Омут прошлого

Яков Ефимович

Нищего с паперти Свято-Троицкой церкви в Нежине знали многие прихожане. Откуда он появился — бог весть, скорее всего, пришел пешком то ли из Чернигова, то ли еще дальше… Более наблюдательные могли заметить, что лохмотья, в которые он был одет, некогда были добротным и теплым сюртуком, да и ботинки, даром, что просили каши, но давным-давно они явно сверкали так, что в отражение можно было смотреться, словно в зеркало. Нищий протягивал к прихожанам трясущуюся руку и хрипло причитал: «Подайте уж, Христа ради!» Ему, разумеется, подавали, особенно же под праздник, как и повелось испокон веков. В ответ нищий тряс головой, прижимал руки к сердцу и тем же тоном повторял: «Храни Господь, спаси и сохрани за доброту вашу». Если же, случалось, что кто-то слишком уж расщедрился, христарадник пускал слезу и обещал «веки вечные молиться за добрую душу». Потом он собирал подаяние, заворачивал в мятую и грязную тряпицу и шел, как правило в кабак. Там сердобольный кабатчик подносил ему чарку, нехитрую закуску, и нищий сидел там вплоть до самой темноты. Иногда на него нападал, если так можно выразиться, приступ откровенности, и он всем, кто мог выслушать, рассказывал, как слыл когда-то настоящим богатеем. Над ним, разумеется, смеялись, и тогда он впадал в раж, бывало, даже с кулаками лез на несогласных. Ну, тогда его, само собой, подхватывали под белы руки, да и выводили из трактира, дав пинка напоследок.

***

От противного, пронизывающего осеннего ветра он поежился: несмотря на то, что сегодня воскресенье, ему почти ничего не подали. Прихожане выходили из церкви, быстро крестились и спешили поскорее убраться как можно дальше от ветра и начинающегося дождя. Счастливчики садились в экипажи, ловили извозчика, а тем, у кого грошей было чуть меньше, шли пешком. Но у них, по крайней мере, были теплые плащи… По всему выходит, вздохнул про себя Яков, придется сегодня ночевать на улице: на скамье в летнем саду, ну, или ему повезет и трактирщик пустит его в сарай на заднем дворе. Правда, за это придется мыть полы в трактире, но… тут уж не до жиру. — Подайте, заради Христа, добрый пан! — Яков, заметив спускающегося по ступенькам молодого офицера, поднял дрожащую руку и мелко перекрестил. — Уж я помолюсь за вас, за здравие ваше и близких ваших. Офицер остановился, вынул из кармана пригоршню монет и положил в медную кружку, которая стояла у ног Якова. — Храни вас бог, добрый пан! — склонил голову изумленный Яков. Офицер и державшая его под руку девица в шляпке с темно-фиолетовыми лентами прошли тем временем дальше, прямиком к ожидавшему их экипажу. — Бедный старик! — донеслось до Якова. Спутница офицера, стоит сказать, прехорошенькая барышня, обернулась и посмотрела на Якова с жалостью, отчего ему стало, так скажем, несколько не по себе. Он не услышал, что ответил девице офицер, но зато прекрасно расслышал восклицание еще одного молодого человека, который вышел из соседней суконной лавки и приблизился к офицеру и его очаровательной подружке. — Червинский, честное слово, я не ожидал тебя сегодня встретить! Яков вздрогнул, вскинул голову и повернулся так, чтобы не упустить из виду офицера и его спутников. — Я, право, тоже думал, что ты еще не вернулся из деловой поездки, дорогой Эжен. — Мать велела вернуться поскорее, она же готовит праздник. — Что ж, нам уже пора, поскольку и наша маменька просила нас не задерживаться слишком. — Ждем вас завтра к обеду! Мое почтение, Лариса Петровна, поклон нижайший вашей маменьке. — До скорого, Эжен! — офицер хлопнул приятеля по плечу. — Передавайте слова признательности почтенной Марии Антоновне, дорогой Евгений Святославович, — подала голос Лариса Петровна. Яков поднялся и долго смотрел вслед коляске Льва и Ларисы Червинских. И кто бы мог подумать, пронеслось у него в голове, что вот так оно все обернется. Жил себе когда-то и в ус, как говорится, не дул, служил, как умел, верой и правдой хозяевам, старался, во всяком случае, во всем им угождать и гнев на свою голову не навлекать. А потом все рухнуло. Это как в рулетку играть, поставил на черный, а выиграл красный… Черт бы побрал Григория Петровича, пусть ему на том свете, ежели он уже там (хотелось бы так думать), черти побольше дровишек в костерок под котлом подбросят. Ну, а ежели он все еще на этом, то пусть помучается посильнее. Во сто крат пускай ему хуже будет, нежели сейчас самому Якову. Ежели б не самодурство Григория Червинского, возомнившего себя этаким всесильным и чертовски везучим человеком, который в своем поместье царь и бог, то жил бы себе Яков припеваючи. Служил бы, как прежде, управляющим у Петра Ивановича, исполнял все его приказы, а ежели удалось и повезло, кое-что по мелочи перехватил бы и себе в карман положил. Приглядел бы себе какую девку из прислуги, статную да аппетитную… Конечно, вряд ли бы она сравнилась с Галкой, но сошла бы любая, лишь бы молодая да веселая и на все готовая. И все бы у Якова было хорошо! Впрочем, Петра Ивановича-то, кажется, уже и в живых-то нет, но зато есть вон его младшенький. Видимо, этот не таким истуканом уродился, как Григорий. Глядишь, по старой памяти да ради батюшки, он бы Якова не оставил своей милостью. Ну, да что говорить — пустые то мечты!..

***

Некогда Яков точно так же «перешел по наследству», если так можно выразиться, Петру Ивановичу, как в свое время и его отец. Прежде Ефим Евсеевич служил Ивану Львовичу, отцу, стало быть, Петра Ивановича. Случилось раз Ефиму оступиться: велико было искушение, вот он и не устоял, присвоил себе изрядную сумму денег в лавке, где служил старшим приказчиком. Иван же Львович смилостивился, не стал вороватого и нечистого на руку приказчика на каторгу отправлять, а заставил отработать все, что украл. — Так что помни, Яшка, — наставлял его отец, — меру знай во всем. И не зарывайся никогда! А то захочешь хапнуть кус пожирней, да и подавишься, как я вот, к примеру. Ефим с той поры, усвоив урок, на «слишком жирный кус» не зарился: каторги боялся, как огня, и не хотел терять то, что успел нажить. Иван Львович покойный усердие отца ценил, и когда выделил своему сыну содержание, позволив тем самым жить своим домом, отправил Ефима вместе с ним. В новом имении Петра Ивановича и его супруги, Анны Львовны, отец Якова сделался управляющим, и не уставал с тех пор сыну своему твердить, что в жизни им несказанно повезло. — Умей вертеться, Яшка, — учил Ефим сына, — но опять же, не забывай, что меру надо знать! Кое-что, конечно же, в карманах Ефима оседало, как подозревал Яков, потому что после своей смерти отец оставил ему довольно внушительную сумму денег в наследство, вряд ли он скопил ее получая одно лишь жалованье. Яков, заняв его место (он помогал отцу еще и при жизни его, так что в курс дела, как говорится, вошел быстро), целиком и полностью вел себя так, как батюшка покойный завещал. Да, поначалу Яков робел пана, а потому ему даже и в голову не приходило мухлевать со счетами или утаивать прибыль. Но однажды по случайной оплошности Яков забыл небольшой мешок с мукой, который привезли оброчные крестьяне. Оброку тогда привезли много, Яков еле успевал поворачиваться, чтобы все, как следует, записать и посчитать. Он уже составил отчет, передал его хозяину, и только на другой день обнаружил неучтенные излишки. Никому ничего не сказав, Яков по-тихому продал муку, лично отвез на базар, благо, хозяйка послала его город за какими-то припасами. Часть вырученных денег Яков потратил на ужин в ресторации; грешен, нравилось ему пустить пыль в глаза, почувствовать себя почти что паном. Оставшиеся же гроши он спрятал в кубышку, решив, что надо бы копить на черный день. Разумеется, по-тихому, чтобы комар носа не подточил. Долгие годы ему это удавалось, и все шло, как по маслу. Ну, излишки на сторону сбывал (осторожно, как батюшка покойный учил, Яков помнил его заветы), случалось, в отчетной книге доходы занижал самую малость, а разницу, понятное дело, опять же в карман себе клал. Здесь он не увлекался, потому что Петр Иванович сверял счета тщательно и не один раз все перепроверял, поэтому, если бы заметил, то плакала бы Яшкина буйная головушка. Правда, стоит сказать, что со временем все ж таки аппетиты Якова стали расти, и всякий раз неизменное его «чуть-чуть утаю, авось, хозяин не заметит» пусть и самую малость, но увеличивалось. Все, что в кубышке у него отложено было еще с той поры, когда жив был отец, Яков берег, как зеницу ока. Любимым занятием его было запереться вечером у себя в комнате, достать заветный мешочек и пересчитывать деньги. Другой бы прокутил давно на радостях этакие-то деньжищи, думал он, а я коплю, как батюшка учил… Яков мечтал купить себе небольшое именьице и зажить там хозяином, довольно уж он на пана спину гнул.

***

Все испортила эта стерва сволочная! Галка. Яков помнил ее еще маленькой тощей девчонкой с длинной, ниже пояса, косой. Лет девяти она осталась круглой сиротой, осталась в доме прислужницей: ходила за птицей, помогала на кухне. Он помнил, как Галька босая бегала по двору с ведрами воды или кормила гусей. Сам Яков в ту пору состоял старшим лакеем и только-только начал постигать отцову науку «уметь вертеться»… А потом вдруг, спустя годы, он как-то столкнулся с Галкой на пороге кухни. Яков зашел передать Павлине наказ хозяйки, та велела приготовить на завтрак оладьи с медом, потому что «Гришенька их так любит, и надобно его порадовать». Гришенька, сиречь Григорий Петрович, сыночек единственный, на которого Анна Львовна надышаться не могла, как раз должен был домой вернуться из столицы. Увидев высокую, статную девку, которая уступила ему дорогу, поклонилась и поспешила удалиться, одарив напоследок ослепительной улыбкой, Яков усмехнулся и как бы между делом спросил у Павлины, кто, мол, такая. — Да то ж Галка наша, нешто не признал? — отмахнулась от него Павлина. — Вон оно чего, — протянул Яков. — Выросла девка-то… эвон, какая гладкая стала. — Опять ты за старое?! — мгновенно вскинулась Павлина. — Имей в виду, дознаются хозяева про твои «подвиги», сам знаешь, чего тебе за то полагается! — Ты, Павла, знай свое место и не распускай-ка язык! — одернул он ее. — Нечего меня учить! Ну, да, чего уж там говорить: Яков нет-нет, да принимался оказывать знаки внимания той или иной миловидной девке. А что? Если подумать-то, чем он хуже пана? Стыдно сказать, но тут Яков страшно завидовал хозяину: Петр Иванович мог взять себе любую, какая приглянулась, и та безропотно подчинялась. Взять хоть, к примеру, Евфросинью. Вернее сказать, Фроську, дочку Пелагеи Серчихи, которая была принята в дом в качестве горничной Анны Львовны. На первый взгляд-то и смотреть там было не на что, но… черт возьми, стоило только девице улыбнуться, как ее сине-зеленые глаза точно вспыхивали ярким огнем, на щеках начинал играть румянец, и Фроська делалась такой миловидной, что любую записную красавицу за пояс заткнула бы. Яков давно на нее заглядывался, и в один прекрасный день, набравшись окаянства, попытался прижать ее в темном уголке. — Яков Ефимович, да вы чего?! — возмутилась она и попыталась вырваться. — Будет недотрогу-то строить, — хмыкнул Яков, быстро шаря руками по ее телу, — а то я не знаю, какая о тебе по селу слава идет: мать твоя сама пану призналась, как ты со старым Филькой Кобзарем на сеновале… — Отпустите же! — она сумела высвободиться и оттолкнула его от себя. — Меньше слушайте всяких гадких сплетен, господин управляющий, — усмехнулась она. — И мой вам совет: ведите себя достойно. А не то пану пожалуюсь на вас! Гордо вскинув голову она ушла, а Яков, сердито сплюнув себе под ноги, пообещал отомстить нахалке. На другой день он намекнул Петру Ивановичу, что девка, кажется, неряха, любит сквернословить, да и вообще, не место такой в приличном доме. — Анна Львовна довольна ею покуда и менять на другую не согласна, — невозмутимо отозвался Петр Иванович. — Да и я тоже нареканий на работу ее не имею. — Но ведь… — начал было Яков, но пан грубо оборвал его: — Ты меня учить, что ли, собрался? Поди прочь, кончен разговор! Тем же вечером Яков (мысли о наглой девке не давали ему покоя, и он вновь решил проследить за ней) своими глазами увидел, как Фроська направилась к хозяину в кабинет, и все понял. Вот, значит, как, теперь понятно, почему она держала себя столь развязно: уверена, что пан за нее заступится. Ну, ничего, это ненадолго. Дай только срок, мстительно думал он, Петр Иванович даст тебе отставку, вот тогда и поглядим, как ты запоешь. Но птичка все равно упорхнула, потому что в скором времени Фрося вышла замуж за кузнеца Захара, а связываться с ним Якову хотелось меньше всего. Он еще с юных лет помнил: кулаки у Захара здоровые да крепкие… Через пару дней Яков позвал к себе Галку (благо, хозяин тогда был в отъезде) и велел ей для начала навести у него в комнате порядок. После он еще несколько раз давал ей подобные мелкие поручения, и она все исполняла без нареканий. — Я тобой доволен, — улыбнулся ей Яков, — ты заслуживаешь всяческой похвалы. — Премного вами благодарна, Яков Ефимович, — глядя ему в глаза, проговорила Галя. — И награды! — подмигнул Яков и поплотнее прикрыл дверь своей комнаты. После он взял ее за руку, подвел к кровати и усадил рядом с собой. Галина тихо охнула, но ничего не сказала, лишь покорно опустила голову и кивнула. — Ну, чего ты? — зашептал ей на ухо Яков, обнимая при этом за плечи. — Не смущайся, я ж тебя не обижу, сама увидишь! Галя еще раз кивнула, осторожно обняла его за шею, и он, осмелев окончательно, без всяких церемоний задрал ей подол. Она была совершенно неопытна, но оказалась, если так можно выразиться, способной ученицей. С каждым разом его все больше тянуло к ней, и Яков чуть не каждый вечер бросал Гале, улучив свободную минуту: — Вечером, как работу справишь, зайди! — Будет исполнено, Яков Ефимович, — лукаво улыбаясь, отвечала она. Как только в доме все стихало, а хозяева, и вся остальная дворня отправлялись спать, Галина приходила к нему в комнату. — Как же я стосковалась по тебе, Яшенька мой! — повторяла она, стаскивая с себя одежду. — А уж я-то как тебя ждал, — ухмылялся он. — Ложись давай, нечего попусту лясы точить! — И то правда, — смеясь, повторяла Галина, — к чему глупые разговоры. Уж лучше я приласкаю вас так, что век помнить будете! Но время шло, и постепенно Яков… пресытился, что ли. Да, он по-прежнему был с Галей, но время от времени она стала утомлять и раздражать его. Он звал ее по старой привычке, но потом, когда все заканчивалось, сразу же отсылал, чтобы не мешалась. Между тем, просто взять и порвать с ней Яков не мог, так как за все время, что они были вместе, Галина многое узнала обо всех его делишках. Да Яков и не скрывался, больше того, он начал так доверять Галине, что сделал ее своей помощницей, и частенько разные припасы из панских кладовых, те же колбасы и окорока, местному шинкарю сбывала именно Галя. В награду Яков давал ей несколько монет — на обновки, и она так и сияла, дуреха, от радости. А потом Галка взяла да и сама, первая, откачнулась от него, стерва такая. Сначала она начала круги нарезать вокруг нового коваля Назара. Тоже тот еще паразит оказался… Дерзил без меры, один раз даже руку поднять пытался, уж Яков ему и задал трепку, от души отходил батогами. — И чтобы к бабе этой и близко не подходил, понял? — приговаривал Яков, «потчуя» Назара кнутом. Впрочем, как оказалось, Галина ковалю оказалась вовсе не нужна, он любился, как выяснилось, с горничной молодой пани, Натальи Александровны. А вот сама Галина вдруг ни с того ни с сего начала увиваться за этим олухом, Панасом Пилипенко. Ну, собственно, строго говоря, началось все с того, что в Червинке произошли кое-какие перемены. Во-первых, приказала долго жить старая пани, Анна Львовна, вскорости еще помер сын ближайших соседей, Косачей, причем за день до этого Григорий Петрович его вызвал на дуэль. Если подумать, повезло панычу несказанно, и уже тогда кое-кому показался этот факт подозрительным… Григорий Петрович же с молодой женой сразу же после этих событий уехали в путешествие, и вот именно в тот момент Якову вдруг улыбнулась удача. Дело в том, что Петр Иванович влюбился на старости лет, точно какой-нибудь сопливый гимназист, в молодую актерку из нежинского театра. Собственно, ездить к ней он начал еще и при жизни старой пани, даже на свадьбу сына ее позвал, а уж после отъезда последнего и вовсе, казалось, растерял последний ум. Сначала он почти что переселился в Нежин, дни напролет проводил там, у своей ненаглядной актрисы, а в имении бывал лишь наездами. В один прекрасный день Петр Иванович взял да и привез свою пассию в Червинку, представил всем как новую хозяйку, велел относится со всем почтением, во всем слушаться и не перечить. — Вы не беспокойтесь, — подобострастно проговорил ему Яков, — все будет так, как вы прикажете. Уж я позабочусь! Пани, — поклонился он хозяйской полюбовнице, — ежели что, я завсегда услужить готов, жаловаться не придется! — Вот и славно! — кивнул Петр Иванович, после чего приобнял молодку за плечи и что-то ласково зашептал ей на ухо. — Совсем, видать, с глузду съехал! — поделилась с ним вечером своими впечатлениями Галина. — Вы, говорит, должны во всем пани угождать. Пани! Понимаете, Яков Ефимович, он ее уже хозяйкой тут над всеми поставил! — Панская воля, — пожал плечами Яков, — кто мы такие, чтоб самому Петру Ивановичу условия ставить? — Что ж придется, выходит, кланяться теперь этой актерке? — хмыкнула Галина. — Ну, если хочешь вновь кнута отведать, — буркнул Яков, — не кланяйся. — И чего только наш пан в ней нашел? — вздохнула Галина, придвинувшись к нему поближе. Яков промолчал, предпочел не тратить время на лишние разговоры, хотя, стоит признаться, ему показалось, что Галина была не права. Говоря по совести, бабенку Петр Иванович завел себе аппетитную да и с лица, ежели присмотреться, прехорошенькую. Яков и сам вовсе не отказался бы зажать ее в каком-нибудь укромном уголке. Но увы, опять снимать все сливки довелось пану. И тут в имении начались форменные чудеса в решете. Начать с того, что на другой же день после приезда пани, господи прости, Ларисы Викторовны Яков пришел к Петру Ивановичу с очередным отчетом: как раз часть крестьян оброк привезли. Шел он, надо сказать, к пану, а на душе кошки скребли: не слишком ли зарвался, не сильно ли занизил, так сказать, панские доходы. А вдруг поймет Петр Иванович, что подворовывает у него управляющий-то?.. — Вот, Петр Иванович, — протянул ему Яков все бумаги. — Тут по оброчным… — Ах, да, — кивнул Петр Иванович, — давай сюда. Он быстро пролистал отчет и даже не стал ничего сверять, протянул Якову обратно: — Что ж, прекрасно. — А, — недоуменно воззрился на него Яков, — вы… обычно перепроверить… — Да что там проверять, — махнул пан рукой, — я и так знаю, что все в порядке. Потом сверю, если надо будет, а сейчас некогда мне. Ступай! Яков поклонился и, сияя от радости, поспешил удалиться. Что ж, решил он, нет худа без добра, раз Петр Иванович ослабил чуток хватку, грех этим не воспользоваться. Хорошее настроение Якова мигом испарилось, стоило ему заметить во дворе Галину. В последнее время она стала какой-то… чересчур навязчивой, что ли. Яков уже не звал ее к себе, все чаще и чаще подумывая о том, чтобы найти себе кого-нибудь еще, посвежее да и посговорчивей. А то Галка в последнее время постоянно делала ему какие-то дурацкие намеки, что вот, мол, скоро они заживут одним домом. Совсем уже страх потеряла, девка лапотная, в грязи зачата была, там же родилась и выросла, а туда же! — Тебе чего? — грубо спросил у Галины Яков. — Ничего, — проворковала она, — я просто не нарадуюсь, что вы, Яков Ефимович все богатеете и богатеете. — Да где там, — деланно вздохнул он, — это ж все, — он оглядел двор, — хозяйское! — Ну уж! — в тон ему ответила Галина. — Вон у вас и жупан новый, и часы золотые… Так, глядишь, вскорости и собственный хуторочек прикупите. — Может, оно и так, — пожал плечами Яков, — а тебе-то какая печаль? — Как же, меня-то ведь это тоже касается… Вы когда думаете меня на волю выкупать? — спросила она вдруг. — С какого такого перепугу? — возмутился Яков. Нет, она определенно тронулась и без того некрепким умишком. — Да я же, — понизив голос, произнесла Галина, — скоро вам, Яков Ефимович, ребеночка рожу! Негоже, чтобы жена с сыном у чужого пана крепаками были. — Ах, вот оно чего, — осклабился Яков, — ну, знаешь, — с этими словами он отпихнул ее от себя, — ты и думать у меня про это забудь! Я твоего байстрюка знать не знаю, мало ли, от кого ты его нагуляла. Может, то Назарчик пригрелся, а я корми?! — Яшенька, — пролепетала Галина, — да я же… я ж только тебя!.. Она вновь шагнула к нему и протянула руку, но он снова оттолкнул ее: — На мое добро губу раскатала! — взревел он. — А то я не знаю, как оно вашим стало! — взвилась Галина. — Что? Что ты сказала? — Да пан наш со своей любовью о хозяйстве и думать забыл, а ты туточки и рад жировать, да? Кто оброк поднял, пан? А кто еще день до панщины добавил, тоже он? А деньги с того где, у пана?! И это я еще окорока свиные не вспоминаю, которые ты через шинкаря продавал! У Якова сами собой сжались кулаки: вот же ж гадюка! Но она и впрямь слишком много знает… — Коли не хотите по-хорошему, Яков Ефимович, — пригрозила ему тем временем Галина, — то пеняйте на себя! Вот спросит у меня пан: откуда брюхо, — придется во всем ему признаться! Яков не выдержал, налетел на нее с кулаками, но тут за чертову бабу вступился Назар, и разнимать их пришлось мужикам, что как раз во дворе дрова кололи… С того дня с Галкой Яков почти не виделся и не разговаривал. Тут еще вернулся Григорий Петрович, а Петр же Иванович вместе со своей актрисой напротив — уехали в Париж. Имение Петр Иванович оставил на Григория Петровича, дав ему, так сказать, карт бланш на управление хозяйством. Вот именно с этого момента началась форменная чертовщина. Все покатилось под откос. Начать с того, что Григорий Петрович, дорвавшись до управления поместьем и изучив досконально все отчеты, заявил, что, дескать, имение приносит невеликий доход. — Сколько-сколько? — удивленно проговорил он. — Семьдесят тысяч? А… где все остальное?! — Ну, так ведь еще только середина года, — принялся втолковывать ему Яков, — урожай пока не собран, к зиме опять же оброчные возвращаются, и тогда… — Ты мне голову-то не дури, — высокомерно взглянул на него Григорий Петрович, — сколько всего будет? — Еще столько же, — недолго думая, ответил Яков. — В хороший год, может быть еще… с четвертью. — Сто пятьдесят тысяч, — протянул Григорий. — Да хватит врать! — выкрикнул он. — Вся губерния знает, что Червинские — миллионщики. Где все остальное?! — Так ведь это только имение, — словно малому ребенку вновь принялся объяснять Яков, — а завод махорочный — тоже дает доход немалый! Еще ценные бумаги: вот, скажем, акции горноугольной артели батюшка ваш прикупил. А еще доходы по капиталу, сам капитал… Сто пятьдесят тысяч! Да это прекрасный доход! Косачи, к примеру, те и шестнадцати рады. — Ты мне тут примеров не приводи, ясно? Я привык жить, а не выживать, и ужиматься из-за твоей нерасторопности не намерен! В общем, — распорядился Григорий, — делай что хочешь, но выжми мне еще сто тысяч, понял? — Да я уж и так… стараюсь, как могу, — буркнул Яков, прикидывая, как бы теперь и с мужиков вытрясти побольше, и пану угодить, и себя не обидеть, да еще чтоб никто не возроптал. Задача это оказалась трудная, потому что ропот-то поднялся мгновенно, стоило только заикнуться об очередном увеличении оброка. Случилось раз, что мужики Якова чуть на вилы не подняли, а Григорий Петрович быстренько от него и открестился, мол, знать ничего не знал. Подлец! Пришлось тогда Якову поясок потуже затянуть… А тут еще Галка, мерзавка, собралась замуж за олуха Панаса. Поначалу-то Яков хотел, во-первых, заткнуть ей рот, чтоб поменьше болтала. Вот и придумал сказочку, мол, выдаст ее за какого-нибудь не шибко умного хлопца, потом запишет его в рекруты, а Галя таким образом сделается вольной солдаткой и сможет жить как хочет. — Вот тогда и заживем, Галочка, — сказал он, — хуторок купим у речки, корову заведем! А хочешь — быка!.. — Ну, ладно, — зарделась Галка. — Только… в рекруты-то уж его отдайте, а то забудете, а мне потом с ним… — Все сделаю, — замахал руками Яков, — только… ты про все дела наши никому не говори, ладно? Вроде бы на том и сговорились. Честно говоря, Яков нет-нет, да стал подумывать, чтобы и впрямь взять ее за себя и уехать куда подальше; слишком уж неспокойной стала жизнь в Червинке. Но вдруг, в самый день свадьбы, эта клуша заявилась к нему, плюхнулась в ноги и стала умолять «оставить ей Панаса». — Дура! — взорвался Яков. — А воля твоя? — Не надо мне той воли, — тихо проговорила Галина, — пусть все остается, как есть. — Да подумай ты головой своей… — Люблю я его! — проговорила она, опустив глаза. — Неужто, — хмыкнул Яков. — Ну, тогда… — он схватил ее за руку, втащил в свою комнату и толкнул на кровать. — Ну, попроси тогда за него, как ты умеешь. Да не кривись, сама же пришла! В рекруты Яков Панаса все равно распорядился отдать. Он, стыдно признаться, был уязвлен и принялся безумно ревновать Галку. Да как она посмела так с ним поступить? Он же готов был сменить гнев на милость и сделать ее своей женой! Ее — простую, безродную крепачку! Она вела бы его хозяйство, растила детей, постель согревала, да и платить ей за это не было бы нужды… А она вдруг ни с того, ни с сего предпочла ему этого… лапотника! Чем, скажите, Панас лучше Якова?! Буквально задыхаясь от досады, ревности и злости, Яков принялся изводить Галку, что было сил. Узнав, что она решила собрать денег, дабы выкупить мужа из рекрутов, он под страхом самой суровой кары запретил брать ее на работу. Ничего, мстительно думал он, пусть поймет, что натворила. Пускай придет да кинется ему в ноги, умоляет о прощении. А он еще подумает, стоит ли. Но Галка вовсе его не замечала, она выбивалась из сил, каждое утро, до первых петухов еще, вставала и отправлялась на поденную работу в самое дальнее село, но к Якову вернуться не желала. Григорий Петрович же был занят исключительно поисками беглой Катьки Вербицкой. Он, казалось, совсем разум потерял из-за этой девки. Узнав, что она жива и скрывается где-то в Киеве, он дал объявление в газету, назначил за ее голову награду аж в пять тысяч. Чуть раньше он, полагая, что Вербицкая скрывалась в сгоревшем имении Шефер, решил выкупить эти земли и… заложил Червинку. Его больше ничего не волновало: ни хозяйство, ни доходы, ни даже собственная жена, которая потеряла их единственное дитя, а после и вовсе оставила непутевого мужа и вернулась к отцу. — Эдак скоро совсем все в разор пустит! — шептались мужики. — Кабы пан старый вернулся, так навел бы порядок. — Узнает — вернется, не сомневайся! — Дай-то бог… У Якова тоже дела пошли хуже некуда. Ему вдруг стали какие-то жуткие кошмары чудиться: один раз он своими глазами видел жутких ползучих гадов в своей комнате, другой — прямо на его глазах почернело в кружке молоко, в третий — всю ночь в окно стучал кто-то… То ли ветка, а то ли… Нет, всуе лучше и поминать! Не выдержав, отправился Яков на поклон к старой тетке Мотре, деревенской знахарке. — Э, милый, — вздохнула она, выслушав его и поворожив над миской с ключевой водой, — грехи твои за тобой ходят. Они сна и покоя тебя лишили! — Что ж делать-то? — спросил он. — Вспомни, — покачала головой тетка Мотря, — не обидел ли кого… Прощения попроси, покайся. Обозвав про себя Мотрю старой дурой Яков ушел, промучился еще пару недель, а потом… собрал свои сбережения да и пошел к Гальке на поклон. Деньги она взяла, сказала на прощание, что бог его простит и ушла. Вот, кажется, и все, подумалось ему. Вскоре же после этого в Червинке объявился тот страшный человек — Лука Божедомский со своими скопцами. Где уж подцепил эту банду Григорий Петрович, зачем приволок в дом — про то никто бы правды сказать не мог. Думал, видно, что помогут ему найти Катьку… Проходимец же быстро прибрал имение к рукам, а Якова и вовсе выставили вон, только что пинками не выгнали. Накопления его стремительно таяли, а пополнить кубышку было невозможно: к хозяйству его больше не подпускали, да и хозяйство-то, чего уж там, медленно, но верно, приходило в упадок. Даже когда скопцы убрались (разумеется, при помощи жандармов) из Червинки, лучше не стало. Григорий Петрович и вовсе оказался под судом за кражу орденов: как выяснилось, никакой он не герой войны, а вовсе даже напротив — вор и дезертир. Да и в смерти Алексея Федоровича Косача оказался замешан напрямую. В Червинку же приходили из банка закладные с предписанием выплатить долг, но, естественно, пану до того дела не было. Яков от отчаяния решился на авантюру: пошел прямиком к Амвросию Суслову и упредил его, что, дескать, Червинку вот-вот продадут за долги, а потому не пожелает ли почтенный Амвросий Юльевич взять хозяйство в свои руки. Может быть, думалось Якову, выкупит он Червинку, да и примет Якова на прежнее место. Тот поначалу не поверил, но потом, узнав что к чему, с восторгом принял предложение. Однако, в последний день все сорвалось: Суслова опередил какой-то резвый и жутко богатый купец Жадан, к тому же, как выяснилось, по ушли влюбленный (кто бы мог подумать!) в Катьку Вербицкую. Имение пошло с молотка, Жадан сделался новым хозяином, и в тот же день из Парижа пришло Григорию Петровичу письмо от Петра Ивановича. Григорий как раз вернулся сам не свой из Нежина, где присутствовал на дворянском собрании. Что уж ему там присудили, Яков знать не мог, только догадываться, но вид у пана по возвращении был вовсе не радостный. — Ты что тут делаешь? — напустился он на Якова. — Я велел тебе убираться вон! — А вы тут теперь уже не хозяин, — злорадно проговорил Яков. — Вот, — он протянул ему бумаги, — всю осень вам закладные из банка слали, а вы, если не со скопцами юродивыми поклоны били, так за Катькой, как оголтелый, носились по всей округе! Да еще тут письмо пришло, — эту новость Яков приберег, так сказать, на сладкое, — от батюшки вашего. То-то он обрадуется, узнав про ваши художества! Григорий посмотрел на него невидящим взглядом, взял бумаги и ушел в кабинет. Что уж там писал Петр Иванович — бог весть, но видимо это стало последней каплей. Выстрел прогремел в пустом доме так, что слышно было, наверное, во всех уголках. Яков сидел на кухне у Павлины, пил чай и размышлял, как теперь жить. Чай, Жадан этот вместе с Катькой видеть его тут не захотят. Да он и сам не останется: еще чего! Чтоб он бывшей крепостной девке подчинялся — не бывать такому! Павлина охнула, перекрестилась, и они с Яковом помчались в кабинет. Непостижимым чудом Григорий Петрович не отдал богу душу, хотя лекари поначалу и говорили, что не жилец он на этом свете… Впрочем, Якову очень быстро стало не до бывшего хозяина, потому что Червинку пришлось оставить. Видеть новых хозяев он не желал, да и грешков за ним водилось предостаточно, как знать, не выплывут ли наружу.

***

С той поры много воды утекло. Яков прожил несколько лет в Чернигове, работал помощником приказчика в мясной лавке, но раз, случилась оказия, попался на воровстве. Да, грешен, попытался толкнуть на сторону парочку окороков. Хозяин выгнал его с волчьим билетом, сказав, что пусть еще благодарит, потому как за такое каторга положена. После Яков мыкался по всей губернии, жил то тут, то там, но нигде подолгу не задерживался. Точно какой-то злой рок преследовал его. Денег скопить ему больше не удалось, а то, что было припасено он попросту проел. Один раз в Киеве (с превеликим трудом ему удалось устроиться половым в трактир) он увидел Галку. Она шла по базару под руку с Панасом и весело переговаривалась с ним о чем-то. За другую руку Панаса цеплялась черноволосая девчушка лет шести. Яков поспешил отвернуться и спрятаться за чьей-то повозкой, чтобы его не заметили. Потом долго смотрел Галке вслед и размышлял: а не совершил ли он самую большую ошибку в своей жизни… А потом вновь начал злиться на нее: вот же — довела его до ручки, ведьма проклятущая. Да, не иначе как ей наворожил нечистый, иначе почему она никак не идет у него из памяти?.. С годами сил у него становилось все меньше и меньше, и все чаще он коротал дни и вечера в трактирах. Кончилось тем, что на работу его уже никуда не брали, а денег не осталось совсем. Видел бы меня сейчас мой отец, думал время от времени Яков, сидя у церкви на паперти и прося подаяния. Чай, не обрадовался бы. Он медленно перешел улицу, ежась от холодного ветра, и даже не старался отогнать от себя воспоминания о прошлом. — Что ж это ты не заходишь, мимо идешь, Ефимыч? — поприветствовал его знакомый кабатчик. — Заходи, обогрейся! Посетителей мало… А коли денег нету, так я угощу уж. — Спаси Христос! — поклонился Яков. — Чего это ты на господ-то загляделся? — кивнул кабатчик вслед экипажу Червинских. — Да так, — махнул рукой Яков, — мнится всякое… Ты их знаешь, как будто? — Так кто ж не знает господина Червинского? — кабатчик вытер стол и поставил перед Яковом штоф водки и миску с закуской. — Он в округе здешней самый богатый пан. Батюшка его покойный (почитай, скоро лет восемь будет, как преставился) немало ему да сестрице его завещал. Вот же повезет кому-то: такое приданое у невесты! — Ясно, — кивнул Яков и придвинул к себе закуску. — Ну, так-то всем вдова покойного сейчас заправляет, согласно последней его воле. — Тоже повезло бабе, — хмыкнул Яков. — Удачно замуж вышла… — Тем более, — понизил голос кабатчик, — сама она была не из состоятельных да благородных. Кажется, пан Червинский ее в театре повстречал, актеркой простой была. — Слыхал… — тяжко вздохнул Яков. — А управляющий их, Тихон Авдеевич Бондарь, частенько в лавку к моему брату наезжает. Соль покупает. Яков аж поперхнулся: Тихон Авдеевич! Босяк Тишка, которого Петр Иванович взял в дом из милости, и который потом до старшего лакея дослужился. Вот, выходит, какие коленца жизнь выкидывает! Наверняка Тихон, господи ты боже мой, Авдеевич сейчас дюже изумился бы, повстречайся ненароком с Яковом. Пожалуй, не узнал бы… — Ладно, не буду мешать, ты ешь-ешь, — проговорил меж тем кабатчик, — отдыхай… — Благодарствуйте! Да, вновь вернулся к своим размышлениям Яков, вот так и переплетается прошлое с настоящим. Повстречаешься вот эдак с ним, с прошлым, и… так тоскливо делается на сердце. Может быть, он и хотел бы все вернуть, но увы, это невозможно. В поместье ему дорога заказана, да и не возьмет никто такого, нищего пропойцу, слабого да больного. Время от времени на него иной раз накатывает совершенное бессилие, так что он даже и головы поднять не может. Наверное, скоро уж пробьет его час… Батюшка в церкви Святой Троицы говорит, Господу виднее, Он мудр, Он знает, кому сколько отмерено. И с ним трудно не согласиться. Что ж, прошлого не вернуть, остается лишь вспоминать его время от времени да иной раз позволить себе такую роскошь: пожалеть обо всех своих ошибках. И утешать себя тем, что, видимо, все было предопределено заранее.