Омут прошлого

Лариса Викторовна

Лариса подписала счет, выслушала вежливое заверение банковского служащего, что все будет сделано в лучшем виде, поблагодарила расторопного молодого человека и заспешила в обратную дорогу. Сегодня она и без того слишком задержалась в городе, а ведь дома ее ждут еще важные дела. Неожиданно ей подумалось, что этот денежный перевод может стать последним. Время неумолимо идет вперед, и в скором времени Григорий Петрович должен будет вернуться… Разумеется, Лариса понятия не имела, захочет ли он и впрямь приехать в родные пенаты, осмелится ли переступить порог отчего дома, но по крайней мере, ему официально разрешат переписку с родными. Таким образом, ему еще только предстоит узнать о том, что его отца больше нет. Она вздохнула: Петр Иванович до последнего дня мучился чувством вины и сокрушался, что не смог воспитать своего сына правильно. — Не стоит корить себя понапрасну, Петр Иванович! — принималась утешать его Лариса. У нее сердце сжималось всякий раз, когда муж заводил разговор о старшем сыне, поскольку Петру Ивановичу не давала покоя одна мысль: что он мог сделать для Григория Петровича, дабы тот не пошел, так сказать, по кривой дорожке. — Вы ни в чем не виноваты, — твердила Лариса. — Вы любите его! И вы, и ваша жена все для него делали, и я уверена: он знает о том. — Надеюсь, — вздыхал Петр Иванович, — он действительно многое понял… там. И однажды, даст бог, вернется сюда. Вот тогда-то мы и сможем все обсудить с ним… — Так и будет, не сомневайся! — Лариса обнимала его, ласково проводила ладонью по волосам и еле слышно вздыхала. Ей действительно хотелось, чтобы Петр Иванович помирился с сыном, поскольку это поселило бы покой в его душе. Но приходилось признать еще и то, что слишком уж много было меж ними обид и непонимания. Лариса не знала доподлинно, о чем Петр Иванович говорил со своим сыном, когда они виделись последний раз, но после этого он серьезно заболел, а Григория Петровича отправили на каторгу, не позволив отправить родным даже крохотной записки. Петру Ивановичу удалось сделать так, что он смог отправлять сыну денежное содержание, говорил, мол, так будет легче. — И мне, и Гришке, разумеется, — неизменно прибавлял он. — Хоть так, надеюсь, мне зачтется… Лариса прекрасно понимала, что Петру Ивановичу и впрямь легче от мысли, что он может хоть как-то помочь «непутевому» сыну, и потому она без лишних слов согласилась отправлять деньги все время, пока срок пребывания Григория Червинского в Сибири не истечет. Петр Иванович взял с нее слово незадолго до своей смерти, и Лариса неукоснительно выполняла все, что пообещала своему мужу. — Так я буду спокоен, — сказал ей Петр Иванович. — Не переживай понапрасну, — отозвалась Лариса, — я все сделаю! Все, что скажешь. Иногда она думала: а что же все-таки произойдет, если Григорий и впрямь решит вернуться в Червинку, но Лев всякий раз решительно заявлял матери, что, дескать, спустит единокровного братца с лестницы. — Я не понимаю, maman, как вы вообще можете даже допустить подобную мысль? Чтобы этот тип заявился сюда, в наш дом — это просто из ряда вон! Кроме того, я просто уверен: он никогда на это не осмелится. А ежели осмелится, то я мигом разъясню, что ему тут не рады! И никогда не обрадуются! Ну, а помимо всего прочего, этот дом — наш. Этот низкий человек не имеет никаких прав на него. — Об этом, Левушка, мне прекрасно известно. Да и сам Григорий Петрович, думается мне, все понимает. Но твой отец был бы рад увидеть его вновь. Я знаю: он хотел бы, чтобы Григорий Петрович вернулся сюда. — Этого еще не хватало! — фыркнул Левушка. — Отец из-за этого, простите, матушка, за выражение, недоумка раньше времени на тот свет отправился, а вы его еще жалеете? — Я лишь хочу сказать, что твой отец зла на него вовсе не держал и… — Да и господь с ним, матушка, — улыбнулся Левушка, — не думайте более о нем. Пусть он живет как знает, но только подальше от нас! Лариса улыбнулась и кивнула сыну; она прекрасно понимала, что он вовсе не горит желанием видеть своего брата, поскольку никогда не был знаком с ним, а кроме того, ему ведь прекрасно известно, что та давняя история стоила в конечном итоге Петру Ивановичу здоровья. А Левушка с Ларочкой очень любили своего отца и безумно по нему тосковали. Впрочем, что и говорить, Лариса сама до сих пор, кажется, не оправилась от той ужасной потери…

***

— Приветствую вас, Лариса Викторовна! — с Михаилом Александровичем Тихвинским Лариса, погруженная в свои мысли, чуть было не столкнулась на ступеньках. — Доброго дня, Михаил Александрович, — она протянула ему руку. — Приехали в банк по неотложным делам? — Да, — кивнул он, — на днях я уезжаю в Петербург, и потому мне срочно нужно привести все бумаги в порядок. — Что ж, — отозвалась Лариса, — не смею задерживать. Все хорошего вам, дорогой Михаил Александрович! — Лариса Викторовна! — он чуть сжал ее ладонь, заставив тем самым задержаться на мгновение. — Позвольте мне украсть еще несколько минут вашего времени! Я только хотел узнать, смогу ли навестить вас завтра с утра, перед отъездом. — С утра я и мой управляющий собирались в поля ехать, но… — Что ж, тогда я не стану отвлекать вас, Лариса Викторовна, — погрустнел Михаил Александрович, — и раз так, то… лучше будет попрощаться сейчас, — еле слышно вздохнув, он поцеловал ей руку. — Доброго пути, Михаил Александрович и, надеюсь, до скорой встречи! Она еще раз кивнула и направилась наконец к своему экипажу, ей хотелось еще заехать в галантерейный магазин: Ларочка попросила привезти ей шпильки для волос, раз уж милая маменька все равно едет в город. — Так приятно видеть вас, доброго дня, Лариса Викторовна! — стоило только Ларисе выйти из экипажа, как она нос к носу столкнулась с Валентиной Романовной Лопушинской и ее племянницей. — Мое почтение, пани Лопушинская, — отозвалась Лариса. — Как здоровье Ларисы Петровны и Льва Петровича? — спросила у нее между тем Лопушинская. — Вашими молитвами, Валентина Романовна. — Ну и слава Богу! — улыбнулась та. — А Лев Петрович еще в Червинке? — тихо спросила племянница Лопушинской. — Да, отпуск у него до осени, так что покуда он дома, чему я, сами понимаете, несказанно рада. — Вот и чудесно! — воскликнула Валентина Романовна. — Знать, и на торжество успеет, благословит, как и подобает главе семьи. — Какое торжество? — не поняла Лариса. — Ах, милая моя, — заговорщицки подмигнула ей Лопушинская, — полноте, ведь теперь-то уж таинственность ни к чему. Однако, нам уже пора, всего вам самого наилучшего! — Наше почтение Льву Петровичу! — прибавила, покраснев, племянница Валентины Романовны. Лариса недоуменно посмотрела им вслед, пожала плечами и направилась в магазин. Продавец отпустил ей требуемое, а потом почему-то тоже принялся строить какие-то непонятные предположения о некоем скором торжестве, после чего выложил на прилавок белые шелковые ленты. — Думаю, они подойдут к вашему наряду, пани Червинская! — заключил он. — Спасибо, дорогой мой Валериан Наумович, но… мне уж не возрасту этакие украшения. Лариса быстро забрала свои покупки и поехала наконец домой. Лев с Ларочкой, как выяснилось, отправились кататься верхом перед обедом, пообещав вернуться вовремя, о чем ей прямо с порога сообщила Арина. — Прекрасно, — Лариса передала ей свой плащ и перчатки, — тогда я сейчас отдам кое-какие распоряжения по поводу обеда, а после мне бы хотелось немного передохнуть. Устала я сегодня… — Так, пани, там еще Тихон Авдеевич вас дожидается. Говорит, что-то срочное… Лариса вздохнула: — Он в кабинете? — Да, ждет вас, я же говорю. — Что ж, тогда пойду сразу же к нему. Тихон сообщил, что с подготовкой к севу все идет как и должно, и ежели пани желают, они завтра, как и условились, могут лично съездить, дабы все проверить. — Хорошо, Тихон, отправимся сразу же после завтрака. — Лев Петрович тут сказали давеча, что тоже желают все увидеть лично. — Неужто я дожила до сей светлой минуты? — усмехнулась Лариса. — Мой сын решил взяться за ум, отвлечься на некоторое время от нежинских кабаков и заняться делом. Левушка, конечно, старался по мере сил, когда бывал дома, помогать своей матери с хозяйством, но… стоит признать, куда чаще у него находились совсем иные дела. Взять хоть тот случай, когда они с младшим сыном Николая Дорошенко, хорошенько погуляв в каком-то трактире, залезли на крышу ателье и пели песни. — Лев, ты же понимаешь, что выставляешь себя на посмешище! — выговаривала потом Лариса сыну. — Ты ведь взрослый человек, ну как можно вести себя подобным образом?! Что бы сказал твой отец, узнав про этакие художества? Левушка виновато опустил глаза и пробормотал, что подобного не повторится. — Я обещаю вам, maman, — сказал он, целуя ей руку. — Прошу, простите меня! Лариса лишь покачала головой: естественно, сейчас Левушка устыдился и раскаялся, но пройдет время, и все, как говорится, вернется на круги своя. Это молодость, как любил, помнится, повторять покойный Александр Васильевич Дорошенко. И она, неизменно повторял он, быстро проходит. Лариса лишь молча кивала в ответ на эти слова, поскольку возразить тут было нечего, в конце концов она и сама немало ошибалась в жизни, особенно же когда была совсем юной и наивной. — Да, пани, — спохватился меж тем Тихон, — тут еще счета пришли. — Давай, — Лариса села за стол и взяла протянутые ей Тихоном бумаги. Собственно, ничего особенного: счет от госпожи Эйдлер за новое платье для Ларочки, из шляпного салона господина Леже, где третьего дня Лариса сделала заказ, сверх того счет на покупку новой мебели в гостиную и… — Снова векселя из нежинского банка! — пробормотала Лариса. — Когда этот безответственный человек изволит вернуться домой, — велела она Тихону, — немедленно вели ему зайти ко мне и объясниться! Полторы тысячи! Это уже переходит все границы, у меня же не пещера Али-Бабы! — Как прикажете, пани, — поклонился Тихон. — Пани, — заглянул в кабинет лакей Филипп, — до вас там госпожа Лысенко прибыли. — Проси! — устало кивнула Лариса.

***

— Милая моя Кларисса, ты уж прости, что я так, без спросу! — воскликнула пани Лысенко. Лариса улыбнулась: Она любила Ричардсона Не потому, чтобы прочла, Не потому, чтоб Грандисона Она Ловласу предпочла, Но в старину княжна Алина, Ее московская кузина, Твердила часто ей об них. Всякий раз всплывали в памяти эти строки, когда мадам Лысенко называла ее Клариссой. Милейшая Мария Антоновна с юности воспитывалась в доме своей двоюродной бабки где-то на Херсонщине, а в двадцать лет уехала в столицу. Ее, как она рассказывала, просватали за какого-то весьма состоятельного и далеко еще не старого друга семьи. Без малого два года она прожила в столице, полюбила бывать в модных салонах, театрах, ездила на балы и приемы, запоем, как она сама выражалась, читала модные французские романы. К несчастью, жених ее скоропостижно скончался буквально за несколько дней до свадьбы, и Мария Антоновна была вынуждена вернуться домой. Вскоре она вышла замуж за пана Лысенко и обосновалась здесь, в нежинском уезде. Она относилась к своему мужу с некоторой долей снисходительности, считая себя образованной великосветской дамой, тогда как он — всего лишь обычный помещик, имеющий на руках не самое богатое в уезде хозяйство, да к тому же не гнушающийся ручкаться с обычными мужиками. Соседок своих Мари и вовсе терпеть не могла, называла глупыми курицами, которые ни черта не понимают ни в моде, ни в политике. Особенно доставалось от Марии Антоновны пани Кожемской, она ее просто-напросто люто ненавидела. — У этой ханжи хватило совести заявить, будто мой милый сын не похож на своего отца! Ну, не знаю, конечно, может быть, она по себе всех судит! Потому что ее милейшая Варенька… Вот уж точно: ни в мать, ни в отца, а в проезжего молодца! А мой Эжен — копия своего прадеда по отцовской линии! Между прочим, он был героем войны 1812 года, а не каким-то там!.. — жаловалась она Ларисе. Удивительно, но именно Мария Антоновна оказалась практически единственной, кто не выказывал Ларисе пренебрежения с самого начала, как она только появилась в Червинке. Возможно, секрет заключался в том, что покойный Петр Иванович, случалось, щедро ссужал семейство Лысенко деньгами, которые, к чести их сказать, они всегда возвращали в срок, а может быть, дело было, как ни странно, именно в прошлом Ларисы. Мария Антоновна обожала театр и могла часами говорить о нем. Несколько раз, когда случилось им встретиться, к примеру, в гостях, Лариса поддержала разговор о новой театральной премьере, который завела Мария. Они сошлись во мнениях, что пьеса та «гроша ломаного не стоила», и пани Лысенко с тех пор стала считать ее своей лучшей подругой. Кроме того, Лариса тоже, мягко говоря, недолюбиливала главного врага Марии — пани Кожемскую, ну, а еще пани Лысенко стало каким-то образом известно об отце Ларисы. Родственники пана Лысенко, как выяснилось, воевали вместе с ним, а в том, что касалось славного военного прошлого предков, Мария Антоновна целиком и полностью поддерживала супруга. — Здравствуй, Мари, — отозвалась Лариса и встала из-за стола. — Ох, прости, я, кажется, отвлекла тебя от дел, но… Мне очень нужно было тебя увидеть, дабы хорошенько попенять за то, что ты совсем не ценишь нашу дружбу! — Я… не совсем понимаю, о чем ты, Мари? — Полно, Кларисса, право слово, к чему скрытничать, ведь все уже говорят… Лариса удивленно моргнула: — Признаться, теперь я и вовсе запуталась. Кто говорит и о чем, объяснись, милая моя Мари, прошу! — Да о тебе и о Михаиле Тихвинском, конечно, — воскликнула Мария Антоновна. — Гордая и неприступная пани Червинская сдалась на милость победителя — это уже ни для кого не секрет. — Бред какой-то! — вздохнула Лариса. — Ты называешь вашу скорую свадьбу бредом? — улыбнулась Мария Антоновна. — Свадьбу? Мою… и Михаила Александровича? — А чью же еще?! Лариса рассмеялась: вот в чем дело! Нежинским кумушкам давным-давно уж не давала покоя мысль, почему де пани Червинская так затянула свое вдовство. Она своими ушами слышала, как та же Варвара Егоровна прямо на кладбище, в день похорон Петра Ивановича сказала пани Лопушинской, мол, Лариса Червинская сразу же утешится после кончины супруга. Дескать, замуж-то она вышла только ради его капиталов, а тут вдруг ей так повезло. Лариса в ту минуту была слишком раздавлена свалившимся на нее горем и потому не смогла ничего ответить. Впрочем, что толку объяснять подобным людям, они все равно не поверят, да Ларисе и не нужно было понимание и сострадание госпожи Кожемской. Она пообещала Петру Ивановичу, что вырастит их детей, сделает все возможное, чтобы они ни в чем не нуждались, приумножит, по мере сил, все, что он нажил за свою жизнь, и никогда не забудет тех лет, что они провели вместе. Лариса говорила ему это и при жизни, и потом — поклялась в этом еще раз, когда гроб с телом мужа опустили в яму, и она бросила горсть мёрзлой земли на крышку… Дела в конторе махорочного завода, имение и воспитание детей не дали ей попросту сойти с ума от боли, отчаяния и одиночества в первые дни после смерти мужа и после не давали, что называется, опустить руки. Разумеется, ей было трудно, но она вспоминала все самое светлое, что было в ее жизни, и ей становилось легче. Время шло, и боль немного притупилась, но тем не менее, Лариса прекрасно понимала: никто и никогда не сможет заполнить пустоту в ее сердце, которая образовалась там с уходом Петра Ивановича. С ним она была счастлива, и потому представить на его месте кого-то еще не попросту не представлялось возможным.

***

Ровно через год после смерти Петра Ивановича Ларисе стал оказывать знаки внимания Анатолий Демьянович Горшенин. В их семействе тоже как раз случилось несколько драм: во-первых, умер глава семейства, Демьян Никитич, а во-вторых жена Анатолия Демьяновича бросила его, связавшись, как он выражался, с каким-то проходимцем. — Опозорила меня на всю округу! Стыд и срам! — вздыхал он. — Ну, пусть теперь живет, как знает. Господин Горшенин зачастил тогда в Червинку. Он привозил детям игрушки, пару раз приглашал их в гости, дабы Ларочка с Левушкой могли поиграть с его племянниками, а еще всякий раз дарил Ларисе цветы. — О, если бы вы только согласились… стать моим близким другом, Лариса Викторовна! Просто подали бы надежду моему бедному сердцу… Ведь я остался совсем один, да и вы теперь одна, без мужского плеча. Вам тяжко будет вести хозяйство, растить детей и заниматься делами фабрики и… что там еще у Петра Ивановича покойного осталось, в одиночку. Если бы вы позволили, я охотно разделил бы с вами… — Анатолий Демьянович, — резко прервала его излияния Лариса, — я вас прошу давайте не будем говорить об этом. Никогда. Я согласна принять ваше сочувствие, но исключительно в качестве доброго соседа и знакомого. Прошу вас, не настаивайте на большем. Вряд ли я… перейду эту черту, с вами ли, с кем-либо еще — не важно. Вы здесь ни при чем, таково мое решение. — Что ж, — пожав плечами, проговорил он, — раз вы настроены столь… твердо, то простите меня. Я был несколько бестактен. К чести его сказать, господин Горшенин больше ни разу не позволил себе никаких матримониальных намеков, а вскоре и вовсе уехал. Старший брат выделил ему долю отцовского наследства, и он прикупил себе небольшое именьице где-то под Полтавой. — Возможно, вы… слишком погорячились, Лариса Викторовна? — спросил у нее один раз Александр Васильевич. Он часто навещал Ларису и ее детей, не оставлял их своим вниманием, подчеркивая, что это его долг, как их крестного отца. Лариса была благодарна ему за поддержку: с того самого ужасного дня, когда Петр Иванович оставил этот мир, Александр Дорошенко был рядом с ней. Он рассказывал ей о временах своей молодости, пересказывал последние сплетни из нежинского театра, зачитывал письма сына, в которых тот описывал первые шаги своей младшей дочери или проделки сыновей, и Ларисе становилось легче. Она могла поделиться с Александром Васильевичем воспоминаниями о прошлом, главным образом о том, как счастливо они жили в Червинке, о том, как весело проводили праздники, на которых Александр Васильевич всегда был желанным гостем, и это тоже помогало справляться с горем. Она доверяла ему так же, как могла бы доверять отцу, да и он сколько раз подчеркивал, что Лариса и ее дети для него столь же дороги, как и его собственные сын, дочь и внуки. — О чем вы говорите, Александр Васильевич? — не поняла Лариса. — Вы еще очень молоды, Лариса Викторовна, и вполне возможно… Вы не должны, я хочу сказать, приговаривать себя к одиночеству. И ежели вдруг вы поймете, что какой-то человек стал вам очень близок, рядом с ним вы чувствуете себя счастливой, то не гоните его от себя. Лариса лишь покачала головой в ответ. — Это не будет предательством, — продолжал Александр Васильевич. — И я уверен, Петр Иванович, царствие ему небесное, хотел бы видеть вас счастливой. — Но я ведь и не одна, Александр Васильевич, — грустно улыбнулась Лариса. — У меня есть наши с Петром Ивановичем дети, есть этот дом, который он так любил. Есть те обязательства и обещания, которые я ему дала, и которые непременно исполню. У меня есть вы, верный и надежный друг семьи, чью поддержку трудно не оценить… Наконец у меня осталась память. Все это — самое ценное, что только может быть. И я счастлива! Согласитесь, немногие, должно быть, могут похвастаться, что у них есть подобное богатство, так что… я не хочу иного. — Что ж, если подумать, — тихо проговорил он, — я могу понять вас, Лариса Викторовна. Потому что, — прибавил он после непродолжительного молчания, — никто не смог заменить мне мою Шурочку. Да, признаться, это попросту невозможно… Она была удивительной женщиной: доброй, нежной, умной. Мы с ней так любили друг друга… — Вот видите, дорогой Александр Васильевич, я понимаю вас, должно быть, как никто, — вздохнув, проговорила она. — Что ж, — отозвался Александр Васильевич, — стало быть, остается одно: предоставить жизни идти своим чередом. — Вы совершенно правы! То же самое Лариса сказала и Сергею Борисовичу, управляющему махорочного завода, который в один прекрасный день также решился открыть ей свои чувства. К тому времени Лариса уже окончательно свыклась со своей жизнью, и ей никоим образом не хотелось ничего менять. Она даже и не пыталась представить, что кто-то сможет занять место Петра Ивановича в ее сердце. Когда-то давно, когда они только-только познакомились и стали встречаться, он частенько повторял, что вот теперь, когда они с Ларисой вместе, он будто ожил и все, что было прежде, кажется тяжелым сном. Лариса кивала в ответ, потому что и ее жизнь изменилась целиком и полностью в тот миг, когда в нее вошел Петр Иванович. С ним она перестала оплакивать прошлое: свое имя, которое оказалось запятнанным из-за разорения и самоубийства отца, свою первую влюбленность, которая закончилась столь трагическим образом, что даже и вспоминать о том лишний раз не хотелось, все свои горести и трудности, связанные с театром. Она любила сцену, но вместе с тем, иной раз ужасно тяготилась своей участью, понимая, что сложись ее жизнь иначе, она вряд ли выбрала бы такой путь. И вот любовь, вспыхнувшая вдруг в ее сердце, не просто сделала ее лучше, чище и светлее, она помогла Ларисе начать новую жизнь. И в этой, новой жизни все было связано с любимым человеком. Ради него Лариса готова была на все, и когда его не стало, ей казалось, будто бы она лишилась части самой себя. Петр Иванович словно забрал с собой частичку ее сердца… Господин Тихвинский объявился в здешней округе несколько лет тому назад. Одно из соседних имений, некогда принадлежавшее некоей Лидии Ивановне Шефер, стояло пустым и заброшенным в течение многих лет. Хозяйка погибла на пожаре, а наследников у нее не было. Лариса не раз слышала от той же Павлины, что, дескать, «Шеферчиха получила по заслугам, нечего было ей над людьми измываться», и в этом со старой кухаркой были солидарны все. — А уж за то, что она с Катрусенькой моей сделала, — вздыхала Павлина, — так и вовсе бы ей ни дна, ни покрышки. — Ой, тетка Павла, да и не говорите! — поддерживала кухарку горничная Дарина. — А говорят еще, — прибавила она, понизив голос, — что неупокоенный дух купчихи по сию пору по развалинам бродит. Кто его увидит — тому смерть! Прям на месте. — Да будет уж, — улыбнулась Лариса, которая присутствовала при разговоре. — Кто знает, пани, — отозвалась Дарина, — вы все ж таки стороной то место обходите. Лучше даже и мимо не ходить, а то мало ли… Соседи, взять хоть ту же пани Лопушинскую или Марию Антоновну Лысенко тоже говорили что-то о злом духе жестокой купчихи, которая якобы нет-нет, да является запоздалым путникам, поэтому появление в имении новых хозяев заставил всех соседей насторожиться: что-то будет. Михаил Александрович Тихвинский же, разумеется, был до поры до времени не в курсе о страшном призраке, и потому спокойно занялся ремонтными работами и прочими заботами о хозяйстве. Вскоре усадьба вновь встречала приезжающих в гости ярко освещенными окнами, новыми статуями античных героев на подъездной аллее и даже небольшим фонтаном прямо во дворе. На праздничный прием в честь новоселья в новую усадьбу съехалась вся округа, и все были вынуждены признать, что буде даже призрак тут и обитал когда-то, теперь наверняка он исчез уже окончательно. Именно на том самом приеме Михаил Александрович был представлен Ларисе Викторовне и, поцеловав ей, как водится, руку, выразил надежду стать «добрым соседом и близким другом». — Добро пожаловать в наши края, дорогой Михаил Александрович, — ответила Лариса, — вы сами в скором времени сможете убедиться, что люди здесь добрые и сердечные, а земля эта всенепременно станет вам родной. — Благодарю вас, и надеюсь, что с соседями, подобно вам, столь гостеприимным и отзывчивым, я и мои дети быстро освоимся здесь. Очевидно, и этот разговор не остался без внимания местных кумушек, да и потом Михаил Александрович не раз заезжал в Червинку, как он говорил, навестить Ларису, перемолвиться с нею парой слов. К тому же выяснилось, что старший сын Михаила Александровича служит в гвардии вместе с Левушкой, что, вне всяких сомнений, добавило им общих тем для разговоров. — Я ведь практически никого, кроме вас, и не знаю в здешних краях, — улыбаясь, проговорил Михаил Александрович. — Готова помочь вам, чем могу, разумеется, — ответила ему Лариса. Так прошло довольно много времени, но вот совсем недавно, буквально год тому назад, господин Тихвинский решился на откровенное признание. Он приехал в Червинку ближе к обеду, Ларочки как раз дома не было, она уехала навестить Нину Лысенко, дабы поговорить о подготовке бала по случаю именин последней. — Я, собственно, к вам по очень важному делу, Лариса Викторовна, — глядя ей в глаза, проговорил он. — К вашим услугам, Михаил Александрович. — Не буду ходить вокруг да около, скажу прямо: вы… может быть, согласитесь принять мою помощь? Я хочу вам сказать, что понимаю, как вам трудно справляться с огромным хозяйством, вы же совсем одна, и вы — нежная, хрупкая женщина. Вы нуждаетесь в защите! В сильном плече и надежном, так сказать, тыле. Вы достойны этого, как никто. Я тоже вдовею уже много лет, и мне точно так же тяжко одному, без хозяйки. Словом, мы с вами могли бы… начать жить одним домом. Объединили бы наши хозяйства, и во всей губернии с нами никто бы не сравнился. А главное — мы с вами избавимся от гнетущих воспоминаний о прошлом. Словом, станьте моей супругой, дорогая Лариса Викторовна! Лариса опешила: такого напора она, прямо скажем, не ожидала. Она долго молчала, изучающе глядя на Михаила Тихвинского, думая при этом, как проще объяснить ему, чтобы он понял. — Михаил Александрович, — проговорила наконец она, — я чрезвычайно признательна вам за вашу откровенность. За то, что открыли мне свое сердце, но… увы! Боюсь, что не смогу утешить вас. Прежде всего, я… У меня нет, как вы выразились, гнетущих воспоминаний. Мое прошлое, как и настоящее, это то, чем я дорожу, и что помогает мне жить. Вы, без сомнения, добрый и деликатный человек, но несмотря на это, я никогда не смогу дать вам то, о чем вы сейчас просите. Мои чувства принадлежали и будут принадлежать другому человеку. До самой моей смерти… Поверьте, ни вы, никто другой не сможете смириться с присутствием… третьего в семейной жизни. А избавиться от этого не будет никакой возможности. Потому что иначе придется вырвать мне сердце. — Так вы говорите о… — Михаил Александрович поднял глаза на портрет Петра Ивановича. — Но он же… И очень давно. — Один человек уже говорил мне об этом. Я ему ответила, что это ничего не значит, — Лариса покачала головой и вздохнула, — потому что, как я уже сказала, из сердца моего он не уйдет никогда. Вы, — она улыбнулась, — хороший человек, вне всяких сомнений, все при вас, как говорят. Но вы — не он. А значит, не сможете занять его место. Я не желаю заставлять вас страдать из-за этого и мучиться самой. Посему, прошу извинить. Дружбу вашу я могла бы принять, а все остальное — об этом не стоит больше говорить. Ну, а что до хозяйства, то не беспокойтесь, до сей поры я неплохо справлялась, поэтому надеюсь, так будет и впредь. — Что ж, — развел руками Михаил Александрович, — раз это последнее ваше слово… Но я все равно не оставлю надежду, Лариса Викторовна! Если вдруг однажды мне все-таки повезет, я стану счастливейшим из смертных! — Я была с вами откровенна, Михаил Александрович, теперь вы знаете мой ответ. В остальном… дело ваше, разумеется, хотя считаю своим долгом напомнить, что я не меняю принятых решений.

***

С той поры Лариса старалась не встречаться слишком часто с Михаилом Тихвинским, дабы не подавать лишних поводов для сплетен. Сам он также перестал наносить ей регулярные визиты, а вскоре и вовсе уехал в столицу, а в имении стал бывать лишь наездами, но, как оказалось, местные кумушки отчего-то не успокоились. — С чего ты взяла, что я собралась замуж за пана Тихвинского, Мари? — спросила Лариса. Ее, честно признаться, начали раздражать и некая навязчивость пани Лысенко, и то, что она, вольно или невольно, решила поспособствовать распространению сего наиглупейшего слуха. — Так ведь о том все говорят, Лариса! Я понимаю, вы, должно быть, хотели устроить сюрприз или же думали сделать все по-тихому, в семейном кругу, все-таки это уже второй брак и у тебя, и у него. — Отлично! — Лариса хлопнула в ладоши. — Я, оказывается, выхожу замуж, но узнаю об этом последней, зато вся округа уже в курсе! — Как это последней? — захлопала глазами Мария. — Кларисса, голубушка… — Скажи мне наконец, откуда ты узнала о моей якобы свадьбе? — перебила ее Лариса. Мария Лысенко пожала плечами: — Да разве ж я припомню? Хотя… погоди-ка!.. Да, конечно, Валентина Романовна рассказала, что управляющий пани Кожемской сообщил своей хозяйке, а та уже — госпоже Лопушинской. — Понятно, — вздохнула Лариса. — Я должна была догадаться, откуда ветер дует. И что же поведал сей всезнающий управляющий? — Ну, — развела руками Мария, — он сказал, что дружен с камердинером пана Тихвинского, а тот ему сообщил, что Михаил Александрович приказал отремонтировать вторую половину усадьбы, которую еще не успели привести в порядок. А еще хозяин его заказал у госпожи Эйдлер праздничные женские наряды. Выводы напрашиваются сами собой! — И пани Кожемская решила, что он для меня старается? — усмехнулась Лариса. — Право, удивительная она женщина! Ей отчего-то вот уже скоро десять лет не терпится выдать меня замуж за одного из холостых или вдовых мужчин нашего уезда. Такое чувство, — зло прибавила она, — что для нее то дело чести! Вот, что, милая моя Мари, — повернулась она к пани Лысенко, — я тебя попрошу об одной услуге. При случае сообщи этой милой даме, будь так любезна, что, во-первых, никакой свадьбы господина Тихвинского и — как она там любит выражаться? — бывшей звезды нежинских подмостков не состоится. Она, свадьба эта, даже и не обсуждалась между нами. Если вдруг дражайшая Варвара Егоровна спросит о причинах, то можешь ей сообщить, что все дело в моей жадности и скаредности. Не желает, мол, «звезда» делиться капиталами, кои заграбастала в свои цепкие ручонки после смерти Петра Ивановича! Возможно, — отчеканила Лариса, — эти аргументы для нее окажутся более чем убедительны! И она наконец-то оставит меня в покое, поскольку столь пристальное внимание ее к моей персоне начало меня утомлять! Лариса резко отвернулась и отошла к окну. Может быть, она излишне резка, но, право слово, это уже из ряда вон. Будто бы от того, выйдет ли Лариса замуж, зависит жизнь несносной госпожи Кожемской. — Лариса, — Мария Лысенко глубоко вздохнула, подошла к ней и ободряюще похлопала по плечу, — ну, прости меня! Я… попалась на эту удочку, поверила сплетням, хотя должна была понимать: раз слухи исходят от этой дамы — добра не жди. Ты же знаешь, что она нагородила в свое время про меня и моих детей. — Это ты извини меня, Мари, — покачала головой Лариса, — я… не должна была тебе грубить. Просто я не смогла справиться с охватившим меня вдруг раздражением. — Я тебя понимаю, Лариса, очень хорошо понимаю! Ты знаешь, я ведь на твоем месте поступила бы так же: все взяла в свои руки, дабы дети ни в чем не нуждались. Если тебе понадобится что-нибудь, ты всегда можешь рассчитывать на меня, поверь! А что до всего остального… Не принимай близко к сердцу! Если они не в состоянии понять, что значит любить по-настоящему, то… это их беда, а не вина. Тебя же любовь твоя сделала сильнее, и это прекрасно, потому что не каждому выпадает в жизни такое счастье: любить, быть любимой и хранить это чувство, как святыню. Лариса потрясенно смотрела на Марию: кто бы мог подумать, что она окажется столь понимающей и… мудрой! — Спасибо, Мари, я благодарна тебе за участие! — Не стоит, право слово, ты — моя подруга, и я всегда буду на твоей стороне. — Тем не менее, прими еще раз мою благодарность. И знай, что и ты, и все твое семейство можете рассчитывать на меня. Если вдруг понадобится помощь — только скажи. — Вот и чудно! Что ж, я поеду, пожалуй, у меня еще очень много дел. Заезжай при случае на обед. Будем рады! Лариса еще раз вздохнула, посмотрела на закрывшуюся за Марией Антоновной дверь и устало опустилась в кресло. — Сильнее… — прошептала она, посмотрев при этом на портрет мужа. — Да, конечно, твоя любовь в действительности сделала меня сильнее, но… Как же мне иной раз бывает тяжело… без тебя. Если бы ты был рядом, мне, наверное, не было бы нужды быть сильной. Да даже и не в этом дело… Будь ты со мной, я не была бы так одинока. С тобой мне никогда не было грустно…

***

— Ну, улыбнись, Лариса! — Петр Иванович поцеловал ее в кончик носа, ласково провел ладонью по щеке и крепко прижал к себе. — К чему вдруг эта печаль на таком красивом личике, а? Лариса рассмеялась и, прижавшись к нему еще теснее, принялась целовать. То лето началось так… мягко говоря, не радужно, поскольку о романе ее с Петром Ивановичем узнали в свете, потом был тот ужасный скандал на свадьбе его сына, а потом Лариса и вовсе подумывала о том, что ничего хорошего у них не выйдет, и надобно попросту закончить эту историю. К счастью, Петр Иванович был с этим решительно не согласен и не пожелал просто так отказаться от Ларисы и любви к ней. Когда его сын уехал за границу в свадебное путешествие, Петр Иванович заявил, что наконец-то он свободен, и ему нет больше нужды оглядываться на то, что скажет его развеселое семейство. — А значит, — прибавил он, — я могу приезжать к тебе когда захочу. Разумеется, ежели ты желаешь меня видеть. — И вы еще спрашиваете! — укоризненно покачала головой Лариса. — Моя бы воля, — прошептала она ему на ухо, — я бы вообще тебя никуда не отпустила! — Лариса, ты… право слово, — Петр Иванович обнял ее за плечи и уложил поудобнее на подушки, — вот что ты со мною делаешь, а? — склонившись над ней, он жарко поцеловал ее в губы. — Хочу, чтобы ты задержался хотя бы еще на пару часов, — выдохнула Лариса, обнимая его за шею и отвечая на его поцелуи. — А может быть, останешься? — спросила она через ту самую пару часов, на которые Петр Иванович все же вынужден был задержаться. — Лариса, ну что поделать: мне пора! — отозвался он, после чего сел на постели и потянулся за рубашкой, которую оставил на спинке стула. — У меня завтра очень много срочных дел. Лариса обиженно надула губы: — Ты и раньше так говорил, но тогда тебе надо было уезжать, чтобы дома не возникало поводов для лишних сплетен. А нынче ведь сам говоришь, что нет нужды оглядываться на кого бы то ни было. Да и дома у тебя — пусто, ты же там совсем один! А… на завод твой отсюда, из моей квартиры, добраться куда быстрее. Не уходи, прошу тебя! Хотя бы раз проведи целый день и заночуй здесь, со мной! — Лариса приподнялась, подвинулась ближе и прильнула к его спине, поцеловала в щеку. — В театре сезон уже вот-вот окончится, и я стану свободной, как ветер, так что… Помнится, вы говорили, Петр Иванович, что мы с вами могли бы съездить куда-нибудь вдвоем. Ну, а пока мне бы хотелось, чтобы вы чаще бывали у меня. Оставались здесь подольше! — Останусь, Ларис, вот увидишь! — Петр Иванович повернулся к ней и вновь прижал ее к себе. — Просто мне завтра надобно было в дальние деревни съездить… Вздохнув, она положила голову ему на плечо: — Только не смейся, но я… знаешь, о чем мечтаю? Что засну однажды рядом с тобой, обнимая тебя, а утром проснусь, и первое, что увижу — твое лицо. — Лариса, — Петр Иванович взял ее за руки и по очереди поцеловал каждый палец, — ты бы знала, как я сам этого хочу! Потерпи, дорогая, совсем скоро так и будет, я тебе обещаю! — Что ж, — улыбнулась Лариса, — не стану более вас задерживать, Петр Иванович, не хочу, чтобы вы из-за меня забросили свои столь важные дела, и это навредило бы вам каким-то образом. Кроме того, у меня ведь репетиция сегодня в три пополудни. Она деланно вздохнула, дескать, так меня утомили эти театральные дела, а после посмотрела на Петра Ивановича из-под полуопущенных ресниц. С удовлетворением она отметила, что он замешкался, повернулся к ней и вгляделся ей в глаза. После того, как она отказалась от предложения антрепренера Кузинского ехать на гастроли, Петр Иванович, как и прежде, не пропускал ни одного спектакля с участием Ларисы, встречал ее у театрального подъезда, а если она не играла в спектакле вечером, всякий раз присылал своего кучера, чтобы он отвез ее на репетицию и привез обратно. Разумеется, если днем сам он бывал занят и не мог проводить Ларису лично. О гастролях она больше не заговаривала, поскольку ей и впрямь не хотелось никуда ехать и оставлять Петра Ивановича. Ей было несколько лестно, что он ревновал ее и не желал терять, но и она сама не могла допустить, чтобы он остался здесь, в Нежине, один, и какая-нибудь вертихвостка, воспользовавшись случаем, положила на него глаз и чего доброго увела бы у Ларисы. Да, он убеждал ее, что это глупости, но… мало ли коварных нахалок хотя бы у них в театре! Взять хоть Софи Тюльпанову. У нее и вовсе хватило наглости просить у Ларисы, чтобы та познакомила ее со своим покровителем. Еще не хватало, подумала Лариса, сказав Софи, что у Петра Ивановича слишком много дел, и он не любит пустых разговоров, в особенности с теми людьми, с коими не знаком достаточно близко. Нечего зариться на то, что тебе не принадлежит, мысленно прибавила Лариса. — Ты же сказала, что сезон окончен, — сказал Петр Иванович, и Лариса усмехнулась. Кажется, ее маленькая хитрость сработала. — Да, — ответила она, передернув плечами, — окончен. Но Разгуляевич настаивает, чтобы мы начали репетировать новую пьесу уже сейчас, дабы осенью начать с премьеры. Это, говорит он, привлечет к нам внимание как меценатов, так и прославленных антрепренеров, которых знает весь мир, не чета какому-то там… Кузинскому! — Ты знаешь, — Петр Иванович махнул рукой и привлек Ларису к себе, — я подумал, что, пожалуй, ты права. Не хочу я никуда ехать, вон, там дождь вот-вот пойдет… Успею еще все осмотреть на днях. Лариса расплылась в довольной улыбке: — Так значит… — Ты же сама меня пригласила заночевать? Или передумала? — прищурился он, не сводя при этом с нее взгляда смеющихся глаз. — О, нет! — обрадованно воскликнула Лариса, бросилась ему на шею и повалила на постель. — Я ни за что не передумаю! — Погоди, погоди, — засмеялся он, шутливо вскинув руки, пока она покрывала поцелуями его лицо, — а репетиции твои как же? Лариса чуть отстранилась и лукаво подмигнула ему: — Как вы любите повторять, Петр Иванович: да пошли они все к чертовой матери! Перебьются как-нибудь и без примы. — Коварная! — усмехнулся Петр Иванович. — Впрочем, — он покрепче прижал ее к себе, — я лично ничего против не имею!

***

— Maman, — Левушка осторожно заглянул в кабинет, — Тихон передал, что вы хотели видеть меня. Лариса открыла глаза и улыбнулась сыну и поднялась с кресла: — Ты уже вернулся? Проходи, дорогой! — Маменька, что-нибудь случилось, что с вами? — обеспокоенно спросил Левушка, подойдя к ней. — Ничего, Левушка, — Лариса погладила его по плечу. — У меня немного разболелась голова. — Вам бы лучше прилечь, maman, — Левушка поцеловал ей руку. — Вы слишком много работаете! — Работа мне на пользу, — отозвалась Лариса, — так же, как и тебе она была бы во благо. И вместо того, — строго взглянула она на него, — чтобы повесничать без устали и сорить деньгами, ты мог бы помочь мне. Думаю, твой отец одобрил бы подобное поведение. — Я вам обещаю, maman, — Левушка поцеловал ее в щеку, — что исправлюсь! Клянусь, не стану больше огорчать вас. — Я тебе верю, милый, — кивнула Лариса. — Ладно уж, я, пожалуй, и в самом деле пойду прилягу. — Отдыхайте, маменька, а я, если хотите, проверю, все ли готово к обеду… Заодно и Лару подожду, она вот-вот должна вернуться. А кроме того, горничная новая… погляжу, как она справляется. Лариса кивнула, поцеловала сына в лоб и направилась к себе. Хочется надеяться, подумала она, что подобное рвение у сына не исчезнет на следующий же день, все ж таки пора бы ему уже начать взрослеть.