Омут прошлого

Лев Червинский

Лев отодвинул тарелку, откинулся на спинку стула и, довольно улыбнувшись, чуть прикрыл глаза, наблюдая за новой и такой, стоит сказать, очаровательной горничной. Она же тем временем собрала пустые тарелки, поставила их на стол для посуды, затем вновь приблизилась и принялась смахивать крошки со скатерти, пока помощница кухарки Глафира и лакей Филипп подавали второе. Горничная же тем временем положила Льву приборы и чуть задела локтем его руку. Он моментально открыл глаза и пристально посмотрел на нее, чем заставил покраснеть, и это сделало девицу еще симпатичнее. К ней определенно стоит присмотреться, подумал Лев. — Простите, пане! — пробормотала она, опустив глаза. Лев в ответ лишь неопределенно пожал плечами и принялся за жаркое, старательно делая вид, что до новой горничной ему нет совершенно никакого дела, поскольку мать и сестра сидели напротив него и, чего доброго, могли заметить его столь внезапно вспыхнувший интерес. — Господи ты боже мой, — улыбнулся он, — я и не подозревал, как соскучился по стряпне нашей милой Павлины! Ларочка отпила глоток воды и кивнула: — Охотно верю, уж во всяком случае в нашей округе нам с кухаркой повезло больше всех, не так ли, маменька? — Определенно, — ответила ей мать и повернулась ко Льву. — Я надеюсь, сегодняшний вечер ты проведешь дома, дорогой? Лев тяжело вздохнул: вообще-то он собирался поехать в Нежин и скоротать вечер там. Тем более, что утром к ним заехал их сосед Эжен Лысенко, с которым Лев свел знакомство еще в Петербурге, и пригласил его съездить в театр на премьеру. — Нынче вечером дают новую пьесу, — поделился новостями Эжен, — с новой примой — мадемуазель Созоновой. Она… о, Лев, ты бы только видел ее! Само совершенство! — Так уж? — недоверчиво хмыкнул Лев. — Хочешь верь, хочешь нет, — пожал плечами Эжен. — Но она аж самого предводителя дворянства нашего пленила. Ну, а кроме всего прочего, нельзя не признать, что эта самая крошка Амели невероятно талантлива! — Да вы никак влюбились по уши, любезный Евгений Святославович? — не упустил случая подшутить над приятелем Лев. — Смотрите, как бы тот предводитель дворянства не вызвал вас на дуэль! — Ну, знаешь ли, — отозвался Эжен, — я ни на что не претендую, если говорить о делах, так сказать, сердечных. Но меня искренне восхищает ее игра, когда она на сцене… Сам увидишь, коли поедешь вечером со мной. Право, Лев, составь мне компанию, я в этой глуши уже на стену лезу, хорошо, что ты приехал в отпуск! — А что же твой лучший друг, господин Косач? — спросил Лев. Он знал, что Эжен приятельствует с их ближайшим соседом, хотя тот слывет завзятым домоседом и редко выезжает в свет. Впрочем, оно и не удивительно, поскольку Косачам приходится экономить, живут-то они более чем скромно. — Да его на аркане никуда не вытащишь: театр он не жалует, играть — не играет (хотя тут осудить его трудно, денег-то у него немного), балы да приемы не любит… — Скучно он живет, — вздохнул Лев. — Ну, так ты едешь со мной, или нет? — спросил Эжен. — Что ж, поедем, пожалуй, поглядим на твою прелестницу! — согласился Лев. Почему бы и нет в конце-то концов. Хотя, разумеется, он был уверен: как бы хороша ни была эта мадемуазель Созонова, ей никогда не сравниться с госпожой Райской.

***

Помнится, покойный отец Льва частенько повторял, что в театре одна сплошная скука, и потому ему трудно понять и разделить восторги по поводу пьесы, актерской игры и всего прочего. Впрочем, тут же прибавлял он, совсем уж недооценивать храм искусств тоже нельзя, поскольку кое-что поистине ценное там имелось. При этом он всегда многозначительно смотрел на матушку. Она смеялась, говоря, что отца не переделать, он всегда остается верен себе. — Хотя, ежели память мне не изменяет, Петр Иванович, вы говорили мне, что опера вас впечатлила… Это еще в Париже было, — объяснила она присутствовавшему при том разговоре Александру Васильевичу. Лев с Ларочкой (им в ту пору было лет по семь-восемь) тоже все прекрасно слышали, поскольку им было дозволено остаться в тот вечер в гостиной. Когда приезжал Александр Васильевич им вообще разрешали, кажется, все на свете: сидеть допоздна в гостиной вместе со взрослыми, слушать их разговоры, съесть две порции десерта, отказавшись от горячего, а если кто-нибудь (как правило, это был Лёвушка) из них бывал в тот день наказан за тот или иной проступок, тут же получал амнистию, стоило только коляске дорогого крёстного въехать в ворота Червинки. — То-то и оно, что в Париже, — пожал плечами отец, — там… Мы же только-только поженились, Лариса как раз ждала наших детей, ну и мне хотелось сделать ей приятное. — Ах вот оно, значит, как! — проговорила мать, покачав головой. — А мне-то казалось, что подлинное искусство тронуло вашу душу, а вы, оказывается… — Оказывается, что я ради своей жены готов признать: ну… да! Не всегда там, в театрах ваших, скука смертная. Но это скорее уж исключение из правил. — Ох, Петр Иванович, — улыбнулся Александр Васильевич, — возможно, вы и правы, но нынче вечером бенефис мадемуазель Тюльпановой. Ежели хотите, можем поехать, спектакль обещает быть интересным. — Софи?! Софи Тюльпанова? — удивленно приподняла брови матушка. — Надо же… Выходит, она нынче нежинская прима, ну кто бы мог подумать! Впрочем, с другой стороны, удивляться-то вовсе не приходится. Она всегда была себе на уме! — Ты с нею знакома? — спросил отец. — Ну, крепкой дружбы не водила, сами понимаете. Она была простой хористкой и, казалось, вовсе не стремилась стать первой среди нас. Госпоже Канатаходовой, стоит сказать, она в рот смотрела, восхищалась ею. Алевтине Прохоровне льстило этакое обожание, она, знаете ли, любила, чтобы вокруг нее была своеобразная свита из молоденьких актрис, которым она якобы оказывала покровительство. При условии, что они… так скажем, исполняли ее прихоти. К примеру, подставить ножку неугодной сопернице… Да, сама прима рук не пачкала, за нее все делали ее юные подруги. — Вон оно, что, — усмехнулся на это отец. — Тебе, надо полагать, тоже доставалось от них? — Госпожа Канатаходова не учла одного: практически все те юные прелестницы метили на ее место. И готовы были ради того на все. Ведь именно Софи рассказала мне тогда о затее сорвать спектакль и освистать меня. — А Алина все голову ломала, кто бы мог так жестоко ее предать, — пробормотал Александр Васильевич. — Хотя, разумеется, милая Софи поступила правильно. — Только лишь для того, чтобы предложить мне свою дружбу, надеясь, что я окажусь более влиятельной и составлю ей должную протекцию. Она даже просила меня познакомить ее с вами, Петр Иванович. Да только я не такая дурочка, как ей казалось! Я бы ее к вам и на пушечный выстрел не подпустила бы! — Да тебе, дорогая, не пришлось бы прикладывать к тому усилий. Я же, сама знаешь, как относился к этой вашей публике. Ну, мягко говоря, не жаловал ее. Ты — это совсем иное дело, впрочем, это тоже уже давно известно! — Так вы поедете на премьеру? — спросил Александр Васильевич. — Честно признаться, — матушка еле заметно подмигнула отцу и улыбнулась, — мне бы очень хотелось посмотреть. Поедемте, Петр Иванович, прошу вас! Ежели кто из, как вы изволили выразиться, театральной публики и узнает меня, то… пусть полопаются от зависти! — Я не могу тебе отказать, душа моя! — рассмеялся отец. — А посему, дорогой Александр Васильевич, — повернулся он к крёстному, — мы принимаем ваше предложение. В день похода в театр матушка, стоит сказать, была похожа на прекрасную принцессу из сказки в нарядном темно-бордовом платье с открытыми плечами и черных, в тон бархатному поясу, шелковых перчатках. Глядя на нее, Ларочка с Лёвушкой тут же принялись просить взять их с собой, поскольку им (особенно Ларе) тоже хотелось одеться в красивые наряды и поехать с родителями в Нежин. Увы, им было сказано, что малым детям в театре делать нечего, да и отец, будь его воля, туда бы не сунул носа, но раз уж дал слово Александру Васильевичу… Оставшись под присмотром Савелия и Арины, Левушка с Ларочкой заскучали, даже отказались идти на прогулку. И тут вдруг Ларе пришла в голову гениальная идея: раз их не взяли в театр, то они устроят театр дома, прямо в детской. Правда, для начала им пришлось досконально выяснить, а что же, собственно, такое этот самый театр, дабы устроить все должным образом. Савелий заявил молодому господину, что сам он в том театре был всего один раз, во дни, как он выразился, своей юности, а потому полагаться на его память вряд ли стоит. Зато Арина в красках расписала, что к чему, поскольку была более сведуща в этом вопросе. Узнав все, что требовалось, Левушка с Ларочкой принялись мастерить сцену, для чего им пришлось полностью освободить угол в детской, убрав оттуда все игрушки, в том числе крепость Льва и две лошадки-качалки, которые им с Ларой подарил отец. Затем Савелий, бормоча про себя, что де «пан ему голову за то снимет» смастерил занавес из старой портьеры, принесенной с чердака. Когда со всем этим было покончено, молодые театралы взялись за репертуар. В качестве помощников были привлечены все те же Савелий с Ариной, а сверх того — сын старшего лакея, казачок Мишка и племянники горничной Дарины, Оксана и Игнат. Примой, а заодно и режиссером Ларочка, разумеется, назначила себя. На другой день состоялась премьера «Вороны и Лисицы», о чем практически всем обитателям Червинки сообщили немного кривовато нарисованные рукой Левушки и Оксаны афиши. В назначенное время в детской собрались отец с матушкой, которые заняли почетные места в партере (два кресла, принесенные лакеями из малой гостиной и поставленные прямо у «сцены»), Павлина с Дариной, скромно разместившиеся на галерке (ну, вернее будет сказать, в дверях), да Тихон с Филиппом, старшим лакеем, которые заняли ложу (оконный, стало быть, проем). Арина с Савелием исполняли роли суфлера и бутафора. Первая разместилась с книжкой за занавеской, дабы, в случае чего, подсказать «актерам» текст, а второй крепко держал поставленные друг на друга стулья, дабы Ворона, сиречь Лёвушка, не сверзился с «дерева», весьма непрочной конструкции. — Ежели, не дай господи, это случится, меня ж пан придушит голыми руками! Да и я сам себе никогда того не прощу, ежели паныч покалечится! — без конца ахая и охая, повторял он. Ларочка блестяще исполнила роль Лисицы, а Оксана с Игнатом, при помощи Арины, тоже вполне сносно справились со своими ролями сказителей. Матушка с отцом, смеясь, хлопали в ладоши, и отец повторял, что вот теперь пожалуй им нет нужды кататься на представления в Нежин, благо, тут-то интереснее. — Ей-богу, Лариса, у них получилось веселее, нежели во вчерашней так называемой постановке! — Да уж, — согласилась с ним матушка, — и где только они разузнали все подробности, так скажем, организации. — Видимо, у них это наследственное! — усмехнулся отец. — Петенька!.. — рассмеялась матушка. — Правда, теперь возникла другая проблема: заставить их убрать в комнате. Они ведь, пожалуй, не согласятся! — Мы будем ставить новую пьесу! — возвестила на эти слова Лара, и матушка рассмеялась еще громче. Следующим спектаклем должен был стать «Волк и Ягнёнок», и на премьеру планировалось пригласить Александра Васильевича, он как раз собирался приехать в Червинку на именины матушки. Но тут вдруг Левушка с Ларой случайно услышали разговор отца со Львом Николаевичем Лопушинским. Он заехал к отцу по какому-то делу, остался на обед, а после они беседовали в гостиной, и им с Ларой также разрешили побыть немного со взрослыми. Лев Николаевич рассказывал о своем дядюшке, который воевал вместе с самим Суворовым. Отец тут же вспомнил о своем деде, который принимал участие во взятии Измаила, и Лев слушал эти истории, открыв рот. После этого вечера театр был забыт окончательно и бесповоротно, и с той поры они с Ларой играли исключительно в Переход через Альпы, во Взятие Измаила и в Войну 1812 года.

***

Когда Лев уехал на службу в Петербург, впервые оказался вдали от дома, без матери и без Лары (отца к тому времени уже не было в живых), он первое время безумно скучал по ним, хотя, разумеется, изо всех сил старался никому своей тоски не показывать. Позже, с течением времени он привык к новой своей жизни, завел знакомства, и как раз кто-то из его новых приятелей зазвал его однажды в Александринку. Там-то он впервые увидел госпожу Райскую и был пленен ею. — Она и впрямь очаровательна, — поддержал Льва один из его новых приятелей, Алексей Пятницкий. — Кстати сказать, Червинский, ты же знаешь, что она родом вроде бы из ваших мест? — Вот как? — изумился Лев. — Я, признаться, думал, она — столичная знаменитость. В нашей же глуши, как известно, редки такие бриллианты. — Ну, честно сказать… смотреть-то особо не на что, — скривился Алексей. — Какая-то она… невзрачная, щуплая. Да и стара она уже, честно признаться, ей ведь уж почитай… Словом, маменьке моей примерно столько же будет. — Я же говорю о ее игре, а не… обо всем остальном! — тут же возмутился Лев. Он решительно был не согласен с Алексеем, потому что госпожа Райская показалась ему удивительно милой и привлекательной женщиной, несмотря даже на то, что юность ее миновала. Впрочем, вполне возможно, что взгляд ее огромных голубых глаз, глубоких, точно море, такой добрый и открытый, но вместе с тем грустный, словно в глубине души она переживала какое-то незбывное горе, был таковым именно потому, что ей многое довелось пережить. На сцене же она… жила, а не играла, на нее хотелось смотреть, не отрывая глаз, ее голос, звучавший под сводами театра, хотелось слушать, не упустив ни одного слова из произносимого ею монолога. Кроме того, она была одинаково хороша как в трагедии, так и в водевиле. Пожалуй, последние ей удавались еще лучше, а улыбка делала ее взгляд теплее, и вообще, когда Екатерина Степановна улыбалась, она делалась на добрый десяток лет моложе и в сто раз красивее. Лев и сам не понимал, как ему достало наглости в один прекрасный день купить самый роскошный букет и прийти после спектакля за кулисы. — Я всего лишь хотел бы выразить свое почтение госпоже Райской! — объяснил он директору театра. — Прошу вас, господин Червинский, — приветливо кивнул ему директор, — да только… госпожа Райская редко принимает подношения от поклонников. — Надеюсь, — улыбнулся он, — мне повезет! Она и впрямь приняла его, несколько изумившись, когда он, представившись и отрекомендовавшись по всей форме, рассказал о себе, упомянув, что родился и вырос в черниговской губернии. — В Нежине, значит? — спросила она его, чуть склонив голову на бок и прищурившись, словно вспоминала о чем-то давно уже позабытом. — Да, там родовое имение моего отца, — пустился в объяснения Лев, — где я, собственно, родился и вырос. — Наверняка вы скучаете по родным местам? — спросила она. — Скучаю, — признался Лев. — И по дому нашему, и по родным: по матушке и Ларе. — Лара — это ваша наречённая? Признайтесь же, дорогой Лев Петрович, что оставили в Нежине сердечную привязанность, которой вам нынче так недостает. — Да что вы! — махнул рукой Лев. — Какие уж в нашей глуши, как вы изволили выразиться, прелестницы? Нет, я не спорю, возможно таковые там и впрямь есть, но я… покуда не встретил ни одной. А Лара — это моя сестра, старшая, как она любит повторять. Мы с ней, понимаете ли, близнецы, так что старше она всего-то на несколько минут. — Представляю, как вам недостает ее… — И ее, и маменьки, вы совершенно правы, Екатерина Степановна. — Конечно, — вздохнула она, — ваша семья — это самое главное ваше сокровище. — Вы, — Лев взял ее за руку, — удивительно чутки, дорогая Екатерина Степановна! В обществе госпожи Райской Лев чувствовал себя удивительно спокойно, как и всегда бывает подле родного и близкого человека. Неужели, все чаще и чаше думал он, вот это — и есть настоящая любовь? Он мечтал встретить женщину, которая станет для него, что называется, целым миром. Которая будет смотреть на него так, как мать в свое время смотрела на отца: с невероятной теплотой и лаской. Что она будет точно так же брать Льва за руку, соглашаясь с его мнением, или же нежно проведя по плечу ладонью заставит успокоиться и не нервничать попусту… Вдруг именно госпожа Райская — это его судьба? Рядом с ней ему хотелось провести всю оставшуюся жизнь, но вот беда: Екатерина Степановна, кажется, не воспринимала его всерьез. Видимо, он казался ей неопытным и глупым юнцом, но ведь это же не так! Он давно уж стал взрослым мужчиной! Впрочем, возможно, ей боязно сделать шаг ему навстречу из-за того, что она старше его годами. Но кого, скажите на милость, волнуют эти глупые предрассудки?! Лев был уверен, что отец непременно поддержал бы его, поскольку некогда он сам женился на матушке, которая была в ту пору актрисой нежинского театра. Да и матушка, если уж начистоту, должна понять его. Правда, для того, чтобы решиться рассказать ей обо всем, Льву нужно ответное признание госпожи Райской. Но увы, она ясно дала ему понять, что питает к нему лишь дружеские (не сказать материнские) чувства. С другой стороны, она недостаточно хорошо знает Льва Червинского, а он не привык отступать на полпути. И он обязательно добьется этой женщины во что бы то ни стало!..

***

— Лев, ты что, заснул? — сестра весьма ощутимо толкнула его локтем в бок. — Матушка тебя спросила, останешься ли ты сегодня вечером дома, или же снова куда-нибудь умчишься? — Ох, простите меня, maman, — смутился Лев, — и ты, Лара, я просто задумался! — Ну так что, дорогой, — повторила свой вопрос матушка, — ты сегодня ужинаешь дома или же… тебя опять ждать к утру? Лев вздохнул: матери решительно не нравились ни его походы в игорные дома Нежина, ни веселые посиделки с приятелями. Она считает, что таким образом Лев компрометирует свое имя. «Что бы сказал твой отец?!» — неизменно повторяет она. Честно признаться, Лев и сам частенько думает о том, как отец отнесся бы к тем или иным его поступкам. Что-то подсказывало ему: далеко не все он бы одобрил… Хотя, чего уж там кривить душой, они неплохо провели время, скажем, со внуком Александра Васильевича, когда пытались произвести впечатление на юных модисток из модного ателье, для чего залезли на крышу (между прочим, это была идея Николя!) и пели серенады. Конечно, будь они при этом трезвы, как стеклышко, они бы не решились на подобное, но тем не менее… Матушка же страшно расстроилась тогда и даже ездила извиняться к Николаю Александровичу Дорошенко, отцу Николя, и его жене. Как же поступить? Сказать матери и сестре, что Эжен Лысенко пригласил его нынче на бенефис некоей мадемуазель Созоновой?.. Впрочем, Лев ничего не обещал, а по правде сказать, ему вовсе не хочется сегодня никуда ехать. Во-первых, в театре не будет госпожи Райской, а без нее, как Льву казалось, делать там совершенно нечего. А во-вторых, ему вдруг отчаянно захотелось отужинать в компании матери и сестры, поговорить с ними, вспомнить о прошлом. Жаль только, что отца нет. И Александра Васильевича… — Я останусь сегодня дома, maman, с вами, — сказал Лев, с удовольствием отметив, что, услышав его слова, мать так и просияла. Да и Ларочка довольно улыбнулась и кивнула ему в знак благодарности. — Вот и славно! — улыбнулась ему мать. — Тогда я распоряжусь, чтобы ужин подали, как обычно, в семь. — А помните, maman, какие ужины были у нас обычно на Рождество? — спросил он вдруг и тут же прикусил язык. Да, когда-то давно Рождественские обеды и ужины в Червинке казались им с сестрой самыми чудесными, и они с Ларой ждали праздника с превеликим нетерпением. Когда приезжал крёстный и привозил подарки, и Левушка с Ларочкой целый вечер спорили, кому достался лучший. Они не ругались, нет, скорее это была просто шутка… После ужина маменька играла на рояле и пела, а они с Ларой либо танцевали вальс, потому что «скоро уже им наконец можно будет выезжать на балы и надобно подготовиться», либо просто слушали, сидя рядом с отцом. Лев прижимался к нему, а отец обнимал его одной рукой за плечи и время от времени гладил по голове. Льву было так… тепло, спокойно и надежно! Он был твердо уверен: ничего дурного никогда с ним не случится, потому что рядом с ним — его отец. А потом все закончилось, потому что отца не стало… С его смертью мать, казалось, совсем разучилась улыбаться так счастливо и беспечно, как раньше. Да, время, как говорят, лечит, но… все равно ведь их жизнь так или иначе стала другой. Без отца… — Конечно, помню, — грустно улыбнулась Льву мать. — Разве можно забыть? — тихо спросила Лара, открыв крышку рояля. Она принялась наигрывать тот самый любимый романс Александра Васильевича про «Очаровательные глазки», и Лев, кивая в такт мелодии головой, чуть прикрыл глаза, позволяя памяти унести себя в прошлое.