Омут прошлого

Евгения Викторовна

Да нет, подумала она, не может такого быть! Просто совпадение и ничего более. Прошло так много лет… Даже если бы они и впрямь встретились нос к носу, то не узнали бы друг друга. Можно, конечно, окликнуть ее, но с другой стороны… зачем? Что они могут сказать друг другу, разве что порадоваться: вот, мол, остались живы и здоровы. Счастливы… Ну, по крайней мере, одна из них — точно. Она успела вовремя спрятаться за колонной, поэтому люди, спускавшиеся вниз, к выходу, не заметили ее. Зато ей самой в числе прочих прекрасно было видно ту самую пару: мужчина, уже в довольно-таки солидных, стоит сказать, летах подал молодой женщине шубу, заботливо помог ей надеть ее. Она же улыбнулась ему, что-то тихо сказала, после чего они оба рассмеялись. Пока он надевал пальто, она не переставала говорить, и он время от времени кивал ей. Потом она натянула перчатки, взяла его под руку, и они, продолжая беседу, направились к выходу. Интересно, подумалось ей, неужели же (ну, если предположить, что догадки верны) судьбы у них так похожи, и они обе бежали от прежней своей жизни в компании тех, кто мог бы обеспечить им жизнь новую?..

***

Евгения Викторовна Введенская давным-давно уже позабыла о прежней своей семье. Во-первых, семьи-то как таковой давным-давно не было, а во-вторых, муж категорически запретил ей даже упоминать прежнюю свою фамилию. Довольно было, как он любил повторять, уже и того, что учинил над собой ее дражайший папенька, а что до образа жизни тетки Адель и всех ее домочадцев — тут и вовсе говорить не приходится. — Подлинный вертеп, вот что такое твой дом! — без конца повторял муж. Стоит сказать, справедливости ради, что первое время она была целиком и полностью с ним согласна. Из всей своей сумасбродной семейки Евгения по-настоящему любила одну лишь матушку. Нина Евгеньевна была очень доброй, нежной и любящей матерью, заботливой и преданной женой и прекрасной хозяйкой. Разумеется, все это Эжени поняла уже потом, повзрослев, когда у нее появилось достаточно времени, чтобы поразмышлять о прошлом. Сама же она запомнила свою мать очень молодой и очень красивой женщиной, которая пела им сестрой песни, придумывала веселые игры и сказки и каждое утро приносила им сладких ватрушек, которые кухарка стряпала специально для юных барышень. Отца Эжени немного побаивалась и возможно оттого несколько недолюбливала. Он запомнился ей молчаливым и строгим человеком, и стоило ему только войти в детскую, как моментально смолкали смех и оживленные голоса. Они с сестрой оборачивались к дверям и смотрели на папеньку во все глаза. Правда, стоит сказать, что Лариса, младшая сестра Эжени, отца вовсе не боялась, напротив, она первая всегда бросалась ему навстречу, а он, улыбаясь, подхватывал ее на руки. Если уж начистоту, то Ларочку, как звали сестру в семье, родители любили больше всех. Во всяком случае, Эжени всегда так думала, и в течение долгого времени она считала подобное в порядке вещей. Ну, Ларочка же самая младшая, поэтому-то ей и требуется гораздо больше внимания и родителей, и старшего брата. Но чем старше они становились, тем больше Эжени это раздражало. Мать, к примеру, когда приходила к ним с сестрой и рассказывала им сказки, всегда сначала целовала и обнимала именно Ларису. Один раз Эжени легонько оттолкнула сестру и первая бросилась матери на шею, а потом та отчитала ее за то, что она обижает Ларочку. Отец же, как казалось Эжени, и вовсе никого не замечал, кроме младшей дочери, будто и не было у него больше детей. Самый большой знак внимания со стороны отца, коим удостаивались Эжени и Митенька, их с Ларой старший брат, это вопрос о здоровье: «Все в порядке, надеюсь, вы не больны, дети мои?» — этими словами он неизменно приветствовал их по утрам. А вот для Ларочки он не жалел ни ласкового взгляда, ни поцелуя. Да и подарки, которые отставной полковник Введенский делал своим детям, именно у Ларочки всегда были самыми лучшими. Тем не менее, тогда Эжени относилась к младшей сестре точно так же, как и все остальные. Она старалась заботиться о ней по мере сил, играла с ней, успокаивала, если та грустила или вдруг начинала капризничать. Ларочка же, на удивление, росла очень доброй и чуткой. Она охотно отдавала Эжени свои игрушки, даже если новую куклу, ей подарили всего несколько дней назад. — Возьми! — протягивала она ей свою игрушку. — Если хочешь. Я уже играла, а теперь ты поиграй! Когда умерла мать (Эжени прекрасно помнила тот день), отец, наверное, впервые в жизни, рыдал, как ребенок. Родственники, в один момент наводнившие их дом, сокрушенно качали головами и говорили, что несчастного Виктора Николаевича теперь «ждёт печальная судьба». На кладбище они с Ларочкой стояли рядом и с испугом смотрели на отца, который, стоя на коленях, обнимал деревянный крест над свежей могилой и плакал, без конца повторяя, что без любимой Нинушки ему теперь белый свет не мил. Эжени было страшно, она чувствовала, что и сама сейчас расплачется, но ей не хотелось, чтобы брат, сестра и родственники, приехавшие на похороны, видели ее слезы. Брат держал их с сестрой за руки, и время от времени шептал, что он непременно им поможет, никогда не бросит, а еще он очень хорошо их понимает. — Моя маменька ведь тоже на небесах, — вздохнул он. Ларочка потом еще долго не хотела уходить, она стояла около могилы матери и, запрокинув голову, смотрела в небо, будто хотела увидеть там свою любимую маму… После того, как не стало матери, жизнь в их доме сделалась… тусклой. Да, именно так Эжени могла бы описать ее. Отец подолгу пропадал неизвестно где, приезжал в имение лишь лишь изредка, все дела он забросил и не интересовался, казалось, ничем. Оксана, няня Ларочки и Эжени, сокрушалась, что де пан совсем себя не бережет и не думает о будущем, но отец, если слышал ее стенания, лишь ругался и грозился выгнать ее вон. Ларочка с Митенькой дни напролет проводили у него в комнате. Митенька рисовал (у него был самый настоящий талант), а Ларочка сидела подле него и любовалась. Они постоянно о чем-то секретничали, а Эжени отчего-то злилась на них. Она тоже, как ей казалось, неплохо рисовала, но сестра почему-то восхищалась исключительно рисунками Мити. Когда Эжени показала ей однажды свой натюрморт, Ларочка долго рассматривала его, а после спросила, что это такое. Правда, ей было тогда всего семь лет, кажется, но суть от этого не меняется. После самоубийства отца они с Ларисой оказались в доме тетки Аделаиды. Отцу Аделаида приходилась двоюродной сестрой, но она при случае всегда подчеркивала, что росли они с Витенькой вместе, и она считает его родным, даже несмотря на то, что никогда не разделяла его взглядов, а уж грех, который он взял на душу, она и вовсе никак оправдать не может. Правда, и отец (Евгения очень хорошо это помнила) в свое время постоянно ругался на свою сестру. Он называл ее свихнувшейся, ненормальной женщиной, которая однажды плохо кончит. — Она, конечно, не виновата, — сказал он как-то раз матери. Они мирно беседовали с ней за чашкой вечернего чая, а Эжени с Ларой сидели на диване и играли в куклы. — Это все муженек моей милой сестрички, это он виноват, задурил ей голову! Виданное ли дело: дать волю всем своим холопам, да еще и других науськивать, мол, это — правильно, так живет весь свободный мир. Идиот! А эта дура попала под его влияние, своего-то ума не было, как видно, от рождения. И вот, полюбуйся: Адель даже девок своих из этого их так называемого домашнего театра распустила. — Кажется, — задумчиво проговорила мать, — она помогает им выучиться и поступить на сцену. — Дурь и блажь! — стукнул кулаком по столу отец. — И если она не бросит все эти глупости, то плохо кончит, помяни мое слово. В результате же оказалось, что плохо кончил как раз отец, и тетка, приехав на похороны, плакала, не стесняясь своих слез: — Господи боже ты мой, — причитала она, — да кто ж тебя надоумил только, Витенька! Зачем, ну зачем ты это сделал? Много позже Эжени узнала, что именно тетка сумела каким-то образом договориться со священником, чтобы тот тайно отпел отца. — Больше я ничего не могу сделать! — всхлипнула она. Когда стало известно, что имение вот-вот пойдет с молотка, тетка заявила, что ее дорогие племянницы отправятся вместе с ней в Киев. — В моем доме найдется место двум бесприютным сиротам, — ласково улыбнувшись и погладив их с Ларисой по головам, проговорила она. — Я сама вас воспитаю, как родных. Своих-то деток Господь не дал мне, не благословил… Ну вот, теперь вы мне станете вместо дочерей, мои хорошие! И ты, милый, — улыбнулась она их старшему брату, — собирайся. Для тебя тоже место найдется! — Митенька поедет с нами! — обрадовалась Лариса и обняла брата. — Я не хочу с тобой расставаться. — Я тоже хочу с вами, — тихо проговорил он. — Значит, так тому и быть, — кивнула тетка. Однако же, Митенька в дом тетушки Адель так и не отправился, поскольку в тот же день в имении объявилась его родная тетка со стороны матери и решительно заявила, что ее племянник должен отныне жить вместе с нею. — Мы — одна семья, — сказала она тетушке Адель. — Дмитрий — сын моей покойной сестры, поэтому его место рядом со мной. Вы же позаботьтесь о своих родственниках, сударыня. Ларочка горько плакала, расставаясь с Митенькой, и потом она часто вспоминала его, даже писала ему несколько раз, правда, к сожалению, ответа ни на одно письмо так и не получила. Во всяком случае, Эжени ни разу не слышала от нее ни о чем подобном. В доме тетки им с Ларой жилось довольно-таки привольно и весело. У нее вечно гостил кто-то из родственников и друзей, и кроме Эжени и Ларочки на воспитании у тетушки был еще дальний родственник по линии ее покойного мужа, кузен Серж. Ему в ту пору сравнялось десять лет, и таким образом они очень быстро сблизились, сделавшись лучшими друзьями. Стоит сказать, что и тут Ларочка обошла Эжени, потому что Серж явно отдавал предпочтение ей. У них оказалось много общего: они без ума были от уроков музыки и много времени проводили в музыкальном классе. Тетка, ко всему прочему, обожала театр и привечала в своем доме актеров и музыкантов, часто устраивала музыкальные вечера, приемы и даже ставила спектакли в домашнем театре. Она и сама не гнушалась выступать перед своими гостями, пела, надо сказать, весьма недурно, чем приводила всех присутствующих в восторг. Эжени же на спектаклях этих, а равно и на вечерах всякий раз зевала со скуки. Ей были не по душе шумные сборища, куда с большим удовольствием она ушла бы к себе в комнату, почитала бы, занялась живописью… А вот Ларочка, точно завороженная, смотрела на сцену, словно то, что там происходило, и впрямь было каким-то невероятным чудом. Однажды они с Сержем в шутку разыграли сцену из водевиля «Отец дебютантки», представляя себя известными актерами. Стоит сказать, у них в общем-то неплохо получилось, и Эжени было весело наблюдать за ними. Ларочка звала и ее присоединиться, но Эжени ответила, что роль зрительницы ей больше по душе. Тетка, случайно застав их за этим занятием, пришла в восторг, заявила, что у ее милых племянников истинный талант, и надобно им развивать его. — Кто знает, может быть, вы и на столичной сцене блистать будете, дорогие мои! — Ох, тетушка, ну вы скажете! — рассмеялся Серж. — Хотя, — повернулся он к Ларочке, — ты представь только, Лариса, мы с тобой — известные столичные актеры. Приедем с тобой давать гастроли в Киев, и все наши знакомые так изумятся! — И наша премьера будет иметь здесь оглушительный успех, — поддержала его Ларочка и захлопала в ладоши. Ей было тогда лет двенадцать, и разумеется, она мало что понимала, но Эжени пришла в негодование: как может тетка всерьез предлагать ее сестре подобное! Да разве ж это занятие для благородной барышни — актерство? Будь жив отец, он наверняка пришел бы в ярость, да и весь теткин дом назвал бы вертепом, наполненным бесстыдством. Ну, или как-нибудь в этом роде. — Это глупые предрассудки, Эжени, — отмахнулась от нее Ларочка. — Вот в столице, тетушка говорит… — Мы не в столице, Лара, — перебила ее Эжени, — да и вообще, повторю еще раз: не пристало тебе о подобном думать! По правде сказать, тетушке следовало бы озаботиться нашим приданым, это было бы куда разумнее. — Ой, а тебе, кажется, впору в монастырь отправиться, — рассмеялась Ларочка. — Да оставь ты ее, Лара, — поддержал сестру Серж, — рядом с ней, мне кажется, и мухи с тоски издохнут! Пойдем лучше погуляем в саду. — И то правда, — кивнула Ларочка. — Все лучше, чем спорить попусту. Через несколько лет тетка, отдав чуть ли не последние свои сбережения, припасенные на черный день, отправила Ларочку с Сержем в Италию, обучаться пению. Эжени попросилась с ними, потому что, во-первых, ей не хотелось разлучаться с сестрой, а во-вторых, она тоже могла бы воплотить свою заветную мечту и заняться живописью, но тетка ей отказала, сказав, что денег больше нет. — Не грусти, — обняла ее на прощание Ларочка, — вот я вернусь, и тогда ты сможешь поехать, возможно тетушке удастся изыскать средства. — Возможно, — вздохнула Эжени, хотя уже не верила тетке ни на грош. Вот Ларочке она ни за что не отказала бы, та была ее любимицей, а что касается Эжени, тут даже и заикаться не стоило. Ей тетка жалела лишний раз новое платье и туфли заказать, какая уж там живопись! — Послушай, Эжени, — проговорила тем временем Ларочка, — я хотела сказать тебе нечто очень важное. Дело в том, что я попыталась списаться с Митенькой, он ведь, ты помнишь, тоже собирался в Италию. Он всегда мечтал об этом! — Да, я помню, рассеянно кивнула Эжени. — Так вот. Мне ответила его жена, написала, что он очень болен, а еще попросила не беспокоить их. Дескать, я не имею никаких прав на его состояние! Да будто бы оно мне нужно, я лишь хотела узнать, как он, ведь он наш брат. — Состояние… — пробормотала Эжени, — да, наверное, оно было бы не лишним. — Может быть, ты тоже попробовала бы написать ему, объяснить… — Я, конечно, напишу, не переживай! — Эжени обняла сестру. — Просто, видишь ли, за столько лет он сам не написал нам ни строчки. Может быть… Впрочем, нет! Не забивай себе этим голову. Я попытаюсь узнать хоть что-нибудь. — А ведь есть еще Оксана, — грустно улыбнулась Ларочка, — и Костенька. — Ну, знаешь! — Эжени вышла из себя, как Лара может так спокойно говорить о подобном? — Об этой бесстыжей даже и вспоминать не стоит. Кто она такая? Обычная крепачка, с которой отец развлекался время от времени. — Она любила его, — тихо проговорила Ларочка. — Это я только сейчас поняла… Она же всегда была с ним рядом, после того, как матушка нас покинула. Оксана во всем ему старалась угодить, смотрела на него с нежностью… — Потому что иначе она оказалась бы на улице вместе со своим нагулянным байстрюком. — Он тоже наш брат! — Лара, — строго взглянула на нее Эжени, — ты слишком много читаешь всяких глупых французских романов. И потому, думается мне, многого не понимаешь еще. Ни эта женщина, ни ее ребенок не имеют к нашей семье никакого отношения. Забудь о них! Займись лучше сборами, у тебя осталось не так уж много времени до отъезда.

***

Ларочка писала сестре из-за границы восторженные письма, ей нравилось там все, начиная от квартиры, которую удалось снять, и заканчивая ежедневными уроками чуть ли не с утра до ночи, не говоря уж о театральных премьерах, которые она посещала довольно часто. Она присылала им с теткой подарки и в конце каждого письма неизменно выражала надежду на то, что однажды станет знаменитой и любимой актрисой. Тетка радовалась и говорила, дескать, ее любимая племянница неимоверно талантлива, прекрасна и вне всяких сомнений, ее ждет великое будущее. — Я завещаю ей все свое состояние, — обмолвилась она один раз госпоже Листопадовой, приме Киевского театра и своей давней приятельнице, которая как раз гостила у них в доме. — И думаю, что таким образом моя милая Ларочка ни в чем нуждаться не станет. — Дай-то бог, Аделаида Кузьминична, — отозвалась Листопадова. Эжени, услышав это, пришла в негодование. Разве она не такая же племянница тетки Аделаиды, как и Лариса, так почему, скажите на милость, и состояние, и учеба за границей, и теткина любовь и забота, — все одной только Ларе?! Будто мало было того, что отец и мать нарадоваться на нее не могли, а остальных своих детей любили гораздо меньше! И что касается состояния: Эжени ведь имеет на него точно такие же права. Она очень обиделась и рассердилась на тетку, хотя и понимала, что ничего тут не поделаешь. И вот в такой, не самый легкий и приятный период в своей жизни, Эжени и встретила своего будущего мужа.

***

Аристарх Андреевич Платонов приехал в Киев по своим торговым купеческим делам. С Эжени они случайно встретились в галантерейной лавке, куда она зашла купить новых шелковых лент для шляпок. Эжени никак не могла решить, на чем остановить выбор, и тогда довольно еще молодой и весьма привлекательный, как ей показалось, русоволосый мужчина подсказал ей, какие ленты лучше выбрать. — Материал тут очень качественный, — сказал он, — прослужат долго. — Вы это наверное знаете? — чуть улыбнувшись, спросила Эжени. — У меня глаз наметан, сударыня! — кивнул он. — Поскольку я торгую подобным товаром, то за долгие годы научился отличать хорошее от плохого. Ох, простите, я не представился: Платонов Аристарх Андреевич. Приехал сюда по делам коммерции. — Для меня большая честь познакомиться с вами, господин Платонов, — Эжени протянула ему руку. На следующий день они случайно встретились в летнем саду, куда Эжени пришла прогуляться и побыть хоть немного в одиночестве, поскольку дома готовился праздничный прием и очередная премьера в теткином домашнем театре. — Сплошной разврат творится в этих театрах! — нахмурился Аристарх Андреевич, когда она рассказала ему обо всем. Эжени так обрадовалась, увидев его, что сама, не понимая, как, поведала ему практически обо всем, что случилось с нею в жизни. — А вы, сударыня, определенно достойны лучшего, нежели… прозябать в подобном доме в компании подобных людей. — Да, — вздохнула Эжени, — вы правы… С того дня они стали встречаться в одно и то же время и в одном и том же месте. Эжени не составило большого труда придумывать поводы для отлучек из дому, благо, тетка не слишком-то пристально следила за ней. Разумеется, она же не Ларочка, думала время от времени раздосадованная Эжени. Чем дальше, тем все больше она злилась и на тетку, и на сестру, особенно же, когда читала ее восторженные письма, где Лариса разливалась соловьем о красотах Италии. Через месяц, когда Аристарх Андреевич собрался уезжать, завершив все свои дела, он сделал Эжени предложение. — Вы скрасите мою унылую и одинокую жизнь, любезная Евгения Викторовна! — сказал он ей. — Право, я… — замялась Эжени, — это несколько неожиданно, но… Я согласна! Если хорошо подумать, то Аристарх Андреевич был солидным, обеспеченным человеком, он нравился ей, да и она явно ему приглянулась. Она непременно будет счастлива с ним, а кроме того, вырвется наконец из этого «вертепа». Тетка пришла в ярость, когда узнала обо всем. — Как же так можно?! — возмущалась она. — Этот человек ни разу не пришел, не поговорил со мною! Заморочил тебе голову, а ты и поверила в его басни! — Тетушка, — ответила Эжени, — я не понимаю, чем вы не недовольны. Аристарх Андреевич уважаемый человек, богобоязненный, порядочный и с безупречной репутацией. Не то что мы! — Замолчи сейчас же, глупая! — оборвала ее тетка. — Да разве пара тебе какой-то купчик без роду, без племени! Ты — представительница одного из самых древних и уважаемых родов, который… — … покрыл себя позором, и теперь фамилию моего отца в приличном обществе и произносить-то совестно! — Немедленно прикуси язык! — прикрикнула на нее тетка. — Этот негодяй, как вижу, совсем тебе голову заморочил. Это же его слова, не твои! — Мои! — закричала Эжени. — Мой отец — мот и игрок, который пустил по миру своих детей. Мои братья точно в воду канули, они не желают нас знать, и их можно понять. А моя сестра так и вовсе вот-вот пойдет по кривой дорожке, и все вашими стараниями, тетушка. Но я не такая дура, как Лариса, и я не желаю больше оставаться здесь. Не хочу закончить свои дни под забором! — Ты еще очень пожалеешь об этих словах, дорогая моя. Запомни: нет и не будет тебе моего благословения! — отвернулась от нее тетка, давая понять, что разговор окончен. — А я в нем и не нуждаюсь, — гордо вскинула голову Эжени. — Вы мне не мать и не отец, тетушка, так что… Я ухожу, и точка! — Если ты уйдешь сейчас, Эжени, больше уже сюда не вернешься! — Благодарю, тетушка, это ни в коем разе не идет в разрез с моими собственными желаниями! Она ушла из дома в тот же день: собрала вещи и переехала в гостиницу. На следующее утро они с Аристархом Андреевичем уехали из города, наскоро обвенчавшись перед тем, как тронуться в путь. В последний раз Эжени написала своей сестре, рассказав обо всем, и попросила ее больше не искать с нею встреч. — У тебя теперь начинается новая жизнь, — сказал ей муж, — а значит, о старой надобно позабыть раз и навсегда. Тем более, принимая во внимание все, что произошло с твоей семьей. Отныне ты и фамилию свою отринула, став моей женой, будешь теперь носить мое имя. — Как скажете, супруг мой, — кивнула Эжени. — Я целиком и полностью разделяю ваше мнение. Московский дом Аристарха Андреевича был довольно большим, правда, не сказать, чтобы слишком уж роскошным. Как выяснилось позже, дела Аристарха Андреевича шли не очень-то хорошо, а ко всему он был довольно-таки скуп и прижимист. Он выделил жене небольшую, скромно обставленную: кровать, стол, шифоньер и два кресла, — комнатку на втором этаже. — Моя спальня в конце коридора, — сообщил он, — и я стану навещать вас, дорогая моя супруга, когда будет в том необходимость. — Я думала, мы вместе… — тихо проговорила Эжени, покраснев и опустив глаза в пол. — Разврату в моем доме места нет, запомните! — наставительно подняв палец вверх, проговорил он. — Все эти… глупости не для благочестивых и благородных людей. Вы должны родить мне наследника, и пока не понесете, я, разумеется, стану приходить как можно чаще. — Воля ваша, — кивнула Эжени. Кроме них в доме жила еще сестра Аристарха, Евдокия Андреевна. В свое время она, рано овдовев, вернулась в отчий дом, а после смерти родителей взяла на себя заботу о младшем брате. Аристарх Андреевич любил и почитал ее, как мать, и именно она заправляла в доме всем. С Эжени она обращалась точно так же, как и со своей комнатной девкой Палашкой: принеси, прибери, накрой на стол, поди прочь. — Твой первый долг — почитать мужа и во всем его слушаться! — целыми днями поучала она Эжени. — Ты, Евгения, пока еще ничего не видела в жизни, поэтому внимай тому, чему тебя старшие учат. — Я очень благодарна вам за заботу, Евдокия Андреевна! — неизменно отвечала Эжени. — А коли она провинится в чем, — эти слова уже относились к самому Аристарху Андреевичу, — то и проучить ее не грех. Впрок пойдет наука! Пару раз Эжени пришлось «получить хороший урок», когда она, к примеру, замешкалась, не уследила, и кухарка не успела приготовить ужин к приходу Аристарха Андреевича из лавки. Или же когда купила себе в долг новую, стоит сказать, весьма дорогую шляпку. — Транжирить деньги без толку, — вздохнула, покачав головой Евдокия Андреевна, — что может быть хуже! Жена не ценит труд мужа своего, не уважает и не почитает его! — Да, сестра, ты абсолютно права! — согласился Аристарх Андреевич, после чего выпорол Эжени розгами. — Я же не крепачка вам какая, — плакала она, — как же вы могли! — Добавь-ка ей! — тут же приказала присутствовавшая при экзекуции Евдокия Андреевна. — Вместо благодарности она еще и дерзит! Ты обязана благодарить мужа за науку, — сказала она Эжени. — Он взял бесприданницей, без гроша, опозоренной, потому что отец твой — жулик и безбожник, удел которого гореть в аду. И ты обязана в ногах у брата моего валяться и благодарить за то, что он обеспечил тебе достойную жизнь! Эжени довольно быстро опостылела такая жизнь. Ни минуты она не была счастлива в этом доме, и ей все чаще хотелось бросить все и уехать обратно в Киев, к тетке. Кинулась бы ей в ноги, попросила прощения, уж наверное та приняла бы блудную племянницу. Сил терпеть бесконечные попреки да еще и побои в придачу оставалось с каждым днем все меньше. Она так и не дождалась от супруга ни единого ласкового слова, а уж что до супружеского долга, то это и вовсе было для нее сущей пыткой. К счастью, муж довольно редко требовал от нее делить с ним постель. Когда же она поняла, что понесла дитя, то он и вовсе перестал навещать ее по ночам. — Надеюсь, мальчик будет, — сказал он, узнав о ее беременности. — Андреем назовем — в честь батюшки нашего покойного, — как само собой разумеющееся заявила Евдокия. Эжени больше хотелось назвать сына Александром, но кого интересовало ее мнение… Впрочем, у нее могла родиться и дочка, правда, о девочке муж говорил совсем без восторга. Первенец, подчеркивал он, должен быть мальчиком! А вот Евдокия Андреевна, на удивление, с улыбкой и теплотой говорила и о девочке. Ее она планировала окрестить Еленой, в честь своей матери. Эжени же мечтала назвать дочь Ниной, так же, как ее мать, но… она прекрасно понимала, что уговорить мужа не получится, он во всем подчиняется своей сестре. Андрюша родился в срок, и Евдокия сразу же забрала его у Эжени, сказав, что та слишком слаба, а о мальчике она прекрасно позаботится сама. Она наняла ему кормилицу, нянек, и уже подыскивала дядьку, а заодно и учителей. — Наш наследник. — с гордостью говорила она, — ни в чем не будет нуждаться! Эжени видела сына утром и вечером, перед тем как няньки укладывали его спать. Все остальное время о нем заботилась Евдокия. Муж целыми днями пропадал в лавке, говорил, что отныне ему нужно работать, не покладая рук, чтобы приумножить состояние, дабы сын стал самым зажиточным купцом во всем околотке. Эжени целыми днями сидела у себя в комнате за вышиванием (занятие, приличествующее благовоспитанной и порядочной женщине, как подчеркивала Евдокия), изредка выбираясь лишь в церковь (следует помнить о спасении души). Она не оставила мыслей о побеге, напротив, с каждым днем она все больше понимала, что это — единственный выход. Иначе впору лезть в петлю, поскольку жить так попросту невозможно. А ежели супругу приспичит еще наследников завести, тогда уж точно она завязнет в сем болоте навечно. Когда мальчику (Эжени даже и сыном-то его называла лишь время от времени) исполнилось четыре, в ее жизнь вошел он. Феденька. Фёдор Петрович Ермолаев служил у мужа Эжени приказчиком. Несколько раз он приходил к ним домой, выполняя поручения хозяина. Он был так красив, что у Эжени дух захватывало всякий раз, стоило только увидеть его белокурые локоны, лучистые синие глаза и обворожительную улыбку. Он также не сводил с нее глаз, хотя очень старался смотреть в сторону, дабы никто, в особенности Евдокия Андреевна, ни о чем не догадался. Через неделю после знакомства он прислал ей записку с просьбой о свидании, Эжени дождалась полуночи, накинула плащ и улизнула из дома. Она сама поражалась собственной смелости, когда шла к нему домой… Под утро она вернулась, тайком, точно вор, прокралась в свою комнату, уже зная: ее жизнь отныне изменилась. Никогда прежде она не испытывала таких сильных чувств. Страсть, охватившая ее, не давала дышать, разрывала ей сердце, но жить без милого Феди она уже не могла. Страшно представить, что сделал бы с нею муж, если бы узнал обо всем. Неверных жен, сказала как-то Евдокия Андреевна, следует сурово наказывать, и лучше уж не знать, что она подразумевала под этими словами. — Давай уедем, любушка моя? — предложил ей однажды Феденька. — Да, — тут же бросилась ему на шею Эжени, — куда скажешь! Хоть на край света! Через два дня она, прихватив из сейфа мужа изрядную сумму денег, а заодно и те немногие драгоценности, что он ей подарил, глубокой ночью пришла к Федору, и на рассвете они уехали из города. Сначала они отправились к ней на родину, но увы, в Киеве Эжени не застала ни тетки, ни сестры. Аделаида Кузьминична, как выяснилось, умерла больше пяти лет тому назад, а что сталось с Ларисой, выяснить не удалось. Никого из слуг тетки Эжени отыскать не смогла, знакомых тоже. В театре же (она надеялась расспросить хоть ту же мадам Листопадову) ей также ничего не удалось узнать. Сама Раиса Листопадова к тому времени давно уже не служила в театре, а про Ларису Введенскую там никто отродясь не слышал. Возможно, Лара так и осталась в Италии, вышла замуж за какого-нибудь иностранца, или же сделалась актрисой и отправилась в столицу. Кто теперь скажет? Выходит, придется начинать все с чистого листа, решила Эжени, и они с Федей отправились в Париж. Здесь их ждала веселая и привольная жизнь, о которой прежде она и мечтать не могла. И Эжени чувствовала, что только сейчас она начала дышать, что называется, полной грудью. Ей не хотелось думать, что будет, когда они истратят все деньги, которые были у них в распоряжении. — Придется искать работу, — беспечно отвечал Федя. — Не пропадем, милая, не переживай понапрасну! — улыбался он. — Да, ты прав, — соглашалась Эжени, хотя на душе у нее скребли кошки. Впрочем, одно она знала: назад им дороги нет и не будет. Справедливости ради, она почти ни о чем не жалела. Ну, разве что о сыне, но… его отняли у нее, и наверняка он уже забыл о том, что у него была когда-то мать… Скорее всего Евдокия сказала ему, что матушка умерла. Что ж, теперь уже ничего не поправишь.

***

Быстро накинув на плечи шубу, Эжени, повинуясь какому-то непонятному инстинкту, устремилась на улицу. Она не теряла из виду ту пару и сразу заметила, к какому экипажу они направились. Прибавив шагу, она почти настигла их и, снова испугавшись, что ее заметят и подумают, будто она следит за ними, укрылась за соседним экипажем. Эжени нужно было узнать, не ошиблась ли она… — Ты довольна, душа моя? — спросил тем временем мужчина у своей спутницы. — Безумно! — воскликнула женщина, и Эжени вздрогнула. Нет, кажется, она не ошиблась. Все верно. — Я давно уже не получала такого удовольствия от спектакля. Признайтесь же, Петр Иванович, вас он также не оставил равнодушным! — Ну, — протянул он, — сказать по чести… Да, признаю: это было великолепно! Никогда бы не подумал, что после того спектакля, что свел нас, мне в театре сможет понравиться что-то еще. — Видишь, я же тебе говорила! — рассмеялась она. — Вот, что значит сила искусства! — Но куда больше я рад, что тебе пришелся по душе мой подарок, дорогая. Что ж, кажется, нам пора ехать, — он подал ей руку, помогая сесть в карету, и при этом шепнул что-то на ухо. Лариса вновь рассмеялась, и Эжени, прежде, чем карета отъехала, успела заметить, как она тепло улыбнулась своему спутнику и поцеловала его. Когда карета отъехала от здания театра, Эжени вышла из своего укрытия да так и застыла, глядя ей вслед. Господи боже мой, подумала она, кто бы мог предположить, что спустя столько лет, она все же встретит сестру здесь, в Парижской Опере. Кажется, стоит порадоваться за Лару: судя по всему, она влюблена и счастлива. То, как она смотрела на своего спутника, кем бы он ни был, мужем ли, любовником, не оставляет сомнений в том, что кроме него ей никто не нужен. Наверное, зря Эжени ее не окликнула, хотя… К чему встречаться с прошлым? Пришлось бы рассказать все о себе, а ей этого совсем не хотелось. Да и Лариса — кто знает, обрадуется ли она, когда встретит свою сестру, с которой не виделась много лет. И как к этому отнесется ее муж, особенно когда узнает, что Эжени оставила своего супруга и убежала за границу с любовником. К тому же, и все старые обиды вмиг оживут вновь… Нет уж! Нужно думать о будущем, а призраки прошлого не должны тревожить ни ее, ни Ларису. — Любовь моя, — Федор, запыхавшись, подбежал к ней, — что случилось? Я тебя повсюду ищу. — Ничего, милый, — отозвалась Эжени и взяла его под руку. — Просто померещилось мне, будто я встретила кое-кого из прошлой своей жизни. Но я… обозналась! Едем домой, ведь уже слишком поздно.