Омут прошлого

Владимир Коренев

Поклонившись, слуги взяли последние кофры и понесли их к дожидавшемуся во дворе экипажу. Владимир вздохнул с видимым облегчением, в последний раз обернулся, посмотрел на опустевшую переднюю и махнул рукой. — С богом! — пробормотал он и направился прямо к выходу. Наконец-то он уезжает отсюда навсегда и возвращается домой. На родину. Честно говоря, он мечтал об этом чуть ли не с самого детства, с тех самых пор, как мать и отчим привезли его во Францию. Все же он так и не смог смириться, не привык к этой, как Николай Александрович любит выражаться, новой жизни.

***

Детство свое Владимир вспоминал не часто, но если уж начинал думать о прошлом, то, растревожив сердце и душу, долго потом не мог успокоиться. Больше всех на свете маленький Володя любил своего отца. Это он в свои семь-восемь лет мог бы сказать любому, не колеблясь ни минуты. Своего отца Володя запомнил строгим и серьезным человеком с добрыми, но почему-то всегда такими усталыми глазами. Каждый день отец приходил в классную комнату, справлялся об успехах Володи в немецком, латыни, арифметике и истории. — Старайтесь, Владимир! — строго говорил он, если учитель сетовал, что юный Владимир Дмитриевич не проявляет должного усердия. — Учиться надлежит прилежно, дабы сделаться достойным во всех отношениях человеком, помните об этом! Если же учителя хвалили его, то отец улыбался себе в усы, кивал и говорил, что горд тем, как его сын следует советам и заветам своего отца. — Всегда будьте почтительны и послушны, Вольдемар! — неизменно прибавлял он и гладил его по голове. Владимир был на седьмом небе от счастья: если отец звал его Вольдемаром, это означало, что он безмерно доволен им, а из этого непременно следует, что он приготовил сыну подарок. И в самом деле, отец отдавал необходимые распоряжения, и Володе привозили новые игрушки, книги или же сладости. Отцовские подарки Володя берег пуще глаза, они были для него главной ценностью. Подарки крестного, к примеру, какими бы диковинными и дорогими ни были, никогда не значили для него столько. Это были… ну, просто игрушки и просто книжки, тогда как все, что подарил отец, будто бы содержало в себе частицу его самого. Потом, когда отца уже не стало, и когда мать приняла решение навсегда оставить родной дом, Володя забрал с собой все отцовские подарки. Жаль, конечно, что до сегодняшнего дня ничего почти не сохранилось. Часть игрушек он подарил брату, а тот попросту разломал их, а часть и вовсе потерялась куда-то со временем… Володя смутно помнил, как умер отец. Он знал, что тот был болен довольно продолжительное время, и что приступ случился у него внезапно. Похороны тоже вспоминались, как перепутанный сон: толпа печальных, незнакомых людей в черном, мать в траурном одеянии, безостановочно всхлипывающая, родственники отца, державшиеся почему-то особняком; золоченая карета самого генерал-губернатора, который почтил личным присутствием панихиду. Володю крепко держал за руку старый камердинер отца и время от времени тихо говорил ему, что не нужно плакать, ведь Дмитрий Владимирович теперь на небесах. Володя и не плакал, он думал о том, что теперь, кажется, никогда больше не увидит отца. Никогда больше тот не придет в классную комнату, не улыбнется, услышав о его успехах… Чем больше он думал об этом, тем сильнее грустил и в конце концов все же расплакался. Вскоре в его жизни появился отчим. Николай Александрович приезжал к ним домой, они о чем-то долго говорили с маменькой, они вместе пили чай в гостиной. Через несколько недель маменька сказала ему, что они навсегда оставляют этот дом и едут погостить к Николаю Александровичу, потому что он был так добр, что решил предоставить им кров. — Нам всем очень тяжело после смерти Дмитрия Владимировича, — вздохнула она. — Мы теперь уедем очень далеко? — спросил у матери Володя. — Нет, родной, — грустно улыбнулась мать, — пока мы переедем в Нежин. Конечно, Володе больше хотелось остаться дома, но… что он мог поделать? В доме Николая Александровича, стоит сказать, ему даже понравилось. По крайней мере, это были новые впечатления, которые хоть как-то отвлекали от грустных размышлений. Александр Васильевич же, отец Николая Александровича, и вовсе оказался добрейшей души человеком. Он охотно оставался с Володей, когда мать с Николаем Александровичем и маленьким Николенькой уезжали на прогулку, читал ему, рассказывал сказки, а самое главное — внимательно выслушивал Володю. Тот мог с легкостью поделиться с ним самыми сокровенными своими мыслями. — Я хочу домой! — однажды пожаловался он Александру Васильевичу. Тот грустно улыбнулся, погладил его по голове и сказал: — Я понимаю вас, друг мой, но так уж выходит иной раз, что нам… приходится чем-то жертвовать или поступать не так, как нам того хотелось бы. Ничего, милый, — он ободряюще кивнул ему, — все обойдется, вот увидишь! Он разговаривал с Володей так, словно тот был взрослым, и Володе это было по душе. Постепенно он привык и к новому дому, и к Николаю Александровичу, хотя теперь, оглядываясь назад, он понимал, что в том была огромная заслуга Александра Васильевича. Но тут вдруг, как гром среди ясного неба: мать с Николаем Александровичем решили перебраться за границу. Разумеется, Володя прямо заявил тогда матери, что не хочет никуда ехать, на что ему было сказано, мол, не след такому взрослому мальчику капризничать. Странно, но Володя так и не сумел привыкнуть к той, новой жизни ни в Варшаве, ни в Париже. Ему все казалось чужим, незнакомым, и он так и не смог полюбить новый дом. Николенька же, напротив, обожал и дом, и нового отца, и сестер, и вообще был, казалось, абсолютно доволен своей жизнью. Впрочем, это легко объяснить: он ведь был еще совсем крохой и потому не помнит ни отца, ни родового своего гнезда. Володя прекрасно помнил, как его буквально коробило, когда Николенька называл Николая Александровича отцом. Сам он попросту не мог. Долгое время ему казалось, что он предаст память своего отца, если станет звать этим словом другого человека. Мать иногда намекала ему, что Николай Александрович расстраивается, потому что Володя обижает его таким образом. — Он же любит тебя как сына, милый, — говорила она, грустно качая головой. — Пойми, мы теперь одна семья! — Да я ведь и не отказываюсь, маменька, — пожимая плечами, отвечал он, — я глубоко уважаю Николая Александровича. Но, увы, он мне не отец. И никогда им не будет! Сейчас, спустя много лет, он и сам бы не смог сказать, почему вел себя иной раз так, что самому себе теперь хотелось надавать пощечин. Ему хотелось нарочно сделать больно матери, отчиму, брату, сестрам, — всем. Мнилось, будто бы всему семейству нет до него ровным счетом никакого дела. Мать все свое время посвящала младшим сестрам и Николеньке, отчим занимался обустройством их нового дома, а Володя чувствовал себя безмерно одиноким и потерянным. Он огрызался, грубил, старался задеть мать и Николая Александровича. Ему хотелось вывести их из себя, разозлить, пусть не одному ему будет плохо. К вящему его удивлению Николай Александрович никогда не сердился, он даже голоса не повышал ни на кого из своих детей. Если, случалось, Володя дерзил ему, то он лишь качал головой и говорил, грустно улыбаясь при этом: — Владимир, я понимаю, вы, может быть, раздосадованы сейчас, но… придёт время, и вы поймете, что вели себя очень дурно. — Только на это и остается уповать! — вздыхала мать. — А теперь, друг мой, иди к себе и подумай на досуге о своем недопустимом поведении. Твой отец… — Мой отец никогда бы не привез меня сюда и не заставил жить… со всеми вами! — выпалил Володя и убежал к себе. Когда ему было пятнадцать, Николай Александрович объявил ему, что уже обо всем договорился, внес плату, и посему Володе надлежит в самое ближайшее время отправляться в Сорбонну. — Никуда я не поеду! — возмутился Володя. — Вот еще! — Вольдемар, — впервые чуть повысил на него голос отчим, — настоятельно прошу вас прекратить капризы! — Капризы? Вы, кажется, окончательно решили от меня избавиться, чтобы я не мешал? Поэтому и ссылаете меня неведомо куда, верно, Николай Александрович? — Это просто смешно, Вольдемар, — пожал плечами отчим. — Спроси у всех наших знакомых, кто из них способен отправить детей учиться в Сорбонну? — А я вот не хочу там учиться! — Сынок, — мать мягко погладила его по плечу, но он тут же сбросил в раздражении ее руку, — послушай меня, не стоит рубить с плеча и… — Я туда не поеду! И точка! — Что тут за шум такой? — Александр Васильевич вошел в комнату, улыбнулся, переводя при этом взгляд с сына на невестку. Он как раз гостил у них вот уже без малого три недели. — Обычные семейные склоки, — пожал плечами Володя. — Ах, вот оно что, — понимающе кивнул тот. — Что ж, может быть, мы с вами, друг мой, прогуляемся по саду? — Пожалуй! — тут же согласился Володя. По крайней мере, есть надежда, что его спокойно выслушают… — Да, друг мой, — спокойно проговорил Александр Васильевич, — вам, я вижу, нелегко ужиться с новым супругом матушки, верно? И дело все в том, что вы… считаете, будто она виновата перед батюшкой вашим, я прав? Володя потрясенно уставился на него: Александр Васильевич словно мысли его прочитал, точно открытую книгу. Он отвел взгляд и задумался. — Я… понимаю, — проговорил Володя после продолжительного молчания, — что… она любит его. Но все равно ничего с собой поделать не могу! — Такова жизнь, мальчик мой, — Александр Васильевич, вздохнув, взял его за руку. — Потери и приобретения, так скажем, частенько идут рука об руку. Близкие люди оставляют нас, и это очень больно, но… жизнь продолжается, надобно справляться с этой болью. Иначе… просто невмоготу. — Вы же не женились на другой же день после смерти своей супруги, Александр Васильевич! — выпалил Володя. — И не заставили своего сына называть чужую ему женщину матерью! Слова вырвались у него прежде, чем он успел прикусить язык, и он втянул голову в плечи, опасаясь, что сейчас на него обрушится и гнев Алесандра Васильевича. Однако же тот лишь тяжко вздохнул: — Не женился, — тихо произнес он. — Но знаешь ли, мою жизнь, вряд ли можно взять за образец. Кроме того, никто не знает, как сложится его судьба, и где и когда он встретит свое счастье. Я… был счастлив, как, наверное, никто в этом мире, покуда была жива моя супруга, и после ее смерти никто не смог занять ее место в моем сердце. Пожалуй, я до сих пор до конца не смирился с той потерей. — Вот видите! — Но у твоей матушки совсем другая история, Володенька. Она… встретила человека, которого полюбила по-настоящему, и который искренне любит ее. Или же, взять, к примеру, моего друга: он… словом, ему тоже довелось лишиться супруги своей, и притом при довольно трагических обстоятельствах. И он также женился повторно на женщине, которая пришлась ему по сердцу. Оба они обрели свое счастье… выходит, бог так управил. Как и в случае матушки твоей и моего сына. Но запомни: это вовсе не означает, что она не любила твоего отца, просто… ей довелось в этой жизни повстречать еще одного человека, с которым ей хочется идти теперь дальше рука об руку. — Если бы только они оба слушали при этом и меня, — буркнул Володя. — Я же не осуждаю их, Александр Васильевич, пусть уж их, раз они, как вы говорите, счастливы! Я лишь только сказал, что не желаю ехать в эту Сорбонну, зачем они устраивают мне эту ссылку! — Ну, — усмехнулся Александр Васильевич, — вряд ли эта поездка похожа на ссылку, но давай мы поступим так: на лето ты можешь приехать погостить ко мне. А к осени — посмотрим. Много воды ведь утечет. — Вы, — просиял Володя, — приглашаете меня к себе? И я смогу съездить в Киев, навестить могилу моего отца? — Ну разумеется! — Благодарю вас! — Володя в порыве чувств бросился ему на шею. Он действительно провел то лето у Александра Васильевича (мать и Николай Александрович нехотя отпустили его), и тот позволил ему одному, лишь в сопровождении слуги, съездить на могилу отца, а в другой раз попросил сопровождать его в Чернигов, когда ездил навестить дочь, которая жила в монастыре. Александр Васильевич даже звал его с собой на обед к своему давнему другу, обещал познакомить с крестниками. Он чуть не целый час выбирал им в подарок к именинам игрушки в лучшем магазине. Володя отказался, сославшись на то, что ему хотелось бы заказать в галантерейном новое кружево для матушки. С этим он управился за четверть часа, остальное же время посвятил одной молоденькой швее, с которой в том самом магазине познакомился накануне. Осенью Володя поехал в Сорбонну: обдумав все толком, он пришел к выводу, что там он сможет жить так, как хочет, и никто не станет стоять над душой. Это были веселые и беспечные годы. Володя свел знакомство со своими соучениками, и каких только чудачеств они не устраивали. Теперь и вспоминать-то совестно! Все столичные красотки кабаре знали месье Вольдемара и троих его приятелей: Луи, Андре и Мишеля де Треней, сыновей одного из самых богатых Парижских торговцев и меценатов. Им случалось прокутить несколько тысяч за ночь, а потом как ни в чем ни бывало отправиться в один из самых дешевых притонов и пить кислый сидр, сетуя на отсутствие справедливости в жизни. Николай Александрович ругал его, разумеется, но Володе было все равно. По окончании же курса (и как его не выставили за порог — просто удивительно) он решил, что нужно все-таки как-то устраивать свою жизнь. Александр Васильевич, которого Володя безмерно уважал, и который все годы, которые он провел в Сорбонне, неизменно поддерживал его и помогал советом, был целиком и полностью с ним согласен. Владимир получил в свое распоряжение капитал, унаследованный от отца, приобрел небольшую ферму в Орлеане и снимал уютную квартиру в Париже. Семью он навещал регулярно, и теперь, как ни странно, отношения у него с матерью и отчимом были лучше некуда. Теперь настала очередь Володи наставлять младшего брата, точно так же, как когда-то ему помогал советом и участием Александр Васильевич. Николенька заканчивал университетский курс, и точно так же, как когда-то сам Володя, время от времени позволял себе разного рода излишества. Жаль, вздыхал иногда Володя, а вместе с ним и Николай Александрович, что бедного Александра Васильевича больше нет… С его смертью семья будто бы лишилась опоры, но ничего не поделаешь, как любил говаривать он сам, такова жизнь. Терезу Владимир встретил, когда заехал к соседу справиться по поводу покупки семян. Старшая дочь в семье, двумя годами моложе Володи, она принесла им холодный оранжад. Володя улыбнулся ей, и она так и вспыхнула от смущения. Потом он зачастил в дом соседа, приглашал Терезу на свидания, они ездили на званые обеды, пару раз были на ярмарке. Там-то он и поцеловал ее в первый раз, подарив перед этим золотую брошь в виде сердца. — Я вам точно так же свое сердце дарю, мадемуазель Тереза! — задыхаясь, проговорил он. — Ах, месье Вольдемар! — зарделась она. Свадьбу назначили на другой день января, а осенью Володя пригласил ее съездить в Париж. Она приняла приглашение, и прибыла в обществе своей камеристки и нескольких слуг. Жила она в отеле в одном и самых дорогих кварталов, и виделись они практически ежедневно. Казалось бы, счастье переливалось через край, но вот однажды, когда они должны были ехать в Оперу, Тереза прислала Владимиру записку, что пойти не сможет. — У мадемуазель очень разболелась голова, — поклонившись, доложила ему камеристка. — Передайте ей, чтобы поскорее выздоравливала, — отозвался Владимир. Когда же камеристка удалилась, он быстро съездил в кондитерскую, купил пирожных с кремом и ягодами и покатил к невесте. Ему хотелось сделать ей сюрприз. Голова у Терезы не болела вовсе. Она премило проводила время в компании какого-то военного… Володя застал их в разгар, так сказать, веселья. За драку (он чуть было не убил их обоих!) его забрали в участок и отпустили только через пару недель… Разумеется, Владимир разорвал помолвку. А еще через полгода продал треклятую ферму, поскольку ему невыносимо стало оставаться там. Теперь же и вовсе: ему наскучил и Париж, и вся Франция. Здесь все напоминало о том, что произошло, поэтому-то Володя и принял решение вернуться на родину. — Это твоя жизнь, — вздохнул Николай Александрович. — Что ж, поезжай. Ты уже взрослый и разумный человек, я надеюсь. — Вы правы, отец, — улыбнулся Володя, — с некоторых пор он стал называть Николая Александровича отцом. — Жаль только, что мы опять будем жить врозь, — печально проговорила мать. — Знать, так уж суждено, — грустно улыбнулся Володя.

***

Хозяин постоялого двора отдал ему ключ от комнаты, где можно было заночевать. Вот-вот опустится ночь, уже почти стемнело, да и лошади устали. Ничего, уже завтра он будет в Варшаве, а там, глядишь, и домой прибудет через несколько дней. Осталось совсем немного. — Благодарю вас, — кивнул Владимир. Он лично проследил, чтобы все вещи отнесли в комнату, а после направился перекусить. — Ох, простите, сударь! — уже в дверях ресторации молодой человек, по виду чуть постарше его младшего брата Николеньки, задумавшись о чем-то своем, случайно толкнул его локтем. — Сам не знаю, как так вышло. — Ничего, — махнул рукой Володя. — Надеюсь, в зале есть места, — пробормотал он. — Да, — кивнул его случайный знакомец, — вон там есть стол. У окна. К несчастью, стол был один и поэтому как нетрудно было догадаться, Владимиру пришлось довольствоваться компанией случайного знакомого. — Введенский Виктор Николаевич, к вашим услугам! — отрекомендовался молодой человек, когда они, сделав заказ, уселись за стол. — Владимир Дмитриевич Коренев, — отозвался он. — Вы в Варшаву едете? — спросил Введенский. — Нет, в Киев. Там у меня родня, — ни к чему распространяться обо всех своих жизненных перипетиях, решил Владимир, тем более, незнакомому человеку. Однако же тот, напротив, желал, кажется, поговорить. И то правда: случайному знакомцу и попутчику, как видно, легко открыть душу. Ведь больше-то ты его никогда уже не увидишь. — Я тоже до Киева еду, — кивнул меж тем Введенский. — По поручению отца. — Коммерция? — из вежливости осведомился Владимир. — Нет, — грустно улыбнувшись, покачал головой Введенский. — Мне надобно найти родственников батюшки моего. Ну, хотелось бы, конечно, хоть что-нибудь узнать о них, если это, конечно, возможно. — Вы с ними не знались, видно? — заинтересовался Владимир. Введенский кивнул.

***

Отец его, рассказал он Владимиру, десять лет тому назад вышел в отставку, осел в своем поместье вместе с женой и сыном. Женился, надо сказать, Николай Викторович Введенский поздно, ему было уже под сорок, причем жена его была значительно моложе его годами: дочка ближайшего друга и соседа. Временами Николай Викторович шутил, что идет по стопам своего собственного отца, тот тоже женился в свое время на женщине, которая была гораздо моложе его. Правда, это был второй его брак… Единственный же сын Николая Введенского, названный в честь деда, и вовсе появился на свет, когда иные уже нянчат внуков. Жило их семейство небогато, но тихо и спокойно. Но потом пошла беда за бедой: сначала от холеры умерла мать Виктора, а потом у отца случился первый удар. Виктор ухаживал за ним, лучших врачей из столицы выписал, возил отца на воды, практически неотлучно был с ним. На некоторое время все наладилось, отцу сделалось лучше, и вот однажды он позвал Виктора к себе и рассказал ему, что, как видно, недолго ему осталось жить, и потому хотелось бы все же исполнить свой последний долг. Дело в том, что, как оказалось, у отца была некогда большая семья: родной брат и две единокровные сестры, дочери отца и его второй супруги. Жили все они в родовом имении деда под Черниговом. Дед также был военным, участвовал в войне 1812 года, и слыл уважаемым человеком и записным храбрецом. Но после смерти второй своей супруги, он совершенно забросил хозяйство и только и делал, что предавался праздным удовольствиям. Кончилось все полнейшим разорением и бесчестьем. Увы, но это довольно-таки распространенная картина… Не снеся позора, дед наложил на себя руки, все имущество пошло с молотка, а малолетние дети Виктора Николаевича оказались на воспитании в чужих домах. Старший же сын, Николай, в то время уже служил в гвардии…

***

— Дядька мой, младший брат отца, — рассказывал Виктор, — уехал к родственникам в Варшаву. Отец, к слову сказать, отыскал его потом. Каким-то образом ему удалось узнать адрес, и он, выбрав время, прибыл в Польшу. Но… к несчастью, Дмитрия Викторовича уже не было в живых. Он, знаете ли, с детства был очень болезненным ребенком… — Печально, — вздохнул Владимир. Если подумать, это даже страшно: потерять всех своих близких. Пусть и возникают порой разногласия и даже ссоры случаются, но семья есть семья. — И не говорите! — отозвался Виктор. — Узнав о смерти брата, — продолжил он свой рассказ, — отец твердо решил разыскать своих младших сестер. Он, правда, и не помнил их почти, а уж они-то его и подавно: когда он уехал из дома, они были совсем крошками. После гибели деда их забрала какая-то его дальняя родственница, взяла к себе на воспитание. Отец ездил в Киев, где жила та самая родственница, но ему ничего не удалось выяснить. Женщина та к тому времени уже давным-давно скончалась, а куда делись сестры… Кто ж скажет? Скорее всего они вышли замуж и давно уж не носят свою прежнюю фамилию. Отцу повезло встретить кое-кого из старых слуг, и те ему сказали, что одна из сестер, кажется, уехала в Италию, а вторая сбежала с каким-то заезжим купчиком то ли в столицу, то ли еще куда. — И больше батюшка ваш родственников не встречал? — Увы, — глубоко вздохнул Введенский, — вскоре с отцом случился еще один удар. Он лишился речи, бедняга, и уже несколько лет прикован к постели. Незадолго до того он попросил меня закончить дело: если не найти, то узнать хоть что-нибудь о его родных. И вот теперь я… просто обязан выполнить его волю. Врачи говорят, ему недолго осталось, — тихо прибавил он, опустив голову. — Что вы намерены делать? — спросил Владимир. Он напрочь позабыл об ужине, настолько тронул его рассказ Виктора Николаевича. — Как уже сказал, — пожав плечами, проговорил тот, — отправлюсь в Киев, потом — в Чернигов. Попробую узнать что-нибудь в Белоцерковке. — Белоцерковке? — странно, почему ему кажется, что он уже слышал это название… — Да, — кивнул Введенский, — это родовое имение моего покойного деда. Конечно, оно давно уже принадлежит другим людям, но вдруг там что-нибудь знают о прежних хозяевах. Что ж, — он отодвинул тарелку с практически нетронутым ужином и поднялся со своего места, — час поздний. Пойду. Надобно отдохнуть перед дорогой. Прошу покорнейше простить, что заставил вас выслушивать обо всех своих… горестях. — Не стоит беспокойства, — отозвался Владимир, протягивая ему руку. — Ведь выговориться иной раз так необходимо. Я хочу пожелать вам удачи, Виктор Николаевич, в ваших поисках. Пусть все сложится удачно! — Благодарю, Дмитрий Владимирович. Удача мне и впрямь не помешает! Владимир посмотрел ему вслед, вздохнул и заказал себе еще вина. Приходится признать, что рассказ Виктора Николаевича растревожил что-то и в его душе. Надобно будет, подумалось ему вдруг, написать матери и сестрам. Просто так. Справиться о здоровье, пожелать всего наилучшего. Да и с братом стоит чаще видеться. Ему ведь также сейчас нужна помощь, он стал взрослым, проходит курс наук в Сорбонне. Вокруг же столько соблазнов!.. Владимир улыбнулся, вспомнив обо всех своих похождениях в юности. Опять же, кто удержит младшего от глупостей, если не он. У них должна быть крепкая и дружная семья, которую надобно беречь.