Омут прошлого

Алевтина Прохоровна Канатоходова

Громкий детский смех заставил ее сначала вздрогнуть, а потом добродушно улыбнуться. Боренька, Сашенька и Дашенька затеяли во дворе очередную игру, они просто обожают резвиться во дворе, устраивая разного рода шалости да проказы. Честно признаться, Алевтина Прохоровна позволяет внукам все на свете, и если бы они пожелали вдруг птичьего молока, или, скажем, снега посреди лета, она сделала бы все от нее зависящее и даже больше. Она, чего уж там греха таить, не слишком-то обременяла себя обязанностями по воспитанию дочерей, но вот внуки теперь получали двойную долю внимания. Алевтина будто возвращала им долг, отдавала еще и ту любовь, которую недодала в свое время их матерям. Просто удивительно, думала она иной раз, что Алевтина-младшая и Юлия, её милые дочери, никогда ни единым словом не попрекнули свою мать. Алевтина напротив повторяет, что очень благодарна милой своей maman, потому что благодаря ей, она не испытывала трудностей с поступлением на сцену. Правда, сама Алевтина Прохоровна считала, что никакой особой заслуги ее тут нет, дочь прекрасно справилась бы и без нее. Кроме того, у Алевтины-младшей есть ведь еще и отец, а он тоже был когда-то далеко не самым последним человеком в театре. Она вздохнула: бедный, милый Созон Созонович, как много воды утекло с тех пор, как они познакомились и принялись, как он любил выражаться, поднимать нежинский театр из руин. Он был очень добрым человеком, хотя, конечно, и себе на уме, не без этого. Но он искренне любил дело, которым занимался, и всегда радел за общий успех. Надо бы заехать к нему, справиться о его здоровье, решила Алевтина Прохоровна, все-таки он уже в солидных летах, а после того, как его буквально вынудили оставить театр, совсем сдал, бедняга. Алевтина Прохоровна смахнула слезу, как и всякий раз, стоило ей подумать о Созоне Созоновиче, сразу же становилось грустно. Все ж таки они были знакомы столько лет, и их связывало очень многое.

***

Мать Алевтины овдовела очень рано. Ей было тогда всего двадцать пять лет, а старшей дочери, то есть, Алевтине, минуло всего три года. Младшей же сестре, Аграфене, и вовсе было всего несколько недель от роду. Отец их держал небольшой галантерейный магазин, торговля шла у него довольно бойко, поэтому семья ни в чем не нуждалась. Да, не миллионщики, но и копейки медные тоже не считали. Но к несчастью Прохор Петрович трагически погиб во цвете лет: на складе магазина, где он держал товар, протекла крыша, и большая партия попросту пропала. Прохор нанял работников, чтобы перекрыли крышу, щедро заплатил им, но следующий ливень уничтожил еще большую партию. Прохор взялся костерить на чём свет стоит своих работников, но те упёрлись, мол, знать ничего не знаем, пане, мы дело сделали, а за дождик отвечать не можем. В сердцах Прохор пригрозил запороть всех насмерть, если только найдет течь, после взял приставную лестницу и полез на крышу. Течь он нашел быстро, закричал стоявшим внизу работникам, что им не поздоровится, и принялся спускаться. Что случилось дальше, матери Алевтины потом никто толком не объяснил, но кажется, Прохор случайно поскользнулся на одной из верхних ступенек и рухнул вниз. Когда перепуганные работники подбежали к барину, тот был уже мёртв. Мать взяла управление магазином в свои руки и неплохо справлялась, во всяком случае, дела шли не хуже, чем при отце. Иногда они получали огромную прибыль и жили какое-то время припеваючи, а иной раз приходилось затянуть пояса потуже. Словом, жили, как все… Когда Алевтине исполнилось двадцать лет, сестра ее решила выйти замуж. Собственно, другого-то пути у нее не было: Груня забеременела от управляющего, и мать буквально заставила его жениться, избавить их семью от позора. Тот, надо сказать, и не сопротивлялся, ему нравилась Груня, и он был вовсе не прочь жить у них доме да еще и наложить лапу на их состояние. Мать к тому времени заболела, и ей трудно стало справляться одной. А вот про Алевтину заговорили, что, похоже, ей придётся вековать век старой девой. Той, конечно, было обидно, но с другой стороны она никогда не обольщалась по поводу себя. Ей было прекрасно известно, что она не красавица: высокая, крупная, не слишком-то миловидная. Правда, муж ее сестры нет-нет, да позволял себе игриво ущипнуть ее за грудь, хлопнуть пониже спины и частенько, скажем, за обедом или ужином откровенно пялился на ее декольте. Груня замечала, ругалась и просила у матери денег на свой собственный дом. Денег, к сожалению, не было, дела шли все хуже, и мать, не выдержав груза всех бед, вскоре скончалась. После ее смерти дорогой зятёк совсем распоясался. Однажды, будучи крепко навеселе, он посреди ночи вломился в комнату Алевтины, зажал ее в углу (даром, что на голову ниже был) и заявил, что хватит уж ей кобениться. — Все вместе жить станем, в мире да согласии! — мерзко ухмыльнулся он, обдав ее перегаром. — Пошел вон! — завизжала Алевтина, схватила со стола подсвечник и засветила негодяю в лоб. Тот взвыл, схватившись за голову, и плюхнулся прямо на пол. Алевтина же, еле успев набросить на плечи шаль, бросилась из дома куда глаза глядят. У неё был один единственный человек, к которому она могла пойти — Созон Созонович Разгуляевич. Именно так, церемонно, чуть ли не с поклонами он ей отрекомендовался однажды, когда явился в магазин купить галстук. Он выбирал добрых полчаса, и все ему не нравилось, и тогда она, сжалившись, помогла ему выбрать подходящий. С той поры он заходил иной раз перекинуться парой слов. Жил в то время он на казённой квартире и служил при нежинском театре бутафором. Правда, сам себя он называл поэтом и драматургом. Один раз он написал стихотворение, где прославлял красоту Алевтины Прохоровны, и та еле-еле смогла сдержаться, чтобы не расхохотаться в голос. Рифмы «розы-грёзы» и «прекрасная краса — ужасная для меня беда», были, пожалуй, самыми талантливыми в том шедевре. Впрочем, Алевтина уверяла его, что это великолепно. Разгуляевич же грустно улыбнулся: — Алина, сжальтесь надо мною! — процитировал он известное стихотворение. С тех пор Созон Созонович так и звал её. Он признался, что понимает: его стихи вряд ли когда увидят свет, но ему все же чуть-чуть больно от этого. А вот пьеса его Алевтине понравилась, пусть она была немного наивной, но все же безумно милой. История любви бедной девушки, которая влюбилась в богатого и знатного рыцаря, решила завоевать его любовь и попросила старого приятеля, оруженосца рыцаря, помочь ей в этом нелегком деле. Постепенно она сближается с оруженосцем и в финале понимает, что любит его одного. — Мне кажется, зрители плакать будут, когда увидят! — воскликнула она. — Правда? — мгновенно оживился Разгуляевич. — Да. Тебе непременно надобно показать ее в театре. — Брось, Алина, сжалься надо мною, — грустно улыбнулся он, — директор меня прогонит, и вся недолга! Он в прошлый раз уж грозился, что ежели я продолжу бумагу зря переводить, вместо исполнения своих обязанностей, то он меня выставит. — Чурбан! — выругалась Алевтина. Разгуляевич, разумеется, приютил ее, пообещал даже городовому пожаловаться на зятя Алевтины, но она отговорила его. Все равно толку не будет. Она прожила у своего знакомого несколько месяцев, исполняя обязанности домработницы, пока однажды он не предложил ей стать его женой. — Ты мне очень нравишься, к чему лукавить, — улыбнулся он. — Правда… тут такое дело… У меня есть уже законная супруга, она осталась в деревне, так что повенчаться мы, увы не можем. И если ты откажешься, я пойму, Алина. Пусть тогда всё остается как есть. Она улыбнулась и сама, первая, поцеловала его… Вскоре после того, как их отношения, так скажем, изменились, Алевтина вновь принялась уговаривать Разгуляевича показать свою пьесу в театре. Она даже выучила главную роль и принялась с выражением декламировать целые отрывки, дабы он убедился, что написал превосходную вещь. — А знаешь… почему бы и нет! — решился он наконец. Вдвоем они уговорили директора посмотреть отрывок, который они с Разгуляевичем и сыграли вместе. Они изобразили финальную сцену, когда героиня сбегает с венчания с рыцарем и бежит к любимому, который как раз собрался в поход. — Я люблю тебя, Робер, люблю! — воздев к небу руки, воскликнула Алевтина. — И крепка, как скала, любовь моя к тебе, никакие бури и штормы не вырвут тебя у меня! Робер, милый мой Робер! — она рухнула на колени, закрыла ладонями лицо. — Луиза, цветок души моей, — подскочил к ней Разгуляевич. — Как же ждал я этих слов! — вскричал он, поднимая ее с колен. — Слёзы душат меня, сам не верю счастью своему! — Так! — рявкнул директор, стукнув по столу кулаком. — Я предупреждал тебя, сукин ты сын, чтобы ты не надоедал больше мне этой ерундой? А ты опять за старое! Ну, терпению моему пришёл конец! Вон отсюда, и прихлебательницу свою забирай! — Ну зачем вы так, Орест Сидорович, — мягко произнесла ослепительно красивая блондинка, которая до этого момента тихо сидела в дальнем углу. Теперь же она поднялась со своего места и величественно прошествовала на сцену. — Мне напротив показалось, что… в этом что-то есть. Эта вещь вполне может сделать сборы, тем паче, что нового у нас давненько уже ничего не было. — Вы думаете, досточтимая моя Евлампия Богдановна? — подобострастно улыбнулся ей директор. — Определенно! — поддержал Евлампию Богдановну молодой и очень похожий на нее лицом мужчина, стоявший у самого края сцены. — Ну, раз вы также согласны, Артемий Богданович, — развёл руками директор. — А у девушки этой, — улыбнулся Артемий Богданович, — талант. Ей бы следовало подучиться немного. — И заблестит ярче нас всех! — подхватила Евлампия. Брат и сестра Бессоновы были общепризнанными премьерами театра, с которыми считались все, начиная с директора и заканчивая статистами. Они происходили из знатного рода (по слухам являлись незаконными детьми одного весьма влиятельного чиновника), у них водились деньги, ну и помимо прочего оба были весьма талантливы. Евлампия Богдановна сама принялась обучать Алевтину тонкостям актерского мастерства, и очень скоро та получила дебют — главную роль в той самой пьесе Разгуляевича, а заодно и новую фамилию. Разгуляевич уговорил её, уверив, что Канатоходова звучит более весомо и громко, нежели родная ее фамилия Лепко. Пьеса и впрямь имела успех, и очень скоро о юном даровании писали все газеты. Евлампия же, сияя от радости, поздравила Алевтину и заявила, что это только начало, и надобно теперь работать дальше. — Будет у меня достойная смена, — улыбнулась она. Так и случилось. Алевтина быстро стала любимицей публики, даже сам пан директор смягчился и говорил теперь, что был неправ тогда, когда хотел выставить ее с Разгуляевичем за порог. По прошествии лет, когда мадам Бессонова решила оставить сцену, она заявила, что в ее годы уже не к лицу играть юных дев, и следует уступить место молодым. — Тем более, — прибавила она, — есть, кому. Вскоре после этого она ушла из театра и удалилась на покой. Поговаривали, у нее есть небольшое именьице под Полтавой, которое подарил ей один из ее поклонников, и там подрастает их сынок и наследник. Брат же ее еще несколько лет выходил на сцену, а потом, к сожалению, скончался от удара. Последним подарком Евлампии своей ученице было назначение Разгуляевича директором. Прежний же, к несчастью, скоропостижно умер от сердечного припадка, а нового не могли подобрать в течение несколько лет. Директором Созон Сознович был неплохим, он всей душой радел за театр и старался сделать так, чтобы на нежинской сцене ставились лучшие пьесы. Он приглашал выдающихся актёров, каких только мог отыскать, привлекал богатых меценатов, дабы было, на что покупать ткани для костюмов, бутафорские украшения, мебель… С Алевтиной они к тому времени вновь сделались хорошими друзьями, несмотря на то, что Созон Созонович овдовел и мог бы жениться на «своей Алине». Но она отказалась. Любовь, как оказалось, прошла, Алевтина уже успела без памяти влюбиться в актера Дмитрия Крестовского, а Созон Созонович закрутить романы с танцовщицей Леночкой Семеновой, а после — с молоденькой горничной Катенькой. Алевтина изменила ему первой, но он не обиделся, сказал только, что ему теперь остается надеяться, что она будет счастлива. У них подрастали две дочери, которые связали их навсегда, и Алевтина была благодарна Разгуляевичу за все, что он для нее сделал. Со временем их дружба лишь крепла, и Алевтина искренне полагала, что эти их отношения куда как прочнее, нежели самая пылкая страсть. Но вот заниматься воспитанием дочерей у Алевтины совсем не было времени, и она поручила девочек заботам Груни. Муж ее непутёвый исчез в неизвестном направлении, по слухам он сбежал с какой-то молодой и богатой панночкой. Сестра же осталась одна одинёшенька, она с радостью помирилась с Алевтиной, поняв, чего стоил ее муженек, и взяла на себя все заботы о Юленьке и Алиночке. Когда Алевтине надоел Дмитрий, она без сожаления оставила его и… буквально сразу же не на шутку увлеклась другим. На сей раз объектом ее симпатии стал Александр Дорошенко. Александр Васильевич был щедрым и великодушным человеком. Он искренне восхищался театром и столь же щедро, от всей души помогал актёрам. Молодые актрисы и статистки, случалось, флиртовали с ним в открытую, но он будто бы и не замечал их заинтересованных взглядов. Несмотря на то, что он вдовел уже довольно продолжительное время, но (и этому удивлялись все вокруг) не спешил заводить новых романов. Впрочем, думала тогда Алевтина, и… бог уж знает, почему, она решила вдруг, что непременно завоюет его. Ее охватил прямо-таки охотничий азарт. Она подошла к нему как-то раз после спектакля, поблагодарила за неоценимую помощь, в которой он никогда никому не отказывал. — Я… к счастью, ни в чем не нуждаюсь, Александр Васильевич, но знаю, как вы щедры и великодушны! Поверьте, я искренне восхищаюсь вами. — Право, вы слишком уж переоцениваете мои скромные возможности. — О, — обворожительно улыбнулась она ему, положив руку ему на плечо, — я вижу, что скромность — это ваша главная добродетель! — Вы так думаете? — вернул он ей улыбку. — Совершенно уверена! — ответила она, придвинувшись к нему вплотную и кладя руки ему на плечи. Их роман был бурным, но недолгим. Поначалу Алевтина была прямо-таки не седьмом небе: во-первых, она чувствовала себя победительницей, ведь никому до нее не удалось похвастаться этакой победой. Правда, об этом мало кто знал, догадывался лишь один Созон Созонович, один раз он ей прямо сказал, что она де ухватила удачу за хвост, но вряд ли сможет удержать этакую птичку в руках. В ту пору Алевтина была на седьмом небе от счастья, и потому она лишь отмахнулась от него. Созон Созонович, стоит сказать, и прежде, с самого своего назначения директором, все главные роли отдавал Алевтине, а теперь и вовсе окончательно закрепил за нею положение примы. Он частенько повторял, что остальным ловить попросту нечего. Нельзя сказать, чтобы это способствовало улучшению отношений Алевтины с остальными актрисами, но разве прима станет смотреть на каких-то там глупышек, которые возомнили себя неотразимыми. Со временем ей несколько поднадоело прятаться по углам, как бы кто чего не увидел и не пронюхал, хотя она, конечно, понимала, что иначе не может быть. Правда, Александр Васильевич был свободен, у него не было супруги, а значит, он волен был жить так, как ему угодно. — Почему бы вам вновь не жениться, сердце мое? — спросила она у него однажды вечером, когда они коротали время вдвоем у нее на квартире. — Ах, да куда уж мне, — махнул он рукой и долил себе еще вина в бокал. — Знаешь ли, милая моя Алёнушка (бог весть почему, но в порыве нежности он звал ее именно так), мне ведь не раз и не два уже соседи, а главное, соседки говорят об этом. Но я… — он помрачнел, — тяжко мне представить, что другая женщина войдет в мой дом. Там все напоминает о моей несравненной Шурочке. Да и дети у меня, не забывай об этом! Как они отнесутся к мачехе, станет ли она любить их, как родных. — Я бы, — Алевтина села на подлокотник дивана и закинула ногу на ногу, — сделала все возможное, чтобы дети возлюбленного моего чувствовали ко мне расположение. — Ты чуткий человек, дорогая моя, — он погладил ее по коленке, а после поцеловал руку. Она надеялась, что он понял намёк, но к сожалению больше Александр Васильевич ни разу не заговаривал с ней ни о чем подобном. Алевтина проделала еще одну попытку: уже на самом, если так можно выразиться, излёте их романа, рассказала ему, как одна из хористок у них в театре выскочила замуж за офицера. Он как раз вышел в отставку, сделал ей предложение и увез к себе в имение куда-то на Херсонщину. — И за что только этой бездарности такое счастье выпало? — грустно вздохнула она. — Любовь, видимо, — отозвался Александр Васильевич. — Хотя… нетрудно догадаться, почему они так поспешно уехали. У нас ведь тут… все на виду. Пересудов было бы не избежать! — А вы так боитесь глупых сплетен? — изумилась Алевтина. — Да как тебе сказать, — пожал он плечами в ответ, — не боюсь. Но с другой стороны, есть репутация, что так ценится в нашем кругу. Скажем, я, может быть, это малодушно, но что поделать, вряд ли бы решился на безумство. Мои дети не простили бы мне этого. Алевтина вздохнула: дети были дня него святыней… — Ну а я, — деланно рассмеялась она, — и вовсе не пожелала бы такого: сделаться женой солдафона. Лучше уж остаться на сцене и умереть там, служа Мельпомене! Тем не менее вскоре после этого разговора они расстались навсегда, и Алевтина почти не сожалела. Во всяком случае, слухов почти удалось избежать, хотя нет-нет да шептались потом в театре, что пан Дорошенко чуть не тайный муж госпожи Канатоходовой. И у них даже есть общие дети.

***

Время шло своим чередом, летело, точно на крыльях. Дочери подросли, стали почти совсем взрослыми. Старшая, Юлия, вышла замуж за скромного конторщика из банка, родила двоих детей и жила счастливо. Во всяком случае, так она говорила. Младшая же, названная в честь матери Алевтиной, поступила на сцену. Она вышла замуж практически одновременно со своей сестрой, но ее избранник оказался подлецом. Он назвался незаконным сыном какого-то очень богатого князя, обещал увезти в столицу, представить ко двору. Якобы отец обещал ему оставить наследство… Но в один прекрасный день он попросту сбежал, оставив Алевтине-младшей письмо с просьбой простить его за вероломство. Попутно же он прихватил с собой все ее деньги. Позже выяснилось, что венчание и вовсе было недействительным, так как он нанял какого-то бродягу, чтобы он переоделся священником и разыграл этот постыдный спектакль. Алевтина-младшая была раздавлена. Однако же вся родня: сестра и тетка, — во всем поддержали ее, не дали сойти с ума от горя. Выяснилось к тому же, что Алевтина-младшая успела понести от того проходимца, и в положенный срок родился Боренька. Он-то и стал своей матери утешением. Сама же она упросила отца и мать похлопотать за нее и вскоре уже о ней заговорили, как о подающей надежды молодой актрисе. Алевтина же Прохоровна всю себя отдавала сцене. Она и впрямь обожала театр, ей казалось, что сцена дарит ей жизнь, дает возможность дышать полной грудью. Тут она могла сделаться и могущественной правительницей, и почтенной матерью семейства, и богатой наследницей. Здесь перед ней преклонялись, превозносили ее красоту, считались с ее мнением. В реальности же некоторые позволяли себе иной раз и пошлые намеки, мол, раз вы актриса, мадам Канатоходова, то почему бы вам не скоротать вечерок-другой-третий с каким-нибудь бесстыдником. Или вовсе, как та ужасная женщина, пани Шефер, считали, что она чуть ли не холопка и потому обязана плясать под их дудку. Она до конца дней наверное будет помнить, как гадко сделалось на душе, когда та нахалка на праздничном вечере, устроенном Александром Васильевичем, держала себя с Алевтиной столь развязно и нагло, что возмутились все присутствующие. Да и потом мерзавка не раз пыталась вставить ей палки в колеса: то бродяг наняла, чтобы освистали, то газетчика подговорила, дабы гадостей понаписал. — Это издержки славы, — утешал ее Созон Созонович. — Но ты — несравненная и неповторимая, не забывай об этом, моя Алина. — Ах, но это так тяжело! — вздыхала Алевтина.

***

К сожалению, ничто, как говорится, не вечно под луной. Алевтина была уже немолода, и потому роли юных и пылких дев давались теперь тяжело. Она прекрасно понимала, что еще чуть-чуть и над ней начнут откровенно смеяться. Нужно было придумать что-то, найти какую-то пьесу, где она смогла бы играть главную роль, которая соответствовала бы и возрасту ее и статусу. Да и молодые актёрки тоже стали очень уж досаждать и наступать на пятки. Разумеется, началось это не вчера… Сначала мадемуазель Полина Мирей, она же Пелагея Мироненко, выскочка несчастная, дочь какого-то вечно пьяного извозчика, который избивал ее до полусмерти, а в театре ей попросту пообещали работу и крышу над головой, стала вдруг чуть ли не самой популярной у них в театре. Разгуляевич вынужден был дать ей дебют, потому что она так полюбилась публике, когда выходила в двух водевилях на вторых ролях, что он решил сделать на нее ставку, как он выразился, и сорвать кассу. Кассу и впрямь сорвали неплохую, и Алевтина тогда впервые испугалась за свое положение. Чего доброго, плакало ее место примы! Но тут, к счастью, Полин влюбилась в какого-то приказчика, кажется, он позвал ее замуж, и она, к вящей радости Алевтины, оставила сцену. Не успела она вздохнуть свободно, как на место Мироненко пришла Лариса Яхонтова. Вернее, появилась-то она в театре уже давно, ее притащила с собой мадам Листопадова. Когда-то Раиса Листопадова была примой на Киевской сцене, говорили, что сам генерал-губернатор был к ней неравнодушен, и она, чего греха таить, была чертовски талантлива. На склоне лет она удалилась на покой и перебралась в Нежин, Созон Созонович принял ее в театр, где она выходила на сцену раз в несколько месяцев на радость своим почитателям. Вместе с ней в Нежин заявилась и эта выскочка. Она была воспитанницей Раисы, хотя шептались, будто Яхонтова — ее внебрачная дочь от генерал-губернатора, но Разгуляевич, узнав об этих слухах, заявил Алевтине, что это вранье. Лариса якобы происходила из довольно знатного, но к сожалению, обедневшего рода. Отец ее совершенно разорился и то ли с собой покончил, то ли вовсе на каторгу попал за подлог. Собственно, на самом-то деле никакая она не Яхонтова, и при рождении получила другую фамилию, которую, ясное дело, вынуждена была сменить, поступив на сцену, чтобы избавиться от всякого рода кривотолков. В общем, Ларису приняли к ним в театр в кордебалет, и она, стоит сказать, никак особо себя не проявляла. Иногда Разгуляевич, судя по всему, жалея глупышку, давал ей маленькие роли, когда совсем уж некому было играть. И вдруг в один прекрасный день он, пряча глаза, заявил, что снимает Алевтину с главной роли и отдает ее… Яхонтовой! — Ты спятил?! — воскликнула Алевтина, готовая бросится на Разгуляевича с кулаками. — Два дня до премьеры! Да как ты мог меня так ославить? — она чуть не плакала от досады. — Надо мной же теперь весь Нежин, да что там Нежин — вся губерния потешаться станет! — Я ничего не могу поделать, Алина! — заломил руки Разгуляевич. — Ты же, как никто, понимаешь, что… нам, нашему театру то есть, очень нужны деньги, а пан Червинский — весьма щедрый благотворитель. Не каждый, знаешь ли, вот так запросто бешеные тысячи выложит! Даже Александр Васильевич не столь великодушен. — Ну и как одно связано с другим? — Ты что, совсем дурная, да? — Разгуляевич постучал костяшками пальцев по лбу. — Пан Червинский согласен помогать нам, только если Лариса Викторовна будет играть главную роль. Да и… давай уж начистоту, милая, но она и впрямь больше подходит на роль юной и трепетной девушки. Ты же… как я тебе уже говорил, больше на жрицу древнегреческую похожа! — Ах вот оно что! — горько усмехнулась Алевтина. — А досточтимый пан Червинский часом не попутал ли театр с домом терпимости? Да и ты с ним заодно! — Алина! — возмутился Разгуляевич. — Что ты городишь, одумайся! Да, ему приглянулась Лариса, ухаживает он за нею, как галантный кавалер, и хочет сделать даме сердца приятное. Человек его положения, знаешь ли, может себе позволить маленькие слабости. — У него, если память меня не подводит, жена есть, кажется? — ехидно усмехнулась Алевтина. — Он просто выставит себя на посмешище, ежели открыто будет волочиться за этой… бездарностью! — Это его дело! — отрезал Разгуляевич. — Я об одном пекусь: чтобы все актеры в моем театре были довольны и получали неплохие деньги! А это значит, что? — наставительно поднял он палец вверх. — Это значит, нам нужны сборы, а Яхонтова вполне способна эти сборы сделать. Все, точка! — Ну, она у меня поплатится! — пробормотала Алевтина себе под нос. Она затаила злобу на Ларису, хотя в глубине души и понимала, что та действительно лучше нее играла ту роль. Да и вообще, чего уж там, как бы не хотелось это признавать, но… Яхонтова была далеко не бездарна. Тем не менее, Алевтина от души делала Ларисе гадости вроде испорченного платья, украденных бутафорских украшений, записок с угрозами и ругательствами. Ничего, мстительно думала она, пусть не воображает, что все ей достанется легко и без усилий. В конце концов сама Алевтина тоже прошла огонь и воду, прежде, чем стала примой. Один раз она решилась на отчаянный шаг: заплатить кому нужно, чтобы Ларису закидали тухлыми яйцами. Но ее предали: кто-то донес Яхонтовой обо всем. Она устроила скандал, отказалась играть спектакль, и заявила, что нынче вечером охотно уступает место дражайшей Алевтине Прохоровне. — Ты окончательно рехнулась? — напустился тем вечером на нее Разгуляевич. — Еще одна такая выходка, и я тебя выручать из беды не стану! Уймись, Алина, нам не нужны скандалы, пойми же ты наконец! — Как скажешь, — пожала она плечами. — Тряпка! — процедила она сквозь зубы. К счастью, вскоре после этого Яхонтова, как ранее Мироненко, убралась из театра восвояси. Она вышла замуж (и этой негодяйке повезло, кто бы мог подумать) за успевшего к тому времени овдоветь пана Червинского, и он увез ее, кажется, в Париж. Да и пропади она пропадом! Несколько лет все шло своим чередом, и Алевтина наконец вздохнула с облегчением. Однако, как выяснилось, она рано радовалась. Софи Тюльпанова переплюнула и Полину, и Яхонтову вместе взятых. Она всеми правдами и неправдами добилась роли в новом водевиле, на постановку которого Разгуляевич выклянчил деньги у самого предводителя дворянства. Как он говорил, ему претило идти на поклон к господину графу, но… делать нечего. Александр Васильевич стал меньше помогать им, поскольку у него, по слухам, прибавилось проблем: сын уехал за границу, а дочь ушла в монастырь. Ну а пан Червинский и не намеревался регулярно жертвовать деньги театру, поскольку тот его не особо-то интересовал, и все, что хотел, он здесь уже получил. Новый предводитель дворянства дал денег, обмолвившись при этом, что он страстный поклонник Мельпомены и думает, что премьера будет иметь успех. Разгуляевич вздыхал, что кажется, скоро ему конец придет, потому как деньги-то он взял, интересный водевиль пообещал, а где всё это взять? И тут случился звездный час Тюльпановой, она принесла Разгуляевичу водевиль, написанный одним из ее знакомых, и попросила себе «хоть какую-нибудь роль». Разгуляевич растаял, назвал ее спасительницей и поставил в том водевиле на главную роль. Спектакль имел успех, и со дня его премьеры началось стремительное восхождение Софии Игоревны Тюльпановой и… окончательный закат звезды мадам Канатоходовой. Тот самый предводитель дворянства, который разумеется, присутствовал на спектакле, был покорён Софи, этой «нежной фиалкой», как писали о ней потом в газетах. С того дня он не пропускал ни одного спектакля с участием Тюльпановой, сделав, к слову сказать, Разгуляевичу весьма прозрачный намёк, что эту молодую и прекрасную нимфу публика желает видеть примой, тогда как прежней актрисе, сиречь Алевтине Прохоровне, пора бы и честь знать. Вскоре Разгуляевича сразил тяжелый недуг: он давно уже страдал от подагры, а тут болезнь скрутила его так, что он с трудом с постели поднимался. Разумеется, Алевтина была рядом с ним, помогала, как могла, ему сделалось значительно легче, но вот с театром, как ни прискорбно, обоим им пришлось расстаться. Созон Созонович не раз уже подавал прошение об отставке, но ее то не принимали, то сам он отзывал его, ссылаясь на то, что «подождет до премьеры», но тут вдруг очередное его прошение было удовлетворено. — Эх, окончился, знать, мой век! — горько вздохнул он. Алевтина же обняла его в ответ и ничего не ответила… В театр пришел новый директор, и, как водится, с его приходом завелись новые порядки. Впрочем, Алевтина не стала дожидаться пока ее выгонят, как собаку, она подала прошение об отставке сразу же, как только новый директор переступил порог театра. — Я не могу вам отказать, — вежливо улыбнулся ей директор. — Ведь на то есть ваше искреннее желание, дорогая моя Алевтина Прохоровна. — Благодарю вас, сударь! — кивнула Алевтина, еле сдерживая слёзы. Ей жаль было оставлять сцену, которой она отдала всю свою жизнь, но… ничего тут не попишешь, подумалось ей. Такова жизнь.

***

У Алевтины было скоплено на черный день достаточно средств (то, что она откладывала с полученного жалованья, то, что осталось от наследства матери, подарки поклонников), и она могла теперь позволить себе пусть скромную, но свободную и спокойную жизнь. Она часто навещала Разгуляевича, и они проводили дни напролёт, вспоминая прошлое, смеялись и плакали одновременно. Значительным образом Алевтина сблизилась со своими дочерьми, особенно же они стали тянуться к матери после смерти тетки. Ну и самое главное — ее отрадой в старости и надежной на будущее были ее милые внуки. Боренька же теперь и вовсе жил с нею постоянно, поскольку Алевтина-младшая решила поступить на сцену. Алевтина отговаривала дочь, ведь ей прекрасно известно, что это далеко не самый легкий путь, но на то ведь она и дочь. Алевтина была упряма и твердила, что знает точно: это её судьба. — Вспомните, матушка, разве вы были несчастны там, на сцене? — спросила она у матери. — Честно признаться, милая моя, — вздохнула Алевтина, — только там, пожалуй, я и была счастлива. — Вот! Значит, вы поймете меня. Мне бы надо было сразу поступить в театр, не связываться с тем проходимцем… Но что толку теперь плакать над пролитым молоком. — Ну, раз так, то бог тебя благослови, дочка, — Алевтина улыбнулась и перекрестила ее. Вскоре Алевтина-младшая, вне себя от радости, сообщила, что прошение ее удовлетворено, и она поступает в нежинский театр. — Вот увидите, я стану примой! — она подмигнула матери и чмокнула ее в щеку. — И наша фамилия вновь будет у всех на устах! Тем не менее, в театр она поступила под именем Алевтины Созоновой, взяв фамилию в честь своего любезного папеньки, прибавив при этом, что звучит теперь ее имя «скромно и со смыслом». Конечно, поначалу никто не обещал ей главных ролей, но она была все равно очень рада. И вдруг — неслыханная удача! Совсем недавно дочь обрадовала Алевтину Прохоровну: ей удалось получить роль в грядущей премьере, которая обещала стать прямо-таки грандиозной. Конечно, главную роль исполняла ненавистная Тюльпанова, которая стала прямо-таки настоящей властительницей кулис нежинского театра, но Алевтина-младшая играла тоже весьма заметную и весомую в сюжете роль падчерицы знатной аристократки, которая решила отомстить ей за гибель своего отца. Только бы все получилось, молилась за дочь Алевтина, пусть дочери способствует удача, и публика заметит, оценит и полюбит её.

***

Занавес закрылся, и зал взорвался бурными аплодисментами. Алевтина Прохоровна, сидевшая в третьем ряду, не могла сдержать слёз. Это действительно успех! Триумф! Ее дочь только что доказала, что она — настоящая, выдающаяся актриса редкого дарования, настоящий бриллиант здешней сцены. Ей самой далеко до мадемуазель Созоновой, но она горда этим! Алевтина-младшая играла так вдохновенно, что она (а равно и все в зрительном зале, Алевтина Прохоровна была уверена) даже дышать боялась. Тюльпанова совершенно потерялась на ее фоне. Вот, вновь подняла голову старая обида, отольются теперь кошке мышкины слёзки! — думала Алевтина, глядя, как предводитель местного дворянства поднимается на сцену и дарит букет… ее дочери, а не своей пассии. Да, есть все же бог на небесах, теперь-то, мадам Тюльпанова, вы не будете столь высокомерны! — А тебе, милая моя доченька, — прошептала она, закрывшись веером, — остается только пожелать сил и терпения. И все у тебя сложится, я верю в это. Алевтина Прохоровна поднялась со своего места и заспешила за кулисы. Надо поздравить дочь с премьерой. А завтра непременно заехать к Созонону Созоновичу и рассказать ему обо всем в лицах и красках. Пусть он тоже порадуется за их милую Алиночку.