Омут прошлого

Николай Александрович Дорошенко

— Так значит, вы, пан Дорошенко, ничего против не имеете? — нотариус смотрел так, словно у Николя на лбу росли ветвистые рога. — Все-таки лишние сто тысяч… — Это воля моего отца, любезнейший, — ответил Николай. — Кроме того, я и впрямь не имею ничего против. Да и вообще не понимаю, как вам только могло в голову придти, будто я стану что-то там оспаривать! — Ну, как угодно, Николай Александрович, — развел руками нотариус, — я ж просто так… для порядку. Но коли вы сами решили, стало быть, так тому и быть. Николай не стал слушать дальше, просто поспешил откланяться. О завещании отца он знал уже давно, тот заговаривал о нем регулярно по меньшей мере, последние лет семь. При любой возможности, когда они встречались и оставались одни, отец поднимал эту тему. — Ты и твои дети получите основные мои капиталы, сам понимаешь, Николя. Но есть еще кое-что: часть отойдет твоей сестре, вернее, обители, что стала теперь ее домом. — Разумеется, отец, — уверенно кивнул Николя. — Это более чем справедливо. — И еще. Я просто хочу, чтобы ты знал об этом: кое-что у меня завещано Червинским. — Лёвушке с Ларочкой? — моментально улыбнулся Николя. Отец кивнул: — Да. Я, конечно, понимаю, что они, мягко говоря, не нуждаются, их семья давным-давно уже обошла всех в нашем уезде, но… Николя вернул отцу улыбку и положил руку ему на плечо: — Дело не в деньгах, рapà, можете не объяснять, я прекрасно все понимаю.

***

В самом деле, крестники, младшие дети Петра Ивановича Червинского, были отцу очень дороги. Николя, правда, поначалу не то чтобы не понимал, но несколько настороженно относился к дружбе отца с Червинскими после всего, что произошло. Конечно же, сам Петр Иванович был вроде бы и не причастен к тому, что устроил его старший сын, но… Николя слишком дорог был Алешка Косач. Они дружили с самого раннего детства и ни разу меж ними не было разногласий. Они обожали кататься по утрам верхом, тайком удрав из дома, вместе учились в киевской гимназии, и Николя всегда находил старался оберегать и защищать Алексея, как старший. Собственно, старшим братом Лёшка и почитал его, и всегда говорил, что бесконечно уважает его, дорожит его мнением. И вот… да, они никогда не ссорились, но один единственный раз, когда Николя позволил себе не согласиться и осудить Алексея, закончился трагично. Он не дал другу денег на выкуп крепостной Червинских, хотя Алексей и просил его помочь. — Сущее безумие, Алёшка, не дури! — втолковывал другу Николя. — Сам посуди, чем это может закончится! Тебя вместе с нею перестанут принимать во всех домах в нашей округе. А ведь у тебя брат и сестра, и ты должен думать об их будущем! Но Алексей не желал ничего слушать: он твердо вознамерился обвенчаться с крепостной крестьянкой, в которую влюбился без памяти. Цену за зазнобу его Петр Иванович заломил такую, что на те деньги дом в Нежине можно было купить, наверняка он понадеялся нажиться на глупости Лёшки. И тут, согласитесь, даже и осудить-то его трудно! Деньги Алексей все же достал, пустившись во все мыслимые и немыслимые авантюры, но тут… Червинские вдруг пошли на попятный. Ни с того, ни сего Анна Львовна сорвала сделку между мужем своим и Алексеем буквально в последний момент. — Это ж надо было так меня ославить! — жаловался потом Петр Иванович отцу. — Я… у меня и слов-то нет на подобное, дорогой мой Александр Васильевич. Вообразите себе: подпись моя на купчей уже стоит, деньги, можно сказать, у меня в кармане! Осталось только ему свою поставить, и тут она влетает, как оглашенная, вырывает перо у Лёшки из рук и заявляет, что сделка не состоится. Каково? Думал, убью на месте, прости меня господь! Как теперь в глаза глядеть Лёшке, и что он станет думать? Что я — человек без чести и без совести? — Ну, это уж слишком! — попытался успокоить Петра Ивановича отец. — Да чего уж там, — стоял он на своем. — Так и есть. А я ж Лёшку-то с пеленок знаю, с Федькой, отцом его, царствие ему небесное, приятельствовали с молоду. Мать его опять же женщина уважаемая, во всех смыслах достойная, благородная… Да что я вам говорю, вы и без того это знаете! — Но… ведь должна же быть причина, Петр Иванович, — сказал отец. — Не могла Анна Львовна вот так, безо всякого на то повода поступить столь необдуманно. — Шлея под хвост попала, другой причины не вижу! — пробормотал еле слышно Петр Иванович. — Не знаю, Александр Васильевич, — проговорил он. — Пыталась мне что-то объяснить, мол, не было у Лёшки намерения жениться. Как-то он уже себя скомпрометировал. Якобы досточтимая Лидия Ивановна ей глаза открыла, вроде бы та получила от Лёшки более чем неприличное предложение! Больше ничего не понял в этих бабских сплетнях, а она не пожала распространяться. Слово дала, видите ли! И теперь у меня ни денег, ни безупречной репутации в глазах ближайшего соседа, да и нахлебница эта тоже при мне осталась, а я-то радовался — спихну наконец с глаз долой! — Лидия?! — удивился Алексей, когда Николя обмолвился, что знает о том фиаско, что он потерпел. — Да может ли такое быть, откуда ты знаешь? — Петр Иванович дюже сокрушался! Они с отцом беседовали намедни, вот и знаю. — Да что же она им такое рассказала, — возмутился Алексей, — что меня выставили за дверь, как… — Речь шла о каком-то твоем неприличном предложении. Анна Львовна даже мужу толком ничего не сказала, ссылаясь на данное слово, а от этого он в еще большем возмущении пребывает. — Предложение? Какое предложение? — Ну, якобы ты Лидии предложил нечто, о чем даже вслух сказать совестно. Алексей недоуменно уставился на него, а после вдруг вздохнул и хлопнул себя по лбу: — О боже! Ну конечно! — Было что? — прищурился Николя. — Было, — кивнул Алексей. — Только не я ей предлагал, а она мне! Предложила денег на Катю, а взамен я должен был стать, так сказать, господином Шефер. Жениться, словом на ней, в обмен на ее услугу. — Да уж, — покачал головой Николя, — а Лидия не так уж и проста… — У меня просто язык не поворачивается сказать, какая она! — воскликнул Алексей. Он еще долго возмущался, говорил, что заставит Лидию во всем признаться, восстановит справедливость и вернет себе Катеньку. Николя прекрасно понимал, что и без того его затея была обречена, но переубедить друга попросту не представлялось возможным. Конечно, он попытался было предложить помощь, хотел было даже подать на Червинского жалобу в дворянское собрание за то, что тот отказался от сделки без видимых причин. Но Алешке этого было мало, он заявил, что тяжба займет много времени, а потом у Червинских и деньги есть, и влияние, так что исход еще неизвестен. — Я знаю, что делать! — сияя, как начищенный пятак, заявил Алексей. — Я украду ее! Николя за голову схватился, услышав сие заявление, тщетно пытался он отговорить друга от этакого безумства, но тот ничего не желал слышать. Разумеется, закончилось все трагедией. Сначала Алексей угодил в тюрьму за покушение на имущество господ Червинских, а потом… Николая до сих пор передергивало, когда он вспоминал, что случилось. Алексей обвинил Григория Червинского в бесчестье и дезертирстве, тот принялся оскорблять его в ответ, и итогом явился вызов на дуэль. Николя до последнего намеревался быть рядом с другом и протянуть ему руку помощи, но на поединок в условленное место Алексей не явился. К полудню у Косачей все переполошились, и его искали уже по всей округе. Николя заехал на ту самую старую мельницу, вспомнил вдруг, как Алешка рассказывал, как познакомился со своей милой… И вот он вошел, и там на земляном полу… Алексей уже не дышал, а под сердцем у него зияла кровавая рана. — Господи, какой же ты дурак, Лёшка, да что же ты наделал?! — еле сдерживая слезы прошептал Николя. Он не верил в самоубийство, но записка найденная в кармане Алексея говорила об обратном. И все равно он не смог смириться с этим, и когда ему удалось выяснить, что Григорий причастен на самом деле к его гибели, для него стало делом чести отомстить за друга. Конечно, это было нелегко, но в итоге справедливость восторжествовала. Правда, была и обратная сторона медали: Натали. Николя не понимал, как его сестра могла искренне и столь глубоко полюбить такого человека? Ведь с первого взгляда было понятно, что он — мелочный, завистливый, любящий прихвастнуть, да к тому же еще невероятно самодовольный и жадный до денег тип. На семейном обеде в честь помолвки он, помнится, держал себя удивительно развязно, перебивал Петра Ивановича и отца Николя, которые завели беседу о предстоящем урожае. Григорий заявил было, что о чем в здешней глуши и говорить, как не об этом. Но он также не промах и не хуже других знает, как вести хозяйство, с малолетства тому обучен, бери, мол, нагайку да охаживай нерадивых мужиков. Вот и вся наука. Петр Иванович в ответ на это смерил отпрыска мрачным взглядом, кашлянул и заговорил о предстоящей свадьбе на радость Анне Львовне и Натали. Честно говоря, Николя сразу понял, что от этого типа добра не жди, и куда больше он хотел видеть мужем сестры того же Алексея. Тем более, что тот какое-то время симпатизировал ей. Перед отъездом в армию он даже делал ей предложение, но Натали решительно его отвергла, сказав, что Алеша — хороший друг, но как мужа своего она его не представляет. А вот от Григория она сразу потеряла голову. Она была так счастлива, да и отец с радостью согласился, и Червинские были не против… Казалось, ничто свадьбе не мешало, и пара была такая красивая: дети двух самых уважаемых и состоятельных семей, они приумножили бы отцовские капиталы, и, став одной семьей, упрочили бы свое положение. Кто бы стал слушать Николя, тем более, кроме неясных предчувствий у него ничего и не было. И вдруг — такая ужасная, трагическая развязка.

***

Словом, Николя предпочел бы раз и навсегда вычеркнуть из памяти все, что произошло вообще, и всех представителей семейства Червинских в частности. Он даже жалел, что Григорий отделался лишь каторгой, а не был отправлен на виселицу. Но отец его, как оказалось, таких настроений не разделял. Да если вдуматься, он был прав, ведь в конце концов Петра Ивановича он знал давным-давно, и тот никак не мог отвечать за поступки сына. Когда же Николя принял решение уехать, то отец его несказанно расстроился. Он ведь оставался совсем один. — Что же, оставляешь, выходит, меня тут… доживать? — Ох, рapà, — вздохнул он, — но вы же понимаете, что по-иному я просто не могу! А может быть, — он улыбнулся, — вам жениться? Отец лишь головой покачал в ответ. Конечно, они с Еленой могли остаться в Нежине, но ей было слишком тяжело терпеть косые взгляды и пересуды. Раньше об их связи никто не знал, и они страдали лишь от угрызений совести. К слову сказать, Николя и по сей день от них не избавился до конца: все же он поступил с Дмитрием Владимировичем, мягко говоря, не слишком-то порядочно. Ведь он находился у вице-губернатора на службе, был вхож в его дом, и вдруг завел интрижку с его женой. Да, они с Еленой были не властны над своими чувствами, но… Благороднее-то их поступок от этого не становился. Честно сказать, поначалу Николя не мог решиться честно признаться отцу, что намерен жениться на вдове своего покойного патрона, ведь пришлось бы рассказать и про остальное. Ему вспомнилась вдруг свадьба сестры, и тот скандал, который там разгорелся. Петр Иванович пригласил на торжество, ни много ни мало, свою любовницу, молодую актрису. Он как ни в чем ни бывало представил ее гостям, сказал, мол, сейчас мадемуазель Яхонтова, актриса редкого дарования, споет прекрасный романс. Гости зааплодировали, кто-то тут же начал перешептываться и ехидно переглядываться, очевидно, адюльтер его уже не был ни для кого секретом. — Экий беспутник! — возмущенно прошептал отец как только заиграла музыка, и мадемуазель Яхонтова запела. — Совсем он, что ли, стыд потерял? Николай пожал плечами, подумав, что уж на что отец его был всегда так мягок и терпелив к чужим слабостям, а тут, изволите видеть, возмутился. Хотя, конечно, выходка Петра Ивановича и впрямь из ряда вон: ведь на свадьбе его сына присутствовала чуть не вся округа, и завтра уже точно весь Нежин об этом говорить будет. А актриса эта, неужели и ей абсолютно наплевать на свою репутацию?.. Николя взглянул на них и понял вдруг — да, им наплевать. Она пела, глядя только на Петра Ивановича, и он также не отрывал от нее взгляда. Казалось, никого больше рядом не было, только они вдвоем. И тогда Николя… понял и даже пожалел Петра Ивановича. Ведь ему также приходилось любить тайком, ни на что не надеясь. Как оказалось, у них много общего. Опять-таки, Николя и за границу уехал точно так же, как и Петр Иванович, чтобы о них с Еленой поменьше судачили. Ему самому было все равно, но ее задевали ехидные намеки, мол, вот только овдовела, а уже замуж собралась, и как только стыда хватило, ведь двое детей на руках, да и муж был такой добрый, такой славный… — Так или иначе, нам надо жить дальше! — убеждал он Елену. Потом они оба привыкли к жизни на чужбине, и ему уже стало казаться, что иного и не надо. Все течет, все изменяется, и жизнь шла своим чередом, они с Еленой жили душа в душу, подрастали дети. Разумеется, не обходилось и без трудностей, но они ведь неизбежны. То у него не ладились отношения с Володей, то дочери недолюбливали и ревновали друг друга, а то Николенька взял за образец старшего брата и принялся безудержно повесничать. Но с божьей помощью им удалось разрешить все семейные проблемы, ведь дети растут, как известно, и с возрастом они изменились, остепенились и позабыли, казалось, о глупостях. Николя скучал по отцу и беспокоился о нем. Ему было жаль, что отец не желает переезжать к нему, хотя всем было бы спокойнее, если бы Александр Васильевич стал жить с ним. — Стар я, сынок, — неизменно отшучивался он, — чтобы менять насиженные места. Дома ж и стены помогают! — Но я хочу, чтобы мы были вместе! — Так приезжай лучше ты ко мне, Николя. Это же твой дом. Да, поначалу, вам нужно было переждать, чтобы утихли пересуды, но теперь-то сколько воды уж утекло! Но Николя также не мог уже оставить свое хозяйство, которым обзавелся за эти годы. — Не переживай так, — успокаивал его отец, — я не один. И слуг полон дом, и Натали меня иной раз навещает, и крестники мои. Собственно, наверное именно потому отец так привязался к младшим детям Петра Ивановича, они помогали ему пережить одиночество, не давали чувствовать себя брошенным. Когда отец приезжал в гости, неизменно рассказывал о них, покупал им подарки, говорил, мол, рады будут, он же пообещал… С годами отца, к несчастью, все больше и больше стали донимать болезни, он нет-нет, да начинал заговаривать о смерти, что заставляло сердце Николя сжиматься. Вот и тот разговор о завещании тоже навел на него тоску. Он понял вдруг: придет однажды день, когда отец оставит его навсегда… Когда тот страшный день наступил, Николя почувствовал, что в жизнь и его самого, и его жены и детей, теперь изменилась навсегда.

***

Письмо Натали застало его врасплох, и он тут же собрался в дорогу со всей семьей. Путешествие было невеселым, хотя Елена всячески старалась подбодрить его, но он все равно неотступно думал об отце. Нужно было еще несколько лет тому назад настоять на том, чтобы отец переехал к ним. Пусть бы продал все и был бы рядом со своим сыном и внуками. И чего ради отец так держался за стены родного дома, ведь кроме них-то никого уж не осталось, он жил совсем один. Прежде, конечно, были у него друзья и знакомые, но их тоже никого почти не осталось. Тот же Петр Иванович, которого отец звал лучшим другом, скончался уже почти восемь лет тому назад, да и все их прежние соседи тоже переселились на погост… Разве что Натали, но она ведь жила в своей обители. Ну и младшие Червинские, конечно же, но и они уже давно не дети. Лев Петрович служит в гвардии, Ларочка, надо думать, скоро уже замуж выйдет. Птенцы оперились, у них своя жизнь. Вот и внуки его тоже выросли, а он так мало их видел… Лишь бы успеть, думал Николя, увидеть отца, проститься ним. К несчастью, ему это не удалось. В доме все было затянуто черным траурным крепом, и пустота и тишина, казалось, навеки поселились там. Слуги украдкой вытирали глаза, и недоуменно переглядывались, будто не знали, что делать, и куда податься. Натали, постаревшая, заплаканная и безумно несчастная встретила его на крыльце, обняла, как когда-то давно, в юности, и разрыдалась у него на груди. — Ах, Николя!.. — произнесла она сквозь слезы.- Как ужасно… бедный рapà! Его больше нет с нами. — Боже мой! — прошептал Николя и медленно перекрестился. Как же больно: он все-таки опоздал, не успел проститься! — Вчера схоронили, — вздохнула Натали. — Ты уж прости, не дождались, но я и так задержала похороны на три дня… Думала, тебя задержало что-то, если бы знала, что ты будешь сегодня, то отложила бы еще на день. — Нет, Натали, все правильно. И теперь уж ничего не поделаешь. — Ему последнее время очень плохо было, — рассказала Натали уже после того, как они разместились в доме, и жена с детьми ушли отдыхать. Они же с сестрой сидели друг против друга в гостиной, и словно не было меж ними всех этих лет. — Он практически не вставал, боли его совсем измучили… И ведь он никогда не жаловался! — Таков уж нрав у него… был, — тихо проговорил Николя. — Я писала ему, навещала иногда. Сиделку отправила. Она мне говорила потом, он не сетовал на свою болезнь, стойко все переносил. — Надо было мне все же забрать его с собой… Да что толку теперь сокрушаться? Видно, до конца дней так меня это и будет мучить… За грехи, видно! — Не надо, Николя, — Натали взяла его за руку, — отец все равно никуда бы не поехал. За столько лет неужели ты так и не понял этого? Он любил этот дом, он… хотел быть похороненным рядом с матушкой нашей. — Тебе же одной всем пришлось заниматься, — вновь вздохнул Николя. — Пани Червинская мне помогла. — Лариса Викторовна? — Да, она единственная не оставляла нашего отца, навещала его чуть ли не ежедневно, врачей ему выписала из столицы, лекарства… И если бы не она, я не знаю, как бы пережила эти дни. — Доброе сердце у этой женщины, по всему видно. Вот уж действительно, прав был Петр Иванович покойный, когда говорил, что несказанно повезло ему на склоне лет встретить ее. — Ты прав. — Надо будет отблагодарить ее как следует, — решил он. На другой день они с Натали, Еленой и детьми побывали на кладбище. Николя смотрел на крест, на свежий холмик, утопавший в цветах, и с трудом сдерживал слезы. Он вспоминал те дни, когда был совсем еще малышом, и отец брал его с собой в гости к соседям, как учил его ездить верхом, как он снаряжал его на учебу за границу, наставлял его прилежно и аккуратно вести себя. Николя всю жизнь старался жить по совести, чтобы не стыдиться потом окружающих, и этому научил его отец. Вспоминал он, как отец приезжал к ним в гости, как он любил своих внуков. Володя плакал, не стесняясь слез, он просто обожал деда, считал его родным. С ним у него были даже более близкие отношения, нежели с Николя… К вящему огорчению последнего, с пасынком у него до сих пор возникали иной раз трения. Через день Натали вернулась в монастырь, помимо всего прочего дети из приюта, коим она заведовала, уже заждались ее. Николя же нанес визит пани Червинской. — Простите меня, Николай Александрович, — сказала она, поприветствовав его, — что не приехала к вам, просто мне подумалось, вам нужно побыть с семьей. А кроме того, у меня тоже накопилось так много дел за эти дни… Тем не менее, примите мои соболезнования. Это очень тяжелая утрата! — Благодарю! Вам не за что извиняться, Лариса Викторовна, — он поцеловал ей руку. — Я знаю, что вы были рядом с моим бедным отцом и всячески помогали ему. Я до конца дней буду вам за это благодарен. Она грустно улыбнулась: — Право, не стоит. Я просто, так скажем, вернула долг. Когда мой бедный Петр Иванович покинул нас, — проговорила она, перехватив озадаченный взгляд Николя, — мне… сами понимаете, было очень тяжело. И батюшка ваш, земля ему пухом, помог мне, поддержал в трудную минуту. Знаете, вроде бы ничего особенного на первый взгляд: он просто рассказывал мне, скажем, об успехах внука, сына вашего старшего, или о том, как в молодости, еще при супруге его, они устраивали на Рождество званый обед. — С танцами, — улыбнулся Николя, чувствуя, как увлажняются его глаза. — Отец частенько вспоминал об этом. Как матушка любила танцевать мазурку. — С неким Федором Семеновичем! — кивнула Лариса Викторовна. — Я об этом и от Петеньки моего слышала не раз… Вроде бы он соседом вашим был? — Да. И отцом моего друга. — Ну вот. И не поверите, мне от тех разговоров становилось легче… Словно возвращаешься в прошлое, а там — все так хорошо, и все живы и вместе. И пусть на миг хотя бы, но ты — там, с ними! Так что… теперь вот наступил мой черед помогать Александру Васильевичу. — Тем не менее, я этого никогда не забуду, Лариса Викторовна, да благословит вас господь за доброту и сердечность вашу. Если вам что-то понадобится, то рассчитывайте на меня, прошу! — Благодарю, Николай Александрович!

***

Вот почему Николя нисколько не удивило завещание отца, и он даже рассердился на нотариуса, потому что тот изволил делать намеки, мол, можно и оспорить его, ни копейки Червинским не дать. — Тебе виднее, — пожав плечами, проговорила Елена, когда он рассказал ей обо всем. — Но как по мне, ты абсолютно прав, Николя: волю покойного надобно уважать. Она вздохнула: очевидно, вспомнила, что когда они только-только поженились, ей как раз пришло время вступать в наследство покойного супруга. И тут вмешалась его старшая сестра, кажется, которая затеяла тяжбу и решительно требовала у суда лишить Елену наследства. Она была зла на нее за скоропалительный брак, а может быть, ей стало известно гораздо больше… Так или иначе, суд она проиграла, потому что все отошло Володе, а этого никак нельзя было оспорить. — Да если бы он даже ничего не оставил крестникам, я бы сам им выделил долю, — отозвался Николя. — Они поддерживали моего отца, столько радости ему подарили. Сама знаешь… Елена обняла его, поцеловала и тихо проговорила: — Ты все делаешь правильно! — Как же я счастлив, — улыбнулся он, — что ты меня поддерживаешь. — По-другому и быть не может, — немедленно отозвалась она. — Где дети? — улыбнувшись, спросил он. — Девочки упросили Николеньку свозить их к модистке. — Ох уж эти наши маленькие модницы! Елена рассмеялась: — Ты же знаешь, если одна захочет обновку, остальные также с пустыми руками не уйдут. А Володя, как ни странно, увязался с ними. Сказал, надо же кому-то присмотреть за этими безрассудными! — Какой он у нас стал рассудительный, просто диву даешься. — Ты прав. И я думаю, это прекрасно! Николя кивнул и еще крепче обнял жену. Ему подумалось вдруг, что Лариса Червинская была права: разговоры о таких простых, повседневных вещах помогают отвлечься от горестных мыслей и размышлений. Они словно дают понять лишний раз: жизнь продолжается. Несмотря ни на что.