Омут прошлого

Раиса Мироновна Листопадова

Ларочка поправила прическу, еще раз покрутилась перед зеркалом, рассматривая себя со всех сторон и довольно улыбнулась. — Если ты надеялась очаровать своего поклонника, — подмигнул ей Лев, — то тебе удалось. Он с тебя глаз не сводит! — Да полно тебе, Левушка! — мгновенно смутилась Ларочка, бросив беглый взгляд в ту сторону, куда только что посмотрел ее брат. Там, у мраморной колонны стоял Василий Федорович Косач, с которым не так давно они познакомились на вечере в честь именин Нины Лысенко. Василий Федорович помог Софье Станиславовне снять плащ и, заметив, что брат и сестра Червинские смотрят на него, кивнул им. — Я гляжу, нынче тут собралась чуть не вся округа, — сказала Лариса Червинская, поправляя жемчужное ожерелье и, точно так же, как и ранее Ларочка, внимательно изучая свое отражение. — Что ж вы хотите, maman, — пожал плечами Левушка, — не каждый день в нашем театре дают представление известные итальянские артисты. — Вот и поглядим, каковы эти знаменитости, — улыбнувшись, кивнула Лариса. — Пожалуй, нам уже пора, — повернулась она к своим детям. — Нужно занять места, нехорошо опаздывать на спектакль. Устроившись в ложе, Лариса глубоко вздохнула и огляделась кругом: всякий раз, когда она приезжает в нежинский театр, ее моментально охватывают воспоминания. Да, конечно, здесь все очень изменилось с тех самых пор, когда она выходила на эти подмостки. Занавес нынче другой повесили: прежде он был темно-зеленым, в тон креслам в зале, а теперь — пурпурно-алый. Стены, как в зале, так и в фойе, давным-давно перекрасили, на галерке, кажется, разместили новые скамейки, и теперь зрителей там помещается гораздо больше. Да и в ложах теперь более удобные кресла с высокой спинкой. О репертуаре и говорить не приходится: нынче здесь дают исключительно новые, разрешенные, разумеется, цензурой пьесы да частенько выступают столичные, а то и вовсе заграничные гастролеры. И никаких глупых пьесок про влюбленных прекрасных дам и завистливых горничных, наподобие той, что принесла когда-то Ларисе успех. Впрочем, пьеса-то тут совершенно ни при чем, а успехом и местом примы обязана она была протекции Петра Ивановича, хоть сам в свое время говорил, что просто решил восстановить справедливость. — Вы, и только вы достойны блистать на этой сцене, Лариса Викторовна! — пылко убеждал он ее. Лариса грустно улыбнулась и посмотрела в ложу, расположенную в противоположной стороне зала. Там покуда никого еще не было, и Лариса, задержав на мгновение взгляд на пустых креслах в первом ряду еще раз вздохнула и раскрыла веер. И все же, подумала она, никогда из памяти ее не уйдет тот вечер. Вот и сейчас стоит только глаза прикрыть, и все оживает перед внутренним взором, будто наяву: Лариса заканчивает свой танец, улыбается и посылает воздушный поцелуй сидящему в ложе Петру Ивановичу. А после спектакля она со всех ног устремляется в свою гримерную, переодевается наскоро и спешит к выходу. Петр Иванович ждет ее, и она тут же бросается ему на шею, нимало не заботясь о том, что кто-нибудь может их увидеть. — Вы были сегодня, как и всегда, обворожительны, Лариса Викторовна! — целуя ей руки, проговорил он. — Ах, Петр Иванович, — отозвалась Лариса, — я и не надеялась на этакое счастье: что вы придете сегодня. Вы же говорили, будто бы дел у вас невпроворот. — Дела подождут! — шепнул он ей на ухо. — Ты совершенно прав! — подмигнула ему Лариса. Потом, спустя годы, когда Петр Иванович с Ларисой были женаты, и подрастали уже Ларочка с Левушкой, сюда, в театр, они выбирались нечасто. Пару раз их приглашал Александр Васильевич Дорошенко, и они не могли ему отказать. Оба раза пьесы были донельзя скучными, а тогдашняя прима, Софи Тюльпанова, излишне криклива и жеманна. — Кажется, даже мадам Канатаходова по сравнению с нею — великая актриса, — сказала Лариса. — Да уж, — согласился с ней Александр Васильевич, — Алина была более естественна, да и вообще… — Я предлагаю не дожидаться второго акта, а поехать к нам в Червинку ужинать, — перебил его Петр Иванович. — Не удался нам нынче поход в этот ваш театр. — Вы совершенно правы, Петр Иванович, — сказала Лариса. — Что ж, едем! — кивнул Александр Васильевич. А вслед за этими воспоминаниями о, вне всяких сомнений, самых счастливых годах, приходили и другие. Лариса вспоминала свою юность, когда она только-только делала первые свои шаги на сцене.

***

Началось все с того, что тетушка Адель однажды услышала, как Лариса напевала какой-то романс, просто так, скуки ради. Они с кузеном разговаривали, вспоминали своих родителей, и Серж вдруг сказал, что, дескать, его мать обожала играть на рояле и петь. Лариса моментально оживилась, потому что и ее матушка тоже очень любила музыку. — Я тоже могу! — заявила она и села за рояль в гостиной. Лариса спела первый куплет «Не искушай меня без нужды». Этот романс очень любила маменька, и Лариса хорошо помнила, как та всегда пела его по вечерам, посадив при этом дочь на колени. Лариса прижималась к матери, слушала ее нежный голос, и ей было так хорошо и спокойно, что и передать невозможно… — Браво! — захлопал в ладоши Серж. — Да ты просто талант, Лара! — Полно! — улыбнулась она. — Нет, Сережа прав, — услышали они оба голос тетушки Адель. — Ты прекрасно поешь, Ларочка, очевидно, Нина, царствие ей небесное, передала тебе свой талант. У нее был поистине ангельский голос. Лариса улыбнулась: об отце тетушка Адель всегда отзывалась точно о нерадивом, нашкодившем мальчишке, подчеркивая, что, дожив чуть не до преклонных лет, «милый Витенька» думал лишь о сиюминутных развлечениях, не заботясь при этом о своих детях. Но зато о матери Ларисы тетка всегда говорила только лишь хорошее: «Нинушка была поистине святой женщиной!» — восклицала она. С того самого тетка загорелась желанием обучить Ларису музыке, а затем (почему бы и нет, в самом-то деле!) сделать из нее великую певицу, мировую знаменитость. Театром и сценой милейшая Аделаида Кузьминична просто бредила, и все ее друзья и знакомые разделяли эту страсть. Ее небольшой домашний театр пользовался успехом у них городе, а многих актеров, выступавших даже и на столичной сцене, тетка знала лично, они много раз бывали в ее доме. Лариса и сама увлеклась театром, ей казалось, что это действительно волшебный мир, в котором она может стать кем угодно, и тронуть тем самым сердца зрителей… А потом тетки не стало, и Лариса осталась совершенно одна и притом практически без средств. Она долго думала, как же поступить, и в конце концов приняла решение. Она поступила на сцену и очень быстро поняла, что сей дивный и волшебный мир на самом деле не так уж привлекателен, каковым мог показаться на первый взгляд. Ее определили в статистки и выходила она на сцену лишь в двух спектаклях, не произнося при этом ни одного слова. — Тебе надобно завести покровителя, дорогая Ларочка, — без обиняков заявила ей одна из артисток. — Будут деньги, будет власть, ну и тогда — все к твоим ногам! — Благодарю за совет! — сухо кивнула Лариса. Разумеется, она вовсе не собиралась ему следовать, хотя после того, как стала танцевать в кордебалете, ей время от времени присылали букеты и записки с просьбами о встрече. Раису Мироновну Лариса встретила именно в тот, далеко не самый легкий, период своей жизни. В театре в тот день царил неимоверный ажиотаж: и актеры, и директор суетились, радостно переговаривались и в один голос твердили, что вот теперь-то «дела наконец пойдут на лад». В театр прибыла признанная прима, популярная и горячо любимая публикой мадам Листопадова. Первые свои шаги она делала на черниговской сцене, потом перебралась в Киев, а после несколько лет играла за границей: какой-то весьма ловкий антрепренер сманил ее, к вящему разочарованию директора театра. — Мы непременно восстановим «Макбета»! — радовался режиссер. — Публика двери ломать станет! — И наконец-то нам повысят жалованье! — пробормотали хором несколько актеров. — Лариса… Викторовна?! — удивленно распахнула глаза мадам Листопадова, увидев Ларису среди актеров. — Какими судьбами, сударыня? — Теперь, Раиса Мироновна, — отозвалась она, — я — одна из вас. Так что вы можете отбросить лишние церемонии и звать меня просто Ларисой. — Но как же так, мадемуазель Введенская и вдруг… — Просто артистка Яхонтова, — пожала плечами Лариса. — И… честно признаться, Раиса Мироновна, я очень рада видеть вас! Хоть одно знакомое лицо за все время! — А почему Яхонтова? — спросила у нее мадам Листопадова вечером того же дня. После репетиции она пригласила Ларису к себе на квартиру, которую снимала в одном из оживленных кварталов на окраине, где предпочитали селиться актеры и музыканты. Лариса передернула плечами: — Ну, видите ли, мне нужно было как-то называться, не под своей же фамилией на сцене выступать. О том скандале, может статься, многие еще помнят. А кроме того, папенька, — она грустно улыбнулась при этих словах, — просто не перенес бы. Я тут вспомнила, как Оксана, моя няня, называла нас с сестрой: «Яхонтовые мои!» — ну, и… Вот так родилась моя новая фамилия. — Что ж, — кивнула Раиса Мироновна, — раз так жизнь складывается, то знать, это судьба. Ничего, Ларочка, все образуется, вот увидишь. Это ведь тоже жизнь, и… поверь, далеко не худший вариант. Не беспокойся, ежели что — я тебя в обиду не дам. Аделаида Кузьминична покойная мне была… можно сказать, старшей сестрой. Хотя мы с нею и не ровня, по рождению-то она — пани благородная, тогда как я — всего лишь крепачка, что ее родственнику принадлежала когда-то. Но она меня, как говорят, в люди вывела, благодаря ей, я человеком себя почувствовала, а не чужой вещью, с которой можно делать все, что угодно. Поэтому и тебя, девочка моя, я не оставлю. Это теперь мой долг! — Бог вас вознаградит за доброту, — растрогалась Лариса. Раиса Мироновна поселила Ларису у себя, заявив, что квартира у нее большая, места хватит, и потому нет нужды Ларисе переплачивать за жилье. Кроме того, Раиса замолвила за Ларису словечко перед режиссером и директором театра, и ей (к вящему неудовольствию, стоит сказать, остальных актрис) отдали роль леди Макдуф в «Макбете». Да, роль была не главная, но тем не менее, весьма значительная, и Ларису, которая превосходно с нею справилась, заметили. У нее прибавилось поклонников, жаждущих получить хоть каплю внимания молодой дебютантки, ей присылали корзины цветов и приглашали на свидания. Она отказывалась, разумеется, пока однажды прямо за кулисы не пришел статный гусар, встал перед нею на одно колено и заявил, что ежели мадемуазель Яхонтова не примет от него скромный букет (корзина еле-еле пролезла в дверной проем) и не согласится отобедать с ним, он застрелится прямо тут, не сходя с этого места. — Сударь, встаньте сию же минуту! — строго взглянула на него Лариса. Он вскинул на нее свои синие-пресиние глаза, и… Лариса почувствовала себя так, будто ее кипятком ошпарили. — Клянусь честью, — он осторожно взял ее за руку и поднес ладонь к губам, — только обед! Я ни за что не позволю себе ничего такого, что могло бы хоть как-то скомпрометировать вас, или того хуже — нанести урон вашей чести и репутации! — Что ж, — тихо проговорила она, — я согласна! Но вы… еще не представились мне, сударь. — Ох, простите глупца, Лариса Викторовна! Леднёв Александр Иванович, к вашим услугам. Я приехал в здешние края в отпуск, знаете ли. Здесь неподалеку имение моего деда… Она сошла с ума. Лариса без конца повторяла себе эту фразу, встречаясь с Александром. Он приезжал к ней каждый вечер, а если вдруг, паче чаяния, не мог нанести визит, присылал подарок: украшение, букет цветов, дорогие книги или же стихи, которые сочинял сам и посвящал ей. Лариса знала их все наизусть, но все равно бережно хранила письма в специальной шкатулке и перечитывала перед сном ежедневно. Александр снял дом специально для Ларисы, пообещав, что вскоре они станут жить там вдвоем и будут счастливы. Лариса переехала туда за день до закрытия театрального сезона. В тот вечер ее милый Александр-победитель, как она ласково называла его, остался у нее. «Ни за что теперь с тобою не расстанусь, душа моя!» — сказал он ей. В день закрытия сезона давали «Макбета», и в финале, когда актеры вышли на поклон, Александр поднялся на сцену, взял Ларису за руку, поцеловал ее, а после опустился на одно колено и протянул ей бриллиантовый перстень. — Станьте моей супругой, дорогая Лариса Викторовна! — проговорил он. Счастливо рассмеявшись, Лариса бросилась ему шею… — Дай тебе бог счастья, дочка, коли все так! — сказала ей Раиса Мироновна, хотя выглядела она при этом отчего-то грустной и уставшей. — Наверное, на всем свете нет никого счастливее меня! — Лариса обняла ее за шею. — Не грусти, мама Раиса, ведь все хорошо! — У меня… просто голова разболелась, не обращай внимания, Ларочка. Когда деревья за окном пожелтели, Ларисе привезли свадебный наряд, и она каждый день надевала его, рассматривая себя при этом в зеркале. До Покрова, когда должна была состояться свадьба, оставалось совсем недолго, и Александр, распрощавшись с нею, уехал, как он сказал, в столицу, дабы уладить все дела в полку, испросить о продление отпуска, а после он должен был поехать в имение родителей, дабы получить от матери причитающийся ему капитал. — Я скоро вернусь, любовь моя, — уверял он ее, — и мы сразу же обвенчаемся. В день Покрова он не приехал. Прошла неделя, другая, месяц, но от Александра по-прежнему не было никаких вестей. Раиса Мироновна видела, что Лариса вся извелась, и у нее самой сердце разрывалось от беспокойства за Ларису, поэтому она решилась съездить к князю Любовскому, деду Александра. Некогда старый князь был заядлым театралом и преданным поклонником таланта Раисы Листопадовой. Князь, как она потом рассказала Ларисе, встретил ее холодно, заметив, что не след вот так запросто являться в его дом, тем более ей, простой актрисе, пусть и местной знаменитости. «Тебе ли не знать, — сказал он, — что молодые, да и не только, люди частенько увлекаются женщинами из вашей актерской братии, но это же не означает, что они обязаны на них жениться! У моего внука есть невеста, и свадьба назначена была уже давным-давно. Что до актрисульки той, то… по мне, так лучше бы выкинуть ему дурь из головы, но уж если совсем жить без прелестницы не сможет, то… Опять-таки, тебе прекрасно известно, Раиса, что никто ему этого не запретит. Даже законная супруга!» Если бы под ногами разверзлась земля, и она своими глазами увидела преисподнюю, вовсе не изумилась бы. Потому что слова князя Любовского, которые передала ей Раиса Мироновна, Ларису просто уничтожили. Она чувствовала себя так, будто ее изваляли в грязи. Как теперь смотреть в глаза людям, тем же актерам их театра, они же все были на той так называемой помолвке, слышали, как она сказала, что выйдет замуж за Александра. Да дело даже и не в этом! Получается, Александр прекрасно знал, что ни родители, ни дед не позволят ему жениться на Ларисе. У него все это время была невеста из благородного рода, которой и пристало стать женой блестящего офицера! Он все знал и все равно устроил постыдный спектакль, попросту посмеялся над ней! Если бы он сразу сказал, что Лариса нужна ему только лишь как любовница, она поняла бы; если бы признался, что долг офицера, дворянина и преданного и любящего сына велит ему подчиниться родительской воле — отпустила бы его. Но Александр предпочел вместо этого попросту опозорить ее перед всем светом: разыграл фарс с предложением руки и сердца, а потом трусливо сбежал. Разве можно вынести подобное предательство?.. Тем вечером Лариса отпустила служанку, сказав, что хочет побыть одна. Не раздеваясь, она села на постель, залпом выпила весь пузырек снотворного, который припасла загодя, отшвырнула его подальше, а после откинулась на подушку и закрыла глаза. — Вот и хорошо, — прошептала она. — Сейчас я засну, и всё! Прости меня, Господи! — Лариса медленно перекрестилась. — Простите, отец, матушка!.. Последнее, что она запомнила — кроткий взгляд Донской Богоматери: иконы, висевшей в углу, напротив кровати, да теплый огонек мерцающей лампады…

***

Весна в Петербурге выдалась теплой, по крайней мере, Раиса Мироновна говорила, что когда ей довелось прожить тут полгода (это было много лет тому назад) снег не таял до самого мая. А нынче же на дворе конец марта, а он уже почти сошел. Лариса остановилась, задумчиво глядя на черную, холодную воду, льдины, которые она несла к морю, время от времени поднимала глаза к небу, где тяжелые серые тучи тоже, казалось, спешили с льдинами наперегонки. Раиса Мироновна случайно встретила тогда на улице служанку Ларисы, и та ей сказала, мол, барышня отпустила ее до утра. Почувствовав неладное, мадам Листопадова направилась к Ларисе и нашла ее без сознания. Хрустальный пузырек, валявшийся неподалеку, яснее ясного говорил о том, что здесь произошло. Раиса срочно велела позвать врача, и сама попыталась добудиться Ларисы, помочь ей. Врач дал несчастной сильное рвотное средство, промыл желудок, посетовал на излишне сентиментальных барышень, страдающих от неразделенной любви, оставил капли, которые помогали восстановить силы, велел давать больной побольше пить и уехал. Раиса всю ночь просидела у постели Ларисы, гладила ее по голове и утешала: — У тебя вся жизнь еще впереди, Ларочка, — повторяла она. — Зачем же тебе такой грех на душу брать? Ничего, ничего, доченька, — она осторожно стерла слезы со щек Ларисы, — перемелется — мука будет. Такого ли ты достойна, милая, да ты посмотри на себя! Этот сопляк еще локти кусать будет, что отказался от тебя, променял на деньги и титул! — Не хочу я больше о нем говорить, — прошептала Лариса. — Пусть бы его вовсе не было в моей жизни! Когда Лариса окрепла, Раиса предложила ей поехать в путешествие, дабы отвлечься от грустных мыслей. Из театра Лариса ушла еще накануне своей несостоявшейся свадьбы и наотрез отказалась возвращаться обратно, хотя директор лично просил ее об этом. — Не могу! — сказала она, удрученно качая головой. — Прошу простить меня, но я просто не смогу вновь переступить порог театра, посмотреть в глаза остальным актерам и актрисам. Они же смеяться станут! Да и без того смеются, я же знаю! — Дело твое, Ларочка, — легко согласилась с ней Раиса. — Если вдуматься, ты права, милая, тебе надо хорошенько отдохнуть, все обдумать, собраться с мыслями. И сменить обстановку. Знаешь, что я придумала: отправимся с тобою в путешествие! Денег у меня достаточно, нам с тобою с лихвой хватит на первое время. А потом… видно будет. Может быть, в Нежин переберемся, директор тамошнего театра — мой давний знакомый. Там нас мало, кто знает, а тут… Мой-то век на подмостках уже к концу подходит, молодые да талантливые, да с могущественными покровителями за спиной на пятки наступают. Не грусти, доченька, — она ласково погладила Ларису по голове, — все будет хорошо, вот увидишь! — О чем задумалась, Ларочка? — Раиса тронула ее за плечо, и Лариса обернулась, поправила шляпку и улыбнулась. — Ни о чем, мама Раиса, просто… смотрела на реку. Вспомнила, как в детстве мы с братом и сестрой ходили гулять по берегу реки, или рыбачили у зарослей камыша на пруду, там, в Белоцерковке. Как же давно это было… будто во сне! — Прошлое иногда не хочет отпускать нас, — задумчиво проговорила Раиса. — Хочешь, — она решила сменить тему, — поедем сегодня вечером в театр? — Я бы лучше осталась дома, у меня что-то голова разболелась, — вздохнула Лариса. — Как скажешь, милая, — согласилась Раиса. — Кроме того, такого спектакля, что посмотрели вчера, мы вряд ли еще увидим. Это было настолько грандиозно, что… трудно подобрать нужные слова! «Король Лир», а именно — исполнитель главной роли, господин Каратыгин, был так прекрасен, что глаз оторвать невозможно было. Лариса, точно завороженная, смотрела на сцену, думая о том, что сыграть так, как этот человек, мало кто сможет. — Вот так надо играть, мама Раиса, — сказала она. — Но к сожалению, мало, кто таких вершин достичь может! Рядом с ним вся наша труппа — просто ремесленники. — Пожалуй, ты права, дорогая… Дома Лариса опять загрустила. На улице пошел дождь, и, глядя на сгущающиеся за окном сумерки, Лариса бездумно листала страницы французского романа, который купила третьего дня в книжной лавке. — Ну, что такое? — Раиса поставила на столик рядом с Ларисой поднос с заварочным чайником, чашками, розеткой с вареньем и свежими пирожными. — Неужто до сих пор о том человеке печалишься? Ты же сама говорила, что… — Мама Раиса, — повернулась к ней Лариса, — ты не волнуйся, со мной все в порядке. Больше я глупостей делать не стану, я же тебе обещала. Да и вообще… О нем я давно уже и думать позабыла. Ненавижу! — еле слышно прошептала она. Раиса глубоко вздохнула, пододвинула себе стул и села поближе к Ларисе: — Трудно вырвать из сердца любовь и привязанность, несмотря на горечь потери или даже предательства. — Любовь? — Лариса подняла на нее глаза и горько усмехнулась. — Глупости все это, мама Раиса, пустые слова, которые не значат ровным счетом ничего! Выдумки все, досужие сказки для, как там доктор-то сказал тогда? — восторженных дур, вроде меня. Нет, мама Раиса, больше я не куплюсь на подобное! Поскольку теперь доподлинно знаю: на свете нет никакой любви, и не было никогда! — В тебе говорит обида, девочка моя, — покачала головой Раиса. — Да полно, — отмахнулась Лариса, — посмотри хоть на всех наших актрис: каждая из них спит и видит, как бы найти богатого покровителя. «Без этого ничего не добьешься», — первое, что мне сказали, когда я театр пришла. Поверь, я успела уже насмотреться на подобного рода романы. Неужто ты думаешь, что все они уступали тем богатым господам исключительно по любви? Отнюдь! Только лишь ради успеха! Ну, а господам, известно, что надобно. Вот и Александр — того же поля ягодка оказался! Получил свое да и сбежал. Или ты снова скажешь, что это он ради любви?! — Не скажу. Хотя, справедливости ради, иногда жизнь нас ставит перед выбором: любовь или долг. — Я понимаю, — кивнула Лариса, — что ты хочешь сказать. Его семья, его положение требовали, чтобы он женился на богатой наследнице, и он выбрал долг. Ты знаешь, — пристально взглянула она на Раису, — кабы так оно и было, я его, возможно, простила бы. Поняла (ну, постаралась бы, по крайней мере) и отпустила с миром. Ведь если вдуматься, было бы эгоизмом заставлять его отречься от всего, к чему он привык с рождения, и что принадлежит ему по праву, ради меня. Даже измену, если она суть минутная слабость, можно простить! Ему всего-то нужно было посмотреть мне в глаза и сказать правду. Но он прекрасно знал, что мы не сможем быть вместе и все равно выставил меня на посмешище, растоптал все чувства, что я к нему испытывала. И этого я ему не прощу! Она не стала говорить Раисе, что Александр прислал ей два письма, где умолял не сердиться на него, простить и постараться понять. Дед и отец заставили его так поступить, пригрозив лишением наследства, и он не смог им воспротивиться. Но любит он одну Ларису, и ежели она пожелает, все равно будет с ней. «Я буду посылать тебе тайком содержание и навещать время от времени в нашем гнёздышке, — писал он, — нашу любовь никто не сможет разрушить». Первое письмо Лариса просто разорвала и выбросила обрывки в печь. Когда же пришло второе, она быстро написала в ответ: «Слишком поздно! Все уже разрушено, и ничего нельзя вернуть. Просто забудь обо мне так же легко, как ты забыл обо всех своих клятвах. Больше не пиши, отвечать не стану. Будь счастлив, если сможешь. Прощай!» Она отправила записку вместе со вторым письмом, которое даже и распечатывать не стала. — Что ж, раз ты все решила, то так тому и быть, Ларочка, — отозвалась Раиса. — Как знать, может быть, это — просто испытание, которое тебе было послано, дабы укрепить дух. Знаешь ведь, как говорят: любые горести в конечном итоге делают нас сильнее. А любовь… я уверена, ты еще встретишь ее. Настоящую, крепкую, ту, что заполнит все твое существо, и ты будешь счастлива. Лариса отрицательно покачала головой: — Не надо меня утешать, мама Раиса… Я тебе благодарна, — она подалась вперед, взяла ее за руку и крепко сжала ее ладонь, — но не стоит. Я никого больше не смогу полюбить. Никогда в жизни! Да и не хочу, честно признаться. — Не зарекайся на всю жизнь, Ларочка. Я ведь тоже так думала, когда была такой, как ты, а потом… Одна встреча перевернула всю жизнь, теперь я твердо убеждена, что не случись этого, я прожила бы ее впустую. Лариса в изумлении уставилась на нее: раньше Раиса Мироновна никогда не откровенничала с нею на подобные темы, и очень мало рассказывала о своем прошлом.

***

Имение первого хозяина Раисы, пана Верховенского, было большим и очень запущенным. Комнаты, практически все, за исключением малой гостиной, спальни и кабинета хозяина, стояли запертыми. Мебель в гостиной вот-вот грозила рассыпаться в прах, поскольку покупали ее то ли при отце, а то ли и вовсе при деде пана, стало быть, еще во времена самой Екатерины Великой. Рассмотреть лица на семейных портретах в галерее не представлялось никакой возможности, поскольку хозяин отчего-то запрещал вытирать с них пыль. Хозяйственные постройки тоже потихоньку ветшали, а доход убывал с каждым годом, впрочем, здесь скорее всего была вина управляющего. К слову сказать, если кто во владениях пана Верховенского не бедствовал, так это управляющий поместьем, Борис Маркович. Его кошелек всегда был полон, наряды — чуть ли не роскошнее, чем у самого пана, да и вообще, стоит сказать, держал он себя истинным хозяином имения. Что же до пана, то он вообще был, мягко говоря, странным. К примеру, он по целым дням сидел взаперти в кабинете, смеялся, разговаривал сам с собой и просил накрывать обед и ужин на двоих. «Моя милая Олюшка будет трапезничать со мною», — неизменно прибавлял он. Слуги крестились и испуганно перешептывались, прекрасно зная, что пани Ольга Михайловна скончалась без малого тридцать лет тому назад, но перечить господину не смели. Детей да и просто близких родственников у хозяина не было, посему некому было заняться делами имения, как следует, а заодно и здоровьем несчастного старика. Раиса была обычной дворовой девкой: ходила за птицей, подметала двор и мыла горшки да кастрюли на кухне. Она никогда не жаловалась на свою судьбу, хотя ей довольно часто доставалось на орехи от кухарки за те или иные промахи. Она не расстраивалась и, проглотив обиду, покорно отправлялась делать то, что приказывали. Однажды утром она собрала в курятнике свежие яйца, аккуратно сложила их в корзинку и направилась на кухню. Неожиданно дорогу ей преградил Борис Маркович; некоторое время он с усмешкой рассматривал ее, так и шаря глазами по ее фигуре, а потом проговорил: — Гляжу, ты девка расторопная, послушная, я давно за тобой наблюдаю. — Я… я рада услужить нашему пану, Борис Маркович, — пролепетала Раиса. — Поглядим-поглядим, — протянул он. — Как тебя звать-то? — Раисой… — Ясно. Так вот, Раиса, запомни раз и навсегда: я тут пан, поняла? Хозяйство на мне держится, и все обязаны мне подчиняться. — Как прикажете! — опустив глаза проговорила Раиса. — Хорошо, что ты на лету все схватываешь, — вновь нехорошо усмехнулся он. — Поставь-ка покуда это тут, — он взял у нее корзинку с яйцами и оставил в сторону, поставил прямо на пороге курятника. — Пошли со мной! — с этими словами он грубо схватил Раису за руку и потащил за собой в сарайчик, где хранилась конская упряжь… — Ну-ну, не дергайся! — прикрикнул он, когда Раиса попыталась вырваться из его стальной хватки. — И не ори, я ж тебя не резать собираюсь, — тяжело задышал он ей в шею, задирая при этом подол. — Не надо… Борис Маркович, умоляю вас, пощадите меня! — заплакала она. — Молчи, сказал! — отозвался он, с силой рванув на ней рубаху. — Денег дам. Много! — прибавил Борис Маркович и толкнул ее на грубо сколоченную скамью, застеленную какой-то дерюгой. — Тебе понравится, ни одна еще не жаловалась, — хохотнул он и приспустил штаны. Спустя целую вечность, наполненную страхом, стыдом и нескончаемой болью, управляющий встал, привел в порядок свою одежду и, не глядя на заплаканную Раису, проговорил: — А ты ломалась! Дело-то житейское. На вот, — он швырнул ей золотой. — В доме теперь прислуживать будешь. Лично мне, потому что пану-то горничные не нужны. А сейчас оденься, рожу вытри да ступай работать! Последующие полгода Раиса была, так сказать, личной горничной господина управляющего. Он поселил ее в своей комнате, дарил иногда дешевые монисто, купил новое платье, которое заставлял надевать каждый вечер, когда «приглашал на ужин». Кухарка шепнула Раисе, что Борис Маркович за все годы, проведенные в поместье, сменил немало горничных, когда очередная жертва надоедала ему, он давал ей отставку и либо отправлял работать в поле, либо продавал. — И поверь, — покачав головой, сказала кухарка, — лучше пусть в поле пошлет. Потому что обычно он девок продает своему приятелю, что содержит в городе… одно заведение. А там, сама понимаешь, что за жизнь. Раиса чуть было богу душу не отдала со страху, с того дня она день и ночь молилась, чтобы ее минула участь стать публичной девкой в борделе. Очевидно, Господь решил сжалиться над Раисой, потому как вскоре после этого старый пан приказал долго жить, и выяснилось, что имение теперь будет принадлежать его дальнему родственнику, некоему пану Яновскому. Оказалось, что он приходился господину Верховенскому внучатым племянником, и на него давным-давно было составлено завещание, еще в те времена, когда старый пан был в своем уме. Антон Дмитриевич Яновский приехал в имение на девятый день после похорон пана, провел в имении три дня, и за это время он уволил Бориса Марковича, сказав, что пусть де тот спасибо скажет, что не под суд его отдал. После этого Антон Дмитриевич собрал дворню и объявил, что, во-первых, жить в имении не станет и скорее всего продаст его в скором времени, а во-вторых, все дворовые отныне получают вольную вместе с земельным наделом. — Я придерживаюсь принципа, что все люди должны быть свободны, — заявил он. Крестьяне на радостях устроили пир на весь мир, прославляя доброго пана, а некоторые, у которых ни земли, ни кола, ни двора не было, включая и Раису, попросились к новому хозяину в услужение. Так Раиса оказалась в доме Антона Дмитриевича и его супруги, Аделаиды Кузьминичны. — Будешь отныне камеристкой моей жены. Ведь ты, душа моя, — повернулся Антон Дмитриевич к жене, — давно говорила мне, мол, тебе нужна толковая служанка. — Я благодарю вас, друг мой, — кивнула Аделаида Кузьминична. — Что ж, милая моя, — улыбнулась она Раисе, — жалованье вам положим честь по чести, а от вас требуется лишь аккуратность и честность, разумеется, поскольку я не терплю нерях и лгунов. — Вы… жалеть не станете, пани, клянусь вам! — Аделаида Кузьминична, с твоего позволения, ну, или можешь звать меня мадам Адель. Терпеть не могу эту «пани», «госпожу» и прочее… раболепие. — Рабство — это отвратительно! — скривился Антон Дмитриевич. — Когда-нибудь, друг мой, — вздохнула Аделаида Кузьминична, — с ним непременно будет покончено! — Дай бог, дорогая, дай-то бог! В доме новых хозяев было очень шумно и многолюдно: к ним постоянно приезжали друзья и родственники, для которых устраивались балы да званые обеды. Кроме того, на воспитании у хозяев жили пятеро племянников Антона Дмитриевича, и к ним постоянно приезжали учителя; целый флигель в доме был отведен под школу, кроме племянников пана там обучались и крестьянские дети, оставшиеся сиротами, и которых хозяин распорядился привезти из деревни. А еще в доме был свой театр. Однажды Раисе посчастливилось посмотреть домашний спектакль, поставленный под руководством хозяйки, это была история о двух влюбленных, которым родители запрещали видеться, но они пошли наперекор их воле. Раиса потом несколько дней не могла прийти в себя, никак у нее не шла та история из головы. А еще ей было интересно, как артисты разыгрывают этакое представление. — Это особое искусство, дорогая моя, — улыбнулась хозяйка, когда Раиса набралась смелости и решила расспросить ее обо всем. — Но в сущности… тут нет ничего хитрого. Ежели пожелаешь… — Да неужто вы хотите сказать, что я… смогла бы?.. — Попробовать можно, попытка не пытка. Вслед за этим Аделаида Кузьминична попросила ее спеть, а услышав голос Раисы, пришла в восторг. — Да у тебя талант, милая моя! Кто бы мог подумать… Раиса улыбнулась: петь ее еще покойная матушка научила, и Раиса очень любила это занятие. Вот только… поводов для радости прежде у нее почти не было, а потому и петь не хотелось. Хозяйка сделала ее актрисой своего театра, а вскоре отправила учиться за границу. — Я желаю, чтобы ты наконец-то нашла свое место в жизни, и если твоя судьба — дарить публике радость, делать людей чуточку добрее и счастливее, то было бы грехом не помочь. — Господь вам воздаст за доброту, сударыня! — отозвалась Раиса. По возвращении из Италии Раиса поступила на сцену черниговского театра, и очень скоро публика полюбила ее. Разумеется, Раиса не забыла о своей благодетельнице, она часто бывала у нее в доме, сделавшись лучшей подругой. К тому времени Антон Дмитриевич скончался, и Аделаида Кузьминична тяжело переживала его уход. Раиса не отходила от нее в те тяжелые дни, стремилась, как могла, поддержать. Ну, а вскоре Раиса повстречала на своем пути человека, который стал для нее дороже всех на свете. Однажды директор театра собрал своих актеров и дрожащим голосом сообщил всем, что вечером их почтит своим вниманием сам господин губернатор. — Чтобы комар носу не подточил, понятно? — вскричал он. — Играйте так, будто это ваш последний день на сцене, да и вообще на земле! В тот вечер давали «Дамы и гусары», где у Раисы была главная роль (директор театра хорошо знал Аделаиду Кузьминичну, и Раиса потому подозревала, что первые роли доставались ей еще и благодаря этому знакомству). После окончания спектакля директор лично представил ее губернатору, и тот долго рассыпался в комплиментах, говоря, что наконец-то он увидел настоящую жемчужину на сцене. — Никогда прежде я не получал такого удовольствия от похода в театр, сударыня! И все благодаря вам! — Для меня ваша похвала большая честь, ваше высокопревосходительство! — Просто Николя, так меня зовут близкие друзья, досточтимая Раиса Мироновна. — Помилуйте, ваше высокопревосходительство, как можно!.. — Ну, тогда уж Николай Иванович, но умоляю, оставьте это превосходительство… Не люблю! — Как пожелаете, Николай Иванович! — рассмеялась Раиса. Господин губернатор зачастил с того вечера в театр, и директор был на седьмом небе от счастья, потому что его высокопревосходительство пожертвовал на театральные нужды весьма внушительную сумму. Вскоре после этого Николай Иванович пригласил Раису пообедать вместе с ним в его отдаленном поместье, а потом… Он был вежлив, предупредителен и необычайно деликатен. Рядом с ним Раиса чувствовала себя чуть ли не королевой, так нежно и предупредительно он относился к ней. Она совершенно позабыла о том давнем унижении, которому на протяжении нескольких лет подвергал ее панский управляющий. С Николаем Ивановичем она поняла, что любовь не имеет ничего общего с той грязью и мерзостями. — Если вы против, сударыня, — сказал Николай Иванович, глядя ей в глаза и держа за руки, — я не посмею даже кончик вашего мизинца поцеловать! — Но я… я вовсе не прошу вас о таком, Николай Иванович, — тихо произнесла Раиса. Николай Иванович снял Раисе роскошный особняк, подарил собственный выезд, а что до драгоценностей, то тут и вовсе не жалел денег. — Ты мне вернула молодость, Раиса, ты одна — жизнь моя!.. О, если бы ты знала, как я тебе за это благодарен! — Нет, это вы мне подарили счастье, — отозвалась она. — Без вас я бы любви никогда не познала. Потому что… до вас были лишь боль да страдания. — Больше не будет ни того, ни другого! — воскликнул он, обняв ее покрепче. Конечно, Раиса понимала, что они не смогут всегда быть вместе. Николай Иванович был много старше нее, а кроме того, занимал высокий пост и потому должен был заботиться о своей репутации. У него была семья: жена и дети, — и вряд ли они ничего не знали об интрижке главы семейства с простой актеркой. Все это неумолимо подсказывало Раисе, что рано или поздно роман их окончится, но она гнала от себя грустные мысли, повторяя при этом, что пока они вместе. А больше ничего и не надобно!

***

— Семь лет я была с ним, — с печалью в голосе проговорила Раиса. — И это были самые счастливые годы в моей жизни. — А потом? — тихо спросила у нее Лариса. — Он… — Он получил новое назначение в костромскую губернию. И уехал. — Но как же ты? Получается, он тоже бросил тебя, променял на это самое назначение?! — Ну, что за глупости, Ларочка, — вздохнула Раиса, — я сама его отпустила, смирилась. Наша разлука была неизбежна. Сама посуди: разве мог человек его положения остаться со мной? — Если бы он любил тебя, то смог бы! — отрезала Лариса. — Не будь столь категорична, девочка моя, пойми, иногда между любовью и долгом нужно выбрать долг. Он же государственный муж, и потому в ответе не только за себя. Даже если бы он и решился вдруг на безумство, я бы ни за что ему этого не позволила. Каждому на роду своя судьба писана… — Ты так сильно его любила, да, мама Раиса? Раиса кивнула, погладила Ларису по волосам и произнесла, задумчиво глядя в стену: — Я и сейчас люблю его, Ларочка. И буду любить до самой смерти. Любовь эта дала мне… жизнь, понимаешь? Все, что было до него — будто бы и не со мной. Будто я спала… долго-долго, а встретив его, проснулась наконец. Большего счастья я не могла бы пожелать, а потому бога гневить, жалуясь на судьбу, я не смею. — Наверное, — пожав плечами, проговорила Лариса, — так любить дано не каждому. Вот посмотри хоть на меня… Пожалуй, я не смогла бы! — Ты очень юная, доченька, как знать, может быть, настоящая любовь еще только суждена тебе. Она ждет своего часа и однажды найдет тебя! — Да разве ж так сразу узнаешь, поймешь, что это — именно она? — Поймешь, Ларочка, — улыбнулась Раиса, — непременно поймешь! Посмотришь человеку в глаза и все поймешь: вот он, тот, кто тебе предназначен. И уж тогда, поверь, никто вас не разлучит, что бы ни стряслось, вы друг друга непременно обретете.

***

— О чем задумались, maman? — Лёвушка дотронулся до ее плеча. — Вы увидели знакомых в той ложе? — он кивнул в сторону противоположной ложи. Первый ряд уже был занят: две дамы в одинаковых шелковых платьях, правда, разных цветов оживленно беседовали о чем-то, то и дело пряча улыбки за раскрытыми веерами. — Нет, Левушка, — Лариса чуть встряхнула головой, отгоняя нахлынувшие воспоминания, — я их совсем не знаю. Просто… вспомнила кое о чем. Видишь ли, когда-то твой отец не пропускал ни одного спектакля в здешнем театре. И он всегда занимал кресла в той ложе. Левушка с Ларочкой переглянулись и улыбнулись, сделавшись при этом еще более похожими на своего покойного отца, отчего Лариса неимоверно растрогалась. — Ну, знаете ли, maman, — развел руками Левушка, — отцу несказанно повезло, потому что тогда на сцене выступали вы. Вне всяких сомнений, это были величайшие спектакли. А нам сегодня повезло куда меньше, но… что поделаешь! Лариса рассмеялась: — Вы неисправимый льстец, Лев Петрович! Весь в своего отца! — А разве может быть иначе, маменька? — подхватила Ларочка. — Но я, знаете ли, согласна со своим братом. — Что ж, кажется, вот-вот должны начать, — сказала меж тем Лариса, заметив, что публика уже расселась, а оркестранты заняли свои места. — Настало время поглядеть на мировых знаменитостей, — в предвкушении потер руки Левушка. — Интересно, будет ли их прима столь же хороша, как та твоя зазноба, — шепнула Ларочка брату на ухо. В ответ Лев шутливо толкнул ее локтем и прошептал, чтобы она не болтала глупостей.