долгов, исключительно отдавая дань памяти покойному пану Кожемскому и, разумеется, помня о затруднительном положении его дражайшей супруги. — Да ведь это когда было! — воскликнула Валентина Романовна. — Получается, Никифор Лукич еще Петру Ивановичу должен остался? Да ведь они оба уж сколько лет, как покойники! — Но смерть долгов не списывает, Валентина Романовна, и вы не хуже меня это знаете, — взгляд Ларисы стал вдруг холодным и несколько равнодушным, да и в голосе послышались жесткие нотки. — В наследство родственники получают все состояние почившего в бозе, включая и его долги. Взять, к примеру, этот дом: мой муж в свое время получил в приданое за первой супругой не только земли эти, но и долги ее батюшки, с которыми ему пришлось рассчитываться в одиночку. Теперь же моя обязанность — это заботиться об этом доме, об имении и обо всем, что Петр Иванович, царствие ему небесное, сохранив и приумножив, передал мне и нашим с ним детям. И первейший мой долг отныне — забота об их благосостоянии, чем я, по мере сил, и занимаюсь. Так что простите меня великодушно, Валентина Романовна, мне нечем утешить вашу добрую знакомую. Да, я стараюсь помогать нуждающимся, коли пришла беда, но бездумно швырять деньги направо и налево не приучена. Еще раз прошу меня простить. Валентина Романовна вздохнула: что ж, надо думать, пани Червинская права, а Варвара Егоровна, кажется, о многом умолчала. Знай Валентина раньше о старых, не выплаченных долгах, так и не поехала бы, отказалась бы позориться! Все же надо бы поговорить с Кожемской, дабы в другой раз не выставляла ее в дурном свете перед людьми. Что теперь Лариса Викторовна подумает? Что Варвара вертит ею как хочет, и ведь не поспоришь! Пробормотав еще раз извинения и заверив Ларису Викторовну в своем наилучшем расположении, а заодно пригласив Ларочку как-нибудь навестить ее милую Лизоньку, Валентина Романовна поспешила откланяться.

***

Разумеется, она уже не увидела, что как только закрылась за ее спиной дверь, Лариса встала из-за стола, подняла взгляд, посмотрела на висевший над камином портрет мужа и усмехнулась: — Да, я прекрасно помню… и никогда не забуду, что они говорили о нас с тобою, — тихо произнесла она. — Посему пусть думают, что хотят, но в этом случае милостыня — не по моей части, верно, Петр Иванович?