Омут прошлого

Петр Иванович

На кладбище, как водится, было тихо. Не обращая внимания на начинающий, так некстати, накрапывать дождь, Лариса стояла у надгробия своего супруга. Время от времени она нежно проводила рукой по чуть нагретому солнцем мрамору, а на губах ее появлялась чуть грустная и задумчивая улыбка. Всякий раз, когда она приходила сюда (а ни день ангела Петра Ивановича, ни день его смерти, ни дни поминовения она не пропустила ни разу за все шесть с половиной лет, что минули после его ухода) все воспоминания, что так грели ей душу, и всегда были с ней, оживали вновь. Когда-то Ларисе казалось, что в жизни вовсе нет ни счастья, ни справедливости. В противном случае она не лишилась бы своей семьи, своего имени и положения, которые принадлежали ей по праву. Будь в мире настоящие счастье и любовь, думала она, не пришлось бы пережить боль от предательства человека, который был ей дорог; ее первая, такая восторженная, наивная и трогательная влюбленность не окончилась бы разбитыми мечтами и попыткой свести счеты с жизнью. А потом, когда Лариса уже более-менее свыклась со своей участью, она встретила Петра Ивановича. Ее жизнь в очередной раз перевернулась, но теперь она изменилась к лучшему. Лариса любила, была любима, у нее родились дети, появился родной дом. Десять лет длилось ее счастье, а теперь… Теперь вот уже целых шесть лет она учится жить без человека, который стал для нее целым миром. Да, у нее, бесспорно, остались их с Петром дети, хозяйство, которое она пообещала хранить и приумножать, но вместе с тем некуда было деться и от той пустоты и безысходности, что навеки поселились в ее сердце с его уходом. Да, время и впрямь добрый лекарь, зияющая рана затянулась, но шрам — остался. И он болел, ныл, словно пораженные ревматизмом суставы при сырой погоде. Но сейчас Лариса смирилась с этой болью, понемногу научилась жить с ней. И лишь когда она приходила сюда, к месту последнего пристанища Петра Ивановича, то начинала чувствовать, как в сердце будто бы вновь всколыхнулась волна того горя, что сбила ее с ног, захлестнула с головой тогда, в тот ужасный зимний день, когда ее любимый муж навсегда покинул ее. — О чем ты задумалась, Лариса? — бывало, спрашивал он у нее. — Почему вдруг загрустила?.. — Я думаю о том, — отвечала ему Лариса, — что больше всего мне хочется быть с тобой. Никогда не расставаться! — Так оно и будет, — он крепко прижимал ее к себе, целовал и жарко шептал ей на ухо, — я никогда тебя не оставлю! Ни за что на свете! Как же я без тебя буду, сама подумай, Лариса. Она счастливо улыбалась, отвечая на его поцелуи, и говорила, что большего ей и не надобно. «Я всегда буду с тобою!» — эти слова звучали в голове Ларисы в день похорон, когда она стояла у могилы мужа и смотрела, как гроб опускают в землю. Она вспоминала их потом, когда ей снились сны, будто они с Петром Ивановичем идут рука об руку по парижским бульварам, и она прижимается к его плечу, щурит глаза от яркого солнца и понимает: вот оно, настоящее и неизбывное счастье. Быть рядом с ним. Понимать, что по отдельности их двоих просто нет, они оба — одно целое. И от осознания этого факта на душе делалось тепло и спокойно. — Какое счастье, что мы вместе, — во сне говорила Петру Лариса. — Мы всегда с тобой вместе, — пожимал плечами Петр. — Разве ты забыла? Потом Лариса просыпалась одна, перемещалась на вторую, опустевшую половину постели, обнимала подушку и лежала, повторяя про себя, точно заклинание: «Мы никогда не расстанемся»… Глядя на своих детей, занимаясь домом, делами имения и завода, она с каждым днем все больше убеждалась — все правда. Петр Иванович навсегда останется с ней, в ее сердце. Потому что все, что окружало Ларису, было создано им, каждый уголок их дома служил напоминанием о нем. А Ларочка с Левушкой, их обожаемые дети, были его продолжением: в их жилах текла его кровь, и каждый день они смотрели на Ларису внимательным взглядом таких знакомых светло-карих глаз, улыбались ей его улыбкой. В день похорон, когда Лариса была раздавлена горем так, что попросту не хотела жить, Павлина, которая пыталась утешить свою хозяйку, сказала ей, что надобно держаться ради детей, поскольку без нее им будет ох, как нелегко, и ради памяти Петра Ивановича, потому что он ни за что не хотел бы видеть Ларису столь подавленной. Лариса понимала: Павлина была права, и потому она не позволила себе окончательно утонуть в своем горе. Когда-нибудь, думала Лариса, когда придет ее час, они вновь будут вместе с Петром Ивановичем. Она верила, что они непременно встретятся, и вот тогда никто их больше не разлучит… А пока — при ней остается память и, если вдуматься, это не так уж мало.

***

Директор театра сиял, что твой начищенный пятак. Он заглянул в гримерную и тут же махнул рукой Мари Батмановой и Софи Тюльпановой, двум начинающим актрисам, которые были приняты в театр всего неделю тому назад. Софи и Мари переглянулись, подмигнули Ларисе и упорхнули, как говорится, восвояси. — Ну, вот, Петр Иванович, — расплылся в улыбке директор, — позвольте представить вам Ларису Викторовну Яхонтову. Нашу восходящую, я надеюсь, звезду! Тут только Лариса, подняв взгляд, заметила стоявшего в дверях человека и, разумеется, моментально узнала его. Это оказался тот самый невоспитанный грубиян, который третьего дня заснул на премьере нового водевиля. Лариса шутки ради решила немного растормошить его, дабы не воображал, что в провинциальном театре царит одна только скука. Ей показалось ужасно забавным, что ему хватило одного лишь взгляда и кивка, чтобы он моментально встрепенулся и далее — до самого конца — не сводил глаз со сцены. Нынче же он заявился прямо на репетицию новой пьесы. Лариса играла далеко не главную роль и пока она стояла за кулисами, ожидая своего выхода, успела заметить, какие многозначительные и сладострастные взгляды бросала в зал нежинская прима, мадам Канатоходова. Очевидно, Александр Васильевич Дорошенко, старый друг Созона Созоновича, директора, почтил их своим присутствием. Господин Дорошенко слыл щедрым меценатом, и он много помогал актерам, а потому его знали, любили и уважали. Что же до мадам Канатоходовой, то она явно питала к нему нежные чувства, желая стать, так скажем, чуть ближе, да только пан Дорошенко на все ее поползновения, увы, никак не реагировал. Да, он действительно приехал в тот день на репетицию, а кроме него в зале обнаружился вдруг и уже знакомый Ларисе «любитель» водевилей. Интересно, подумала она, вновь кивнув ему украдкой (мол, доброго здоровья, пан, как поживаете), сегодня-то зачем притащился, не иначе, как очаровала его какая-нибудь прелестница. Как выяснилось, сама Лариса и оказалась той счастливицей, именно ради нее он де пересмотрел свои взгляды и полюбил театр. Представившись, Петр Иванович протянул ей букет, рассыпался в комплиментах и заявил, что вот уже третий день он не может отойти от впечатления и той бури эмоций, кои испытал он тогда, на премьере. Созон Созонович пролепетал что-то насчет помощи театру, Петр Иванович отмахнулся от него, точно от надоедливой мухи, сказав, что он сделает все, что обещал, а после вновь с улыбкой взглянул на Ларису: — Поверьте, я… польщен, поскольку давно восхищаюсь вашей красотой и талантом, грацией… — Благодарю, Петр Иванович! — кивнула она. Он вызвался лично проводить ее до экипажа и всю дорогу, пока они спускались по лестнице, он вещал про какие-то донельзя глупые банальности вроде того, что красота и талант Ларисы — это «всего лишь алмаз», что станет бриллиантом лишь в руках опытного ювелира, который «придаст ему нужную огранку». — О, надо понимать, что алмаз — это я, а огранщик — вы? — ехидно осведомилась Лариса. — Позвольте помочь вам, — взяв ее за руку, проговорил он, — вы будете блистать! — А что же вы желаете взамен? — глядя ему в глаза, спросила Лариса. — Быть с вами, — без обиняков ответил Петр Иванович, — видеть вас… Всегда, везде и до конца дней! — О, Петр Иванович, — рассмеялась она, — поверьте, ваше предложение очень заманчиво, но… я вынуждена вам отказать! Вы женаты, а узы брака священны и непоколебимы, и мне, как христианке, не должно способствовать их разрушению. — Да у меня и в мыслях не было расторгнуть то, что заключено на небесах, — ответил он, — но… Страсть моя так велика, что я не владею собой! — приобняв Ларису за талию он привлек ее к себе. — Позвольте же мне хотя бы изредка получать удовольствие от вашего общества! — Вы, Петр Иванович, — покачав головой и отстранившись от него, проговорила Лариса, — необыкновенный человек! — она протянула ему руку. — Я… рада была знакомству с вами. Благодарю вас еще раз за оказанную честь! Через день он вновь приехал на репетицию и вызвался провести Ларису домой по окончании. Лариса пожала плечами и согласилась, в конце концов, почему бы и нет. Однако, решила она про себя, пусть не надеется, что он уже покорил ее сердце. Будто не видит и не понимает она, чего ему надобно! Скучает пан, чего уж тут непонятного, захотелось ему развлечься, вот и обратил внимание на актерок. Видать, решил, что одна из них скрасит его безрадостные дни в обмен на покровительство. Увы, не на ту напал! Лариса вовсе не собирается бросаться ему в объятия, хотя та же Мари Батманова уверяла, что этакую-то удачу упускать ни в коем случае нельзя. — Я живу недалеко, Петр Иванович, но коли вам не в тягость, что же, окажите мне такую честь! — Это вы мне честь делаете, Лариса Викторовна, что соглашаетесь! Так я хоть еще несколько минут побуду рядом. — Но у вас, — сев в экипаж, она решила продолжить этот ничего не значащий разговор, — наверняка много дел. Я хочу сказать, что человек вашего положения обычно бывает очень занят. — Дел и впрямь хватает, — вздохнул он, — учитывая еще и то, что мне одному приходится всем заниматься. Но… вы знаете, — он отвернулся и вздохнул как-то очень грустно, почти обреченно, — сейчас мне кажется, что только в те редкие мгновения, когда приезжаю в ваш театр, я словно выбираюсь на берег из глубокого и холодного омута. Когда рядом нет никого, на кого бы ты мог опереться, кому можно безоговорочно доверять… От этого, видите ли, сильно устаешь. И с каждым днем все сильнее… — Неужто же некому? — тихо спросила Лариса и совершенно неожиданно для себя взяла его за руку. — Ведь у вас, — вздохнув, прибавила она, — и семья, и знакомые… В ответ он покачал головой, чуть грустно улыбнулся и поцеловал ей руку. Он присылал ей букеты, приезжал чуть ли не на каждый спектакль и уверял, что в скором времени Лариса непременно получит главную роль. Она кивала, заверяла, что безмерно благодарна за покровительство, но больше всего на свете ей не давал покоя тот разговор в экипаже. В ту минуту перед ней был совсем другой пан Червинский, а вовсе не тот самоуверенный и надменный тип, который пришел тогда к ней в гримерную и нес всякие пошлости про алмаз и огранщика. Лариса увидела человека, которого явно тяготят какие-то невеселые воспоминания, а еще — очень… одинокого. Ему просто хотелось поговорить с кем-нибудь по душам. Может быть, кто знает, именно он и есть тот самый человек, которому она сама могла бы довериться. Ведь ей тоже… неимоверно одиноко. С того самого дня, когда умерла Раиса Мироновна, последний оставшийся у Ларисы близкий человек, ей попросту и словом-то не с кем было перемолвиться. Не с Софи же Тюльпановой в самом-то деле! В театре вообще, Лариса давно поняла это, лучше держать ушки на макушке и никому не доверять. Чуть зазеваешься — откусят, фигурально выражаясь, голову и не поморщатся. Взять хотя бы мадам Канатоходову, которая давно уже точит зуб и на Ларису, и на остальных молодых актрис — боится (и справедливо, как ни крути) конкуренции. Когда он пригласил ее на прогулку в городской летний сад, Лариса обрадовалась. До того они не виделись несколько дней, Петр Иванович всего лишь раз приехал вечером в театр, и Лариса вдруг заскучала. Отчего-то ей стало недоставать его визитов… Она шла рядом с ним по пустынным аллеям (несмотря на обеденное время, народу было мало, так как стояла прохладная и пасмурная погода), слушала рассказ Петра Ивановича о его деде, который воевал с турками под началом самого Суворова и чувствовала себя на удивление спокойно и уютно. Так, будто рядом с ней был родной и самый близкий на свете человек. — Выходит, вы — потомок храброго воина, снискавшего славу на полях сражений? — улыбнувшись, спросила она. — Я, знаете ли, Лариса Викторовна, деда своего не помню, но — вы правы — его судьба всегда была для меня примером. — Честь и благородство, храбрость и отвага — это именно то, чем должно дорожить и гордиться. И вам, и всем потомкам вашим, я вижу, есть, на кого равняться. Петр Иванович остановился, взял ее ладонь в свои: — Вы абсолютно правы, Лариса Викторовна. — Мой отец, — тихо проговорила она, опуская взгляд, — часто повторял эти слова. Вот только… — она вздохнула, — нет! Не будем сейчас говорить обо мне, я… может статься, расскажу обо всем позже. Не сейчас. Лариса быстро переменила тему и принялась рассказывать Петру Ивановичу о театре, о том, как она репетирует главную роль, которую Созон Созонович все-таки отдал ей.

***

Незадолго до премьеры Григорий Петрович устроил Ларисе скандал, грозился чуть ли не убить ее, если она немедленно не откажется от Петра Ивановича. Лариса ничего ему не ответила, хотя ей безумно хотелось поставить его на место. Какое в конце концов ему дело? И какое он имеет право держать себя с Ларисой столь развязно?! Петр Иванович заверял ее, что не стоит обращать на всякие инсинуации внимания, ведь самое главное — это то, что он считает Ларису своим другом, и никому не позволит обижать ее. — Вы — самое лучшее, что есть в моей жизни, и я ни за что не откажусь от вас. Мне бы только одно узнать, а дальше ничего не страшно. Вы… меня любите? — спросил он, сжав при этом ее руку. Лариса ахнула, погладила его по щеке и прошептала, что нет ей нужды отвечать на сей вопрос… Лариса самой себе боялась признаться, но это все же произошло. Она влюбилась, хотя и клялась себе, что никогда больше не совершит такой глупости. Ей вспомнились слова мамы Раисы: «Если суждена тебе любовь всей жизни, ты непременно встретишь ее, и поймешь: вот он, тот человек, котрый стал твоей судьбой; тот, ради кого бьется твое сердце!» Именно в ту минуту, когда Петр Иванович взял ее за руку и спросил, любит ли она его, Лариса поняла: кроме него, ей больше никто не нужен. И вообще, все, что случилось с ней ранее, будто перестало существовать. Вместе с тем Лариса испугалась, ведь положение-то, как бы там ни было, щекотливое. Петр Иванович — человек, уважаемый в обществе, у него есть жена, сын, а она — всего лишь актриса, связь с которой непременно нанесет вред его репутации. Может быть, стоит и впрямь прекратить все, пока еще не слишком поздно, порвать с ним?.. Но при одной мысли, что она больше никогда не увидит его и не заговорит с ним, Ларисе делалось неимоверно тошно. Почему в самом деле она должна оглядываться на то, что скажут или подумают какие-то досужие сплетники?! Будь что будет, Лариса решительно махнула рукой на то, что могли бы сказать окружающие, ей было все равно. Те несколько дней, что они не виделись с Петром Ивановичем, показались ей сущей пыткой, и Лариса решилась написать Петру Ивановичу письмо и отправила ему в имение: «Хочу попенять вам, Петр Иванович, и даже укорить: видно, совсем позабыли вы меня! А как прикажете понимать, что вас не видно ни в театре, ни в летнем саду? Скучно, скверно, а от вас ни слуху… Впрочем, если вам все равно, то — прощайте!» Да, письмо — суть признание полной и безоговорочной капитуляции. Но к чему бегать и прятаться от самой себя? Он — нужен ей, а без него ей и впрямь неимоверно плохо… На вечернем спектакле Лариса сразу заметила Петра Ивановича в ложе, и у нее часто забилось сердце, когда она поймала его взгляд, и он улыбнулся ей. После спектакля он ждал ее: — Лариса Викторовна, — воскликнул он, — вы были сегодня просто обворожительны! — Да полно, Петр Иванович! — покачала головой Лариса. — Вы же не хуже меня знаете, что пьеса весьма посредственна, а роль моя… Просто одна из многих. — Но вы все равно лучше всех, — настаивал на своем Петр Иванович. — Я… я получил вашу записку, — проговорил он, чуть понизив голос, — и просто не верю счастью своему! — Вот как? — прошептала Лариса. — Я просто сгораю от нетерпения! — он приблизился к ней вплотную. — Вы меня смущаете! — зарделась Лариса. — Смущайтесь, смущайтесь, нимфа! — Петр Иванович чуть наклонился к ней, но она игриво отпрянула: — А вы — коварный соблазнитель! — усмехнулась Лариса. — Ну что, я не могу поцеловать вас? — спросил он, не отпуская ее руки. — Ох, вы какой напористый! — улыбнулась ему Лариса. — Мне… мне все труднее держать оборону! — Вот и прекрасно, — Петр Иванович поднес ее ладонь к губам, — пускай же эта крепость поскорей падет. Лариса рассмеялась, а Петр Иванович тем временем помог ей сесть в карету. — Да ведь она, Петр Иванович, давно уж пала, крепость, — тихо проговорила вдруг Лариса, опустив ресницы. — Вы, — Петр придвинулся ближе к ней и положил руку ей на плечо, — вы… делаете меня счастливейшим человеком на земле, клянусь вам! — Ах, Петр Иванович! — прошептала Лариса. — Лариса Викторовна! — в тон ей отозвался он. Она подалась чуть вперед, прильнула к нему, и Петр наконец-то обнял ее за плечи, привлек к себе и получил то, чего так жаждал: столь вожделенный поцелуй. У Ларисы перехватило дыхание, когда Петр еще крепче прижал ее к себе, принялся целовать ее шею, нежно ласкать спину, чуть приспустив с плеч ее платье. — Увидят ведь, Петр Иванович, — задыхаясь, проговорила Лариса, обвивая руками его шею, — кучер ваш… или еще кто ненароком… — Не увидит! — беспечно отозвался он, нехотя оторвавшись от губ Ларисы и поплотнее задергивая шторки кареты. — Но ты права, — прошептал он ей на ухо, — еще не время. Не здесь! Поехали давай! — крикнул он кучеру, и карета тронулась с места. До дома, где Лариса снимала квартиру, было рукой подать, но тем не менее, обоим им дорога показалась просто бесконечной… — Никогда еще мне не было так хорошо, ни с кем! — прошептал Петр на ухо Ларисе после того, как словно лавиной накрывшая их страсть была утолена. Они лежали, не разжимая объятий, и оба думали только об одном: — Я хочу, чтобы время остановилось, — проговорила Лариса, целуя Петра в уголок губ, — пускай бы мы всегда были… как сейчас — вместе! — Ты права, — отозвался он, ласково поглаживая ее плечи и спину, — будто больше ничего и нет. Только ты и я. Господи, — воскликнул он и принялся покрывать поцелуями ее лицо, — если бы ты только знала, Лариса… Как же ты прекрасна, душа моя, ты и сама не представляешь! — Это оттого, что вы рядом, — погладив его по волосам, проговорила Лариса. Она чуть приподнялась на локте, долго вглядывалась ему в лицо, а после, вздохнув, вновь придвинулась вплотную и положила голову ему на грудь. Петр Иванович уходил почти под утро, потому что они, как путники, которые после долгой и утомительной дороги нашли источник с чистой, ключевой водой, никак не могли насладиться обществом друг друга досыта. Лариса смотрела, как он одевался, и грустно улыбалась: что ж, кажется, теперь действительно всё… Сказка закончилась. Лариса так хотела оттянуть момент расставания, ей не хотелось отпускать Петра, потому что вдруг стало безумно страшно: вот он сейчас уйдет и… Что она станет делать, если он больше не вернется? Лариса вздохнула: и зачем только она уступила? Может быть, стоило еще повременить, и тогда он подольше оставался бы с ней. Ну почему, почему она вновь не смогла совладать с собой и наступила на те же грабли? Впрочем, сейчас, пожалуй, еще хуже, поскольку те чувства, что Петр Иванович разбудил в ней — это не только лишь взаимная симпатия. Сейчас она поняла вдруг, что самое большое счастье — это всю оставшуюся жизнь провести вместе с ним. Чтобы ни он, ни она никогда больше не чувствовали себя одинокими. — Что с тобой, Лариса? — заметив ее состояние, он присел подле нее. — Почему ты загрустила? Что-то не так? — Нет, — печально улыбнулась Лариса — просто… я подумала вдруг, что вы сейчас уйдете и… Увижу ли я вас снова, или теперь уж и дорогу-то ко мне позабудете? Он обиженно поджал губы и укоризненно покачал головой: — Лариса, ну, право слово, откуда такие мысли? Гони ты их подальше! Потому что, — он взял ее за руки и по очереди поцеловал, — я ведь говорил уже тебе не раз: я люблю тебя. — Правда? — с надеждой спросила она, подняв на него взгляд. — Просто скажите мне, Петр Иванович, что все это — правда! — Посмотри мне в глаза, Лариса, — пылко воскликнул он, — и ты сама поймешь, могу ли я тебе сейчас солгать! Она кивнула, обняла его и вздохнула с облегчением: — Простите, если… усомнилась и невольно обидела вас этими словами, но дело в том, Петр Иванович, что я боюсь. Боюсь, что мне вновь придется… что мне будет очень больно. Опять. — Опять? — недоуменно переспросил он. И тогда Лариса решилась окончательно и рассказала ему обо всем: о своей семье, о самоубийстве отца, о годах, проведенных в доме тетки, о том, как она очутилась в театре, и о своей несчастной любви, которая чуть не окончилась трагедией. — С той поры я уверилась в том, что более никого не полюблю. Просто не смогу, казалось мне. А сейчас, когда вы… я узнала вас, я поняла, что тот давний мой зарок — пустые слова, порожденные обидой и болью. Ваша же пылкость, ваша страсть мне глаза открыли: прошлое давно осталось в прошлом. Теперь же есть только вы и я! Так что не думайте, пожалуйста, будто я искала себе влиятельного покровителя, который мне обеспечит блестящую карьеру при театре, как считает ваш сын, да и не он один. Или же вовсе — что я любовников меняю, как перчатки, это не так! — Тшш! — Петр Иванович приложил палец к ее губам. — Да что ж я, по-твоему, дурак, что ли, какой, Лариса! Да я ведь сразу понял, что ты — это нечто особенное, необыкновенное, и будь ты и в самом деле искательницей, так сказать, приключений и охотницей за богатством, я бы с тобой не был. Я тебе говорил и повторю еще раз: ты достойна большего! Лучшего! И я… все сделаю для этого, поверь мне. А о прошлом ты не думай больше. Было и было! Тот болван и в самом деле — законченный идиот, и он мизинца твоего не стоил. — Да в сущности, — передернула плечами Лариса, — как я вам и сказала, я давно уже о нем и думать позабыла. Все перегорело. Сейчас мне кажется: и к лучшему, кто знает, были бы мы счастливы. — Для меня, — Петр крепко обнял ее, — точно уж к лучшему. Потому что в противном случае я не узнал бы тебя и до сих пор жил бы в кромешной тоске. Лариса облегченно вздохнула, рассмеялась и обняла его в ответ: — Петр Иванович, но ведь вы же говорили, что вам пора, вас ждут… — Да пошли они все к чертовой матери! — воскликнул он и опрокинул Ларису на подушки.

***

Не открывая глаз, Петр чуть улыбнулся и протянул руку. В следующее мгновение сон уже полностью слетел с него вместе с хорошим расположением духа. Рядом никого не было, вторая половина постели пуста. Он повернул голову и вздохнул: на туалетном столике у зеркала сиротливо стоял хрустальный пузырек с духами. Лариса забыла забрать его с собой. Остальных ее милых безделушек: коробочек, скляночек, фарфоровых статуэток, которыми она уставила стол, — больше не было, равно и ее шелкового халата, небрежно брошенного на спинку стула, и всех вещей. Комната же выглядела теперь пустой и заброшенной. Как и вся жизнь Петра, впрочем… — Что, papà, неужто аппетита нет? — с издевкой осведомился у Петра Григорий, глядя, как отец вяло помешивает чай, даже не притронувшись к завтраку. — Не стоит ли доктора позвать, а то как бы вы не расхворались от несчастной-то от любви? — продолжал ехидничать Григорий. Натали умоляюще посмотрела на мужа и осторожно дотронулась до его руки. Петр же отбросил ложку, чуть не опрокинув при этом весь свой чай на скатерть. Затем он с грохотом отодвинул стул и вышел из-за стола, проигнорировав испуганный взгляд невестки и бросив обожаемому сыночку на прощание сквозь зубы лишь: — Да пошел ты к черту, сопляк! — И вам доброго дня, дорогой papà! — донеслось ему в спину. Петр еще раз прошелся из угла в угол по комнате, остановился, глядя на хрустальный пузырек с духами, и тяжело вздохнул. Всего каких-нибудь три дня тому назад Петр был безгранично счастлив, и вот — куда что делось… Ему стоило неимоверных трудов уговорить Ларису переехать в Червинку. Она отказывалась, говоря, что никогда больше не посмеет переступить порог его дома после всего, что там произошло. Петр уверял ее, что нельзя без конца оглядываться назад, да и вообще, за все, что случилось, ответственность несет лишь он один. Да, он признает, что виноват в том скандале, что разгорелся на свадьбе Григория с Натальей Дорошенко, а равно и в смерти Анны. Разумеется, он не желал этого, но теперь-то назад не повернешь. Придет время, и, коли на то божья воля, он ответит за грехи свои, а пока надобно жить дальше. И теперь от жизни ему хочется получить хоть немного счастья! Когда Петр впервые увидел Ларису, его поразила и живость ее, и красота, и искренность. Она была не похожа на остальную актерскую братию, кою Петр всю свою жизнь считал неспособной на подлинные чувства. Кто всю жизнь свою посвятил притворству, мнилось ему, тот уже не может мыслить и вести себя по-иному. Он попросил директора театра познакомить его с очаровательной актрисой, тот выполнил его просьбу, и Петр быстро понял, что та, помимо прочего, вовсе не горит желанием броситься ему на шею после первого свидания. И она не набивала себе цену, а держалась с гордостью и достоинством, которые сами по себе были частью ее натуры. Петра это распаляло еще больше, и он поклялся себе завоевать эту женщину во что бы то ни стало. Он чувствовал, что приключение его обернется не просто очередной интрижкой, нет, это — нечто большее. Лариса была чуть ли не единственной, кто умел слушать: ей он мог рассказать о своих переживаниях. Она понимала и сочувствовала ему, говорила, что если бы могла, разделила бы его одиночество: — Участие хорошего друга помогает, точно лекарство исцеляет болящего. — Ежели рядом есть такой друг, Лариса Викторовна. — Вы же позволите мне стать таковым, Петр Иванович? — Я почту это за честь, Лариса Викторовна, я вам уже говорил об этом… С ней ему было легко и спокойно. И только ее одну он мечтал теперь видеть рядом с собой. Ни одну женщину прежде не желал он столь страстно, ни с одной не чувствовал себя таким счастливым. Лариса любила его, он видел и чувствовал это, а значит, решил он, они не должны более разлучаться. Ни на минуту. Лариса сомневалась, что в Червинке ее, как она выражалась, примут, но кто, скажите, посмеет возражать приказу пана?! Все должно быть так, как он скажет. Лариса войдет в поместье его женой и новой хозяйкой. Она, как никто, заслуживает этого. Довольно уж ей терпеть всякого рода косые взгляды, она родилась благородной барышней, и потому он просто обязан вернуть ей то место и положение в обществе, которого она заслуживает. Когда Петр говорил ей об этом, Лариса лишь грустно улыбалась, а он… расстраивался и даже обижался. Неужели она ему не верит? — Я верю вам, Петр Иванович, — убеждала она его, — но… прошло еще слишком мало времени. Супруга ваша скончалась совсем недавно, и потому… — Да какая разница, — досадливо махнул он рукой, — прошло уже достаточно времени. Да и потом я вовсе не собираюсь строить из себя безутешного вдовца. Это было бы по меньшей мере лицемерием! Вот увидишь, Лариса, клянусь тебе, вернутся Гришка мой со своей молодой женой, выделим мы им с Александром Васильевичем содержание, чтобы своим домом жили, и вот тогда мы с тобою сможем быть вместе и ни на кого более не оглядываться. Перед господом богом назову тебя своей женой, Лариса, слово чести даю! — Петр Иванович, — вздохнула она, — да я же ничего от вас не требую! Потому что знаю: у меня на то нет никаких прав. Я просто… Я очень люблю вас! Вы со мною… Чего же еще я могу пожелать? — Того, чего ты достойна! — отрезал он. — Лариса, я прошу тебя, не отказывайся, вот увидишь, теперь все будет по-иному, никто тебя не посмеет осудить. И мы будем вместе, ну, разве тебе этого не хочется? — Я ничего так не желаю, Петр Иванович, и вам хорошо известно… В конце концов Лариса все же уступила и согласилась «погостить в Червинке несколько дней». Петр распорядился все подготовить к ее приезду: убрать из спальни старые шкафы, заменить их на новые, сменить портьеры (он прекрасно помнил, что Лариса не любит темно-зеленый цвет) и принести побольше цветов. Последний приказ заставил управляющего и комнатных девок недоуменно переглянуться, поскольку они знали, как раньше пан относился к привычке Анны Львовны «понаставить дурацких веников по всем углам». Но Лариса, подобно и первой его супруге, да и, кажется, всем остальным женщинам, обожала розы, поэтому Петру захотелось сделать ей приятное. Он лично отправился за Ларисой в Нежин, и к обеду они прибыли в Червинку. Еще загодя Петр отдал распоряжение Якову собрать в передней прислугу, и как только они с Ларисой вошли в дом, он тут же объявил, что пани отныне будет жить здесь, она — их новая хозяйка, а потому всякий в этом доме обязан относится к ней с почтением. Лакеи и горничные учтиво поклонились, пряча глаза, Павлина, недовольно поджав губы, последовала их примеру, а Яков тут же принялся заверять пана, что лично проследит за порядком, и ежели что, то уж непременно выдаст на орехи нерадивому ослушнику. Остаток дня Петр показывал Ларисе дом, после они вместе ужинали, а потом гуляли в саду. Вечером же, когда они с Ларисой расположились в новой спальне, Петр смотрел, как она расставляет на туалетном столике свои баночки и прочие женские безделушки, и улыбался. Лариса взяла расческу и обернулась к нему: — Что случилось, Петр Иванович? — спросила она, заметив, как он смотрит на нее, не отрывая взгляд. — Да ничего, — ответил Петр. — Просто… я так счастлив, — тихо прибавил он, — что более желать мне уже нечего. — Так уж? — лукаво прищурилась Лариса. — А я-то думала, — проговорила она, приблизившись к Петру и сев рядом с ним на постели, — кое-что все же осталось! — Ах, вот ты о чем! — рассмеялся он, обнимая ее за плечи. — Тут, знаешь ли, не поспоришь, а значит, пустые разговоры уже ни к чему, ведь так? Лариса рассмеялась, потому что он опрокинул ее на постель, не прекращая целовать и ласкать при этом. Проснувшись на другое утро, Петр увидел, как Лариса спит рядом, положив ладони под щеку. Осторожно, чтобы не разбудить, он поцеловал ее в переносицу, но сон Ларисы, как видно, был очень чуток, потому она глубоко вздохнула и открыла глаза. — Не хотел тебя будить, — проговорил Петр, — еще рано… — С добрым утром, Петр Иванович! — Лариса потянулась и придвинулась ближе. — Как спалось? — чуть прищурившись, спросил он. — Превосходно! — она обняла его за шею. — Помнишь, я тебе говорила, как мечтаю проснуться утром и первым делом увидеть тебя. И вот… это похоже на сон, будто я все еще сплю! Петр вновь поцеловал ее и покрепче прижал к себе: — Вот видишь, а ты боялась… После завтрака Петр распорядился снять в доме траур, хотя Лариса и отговаривала его. — Так нельзя, Петр Иванович! — сказала она. — Как нельзя, кому нельзя? — усмехнулся он. — Мой дом, что хочу, то и ворочу! — А люди что скажут? — Да какие люди! Наплевать, что они там скажут. Мне уже осточертел этот черный цвет и эти кислые рожи! Куда ни приедешь — все тебе сочувствуют, ну, было бы по правде, а то фальшиво все насквозь. Все, хватит, у меня в глазах уже черно! Настроение Петру чуть было не подпортила эта… чертова приживалка Катька Вербицкая. Он обнаружил ее в бывшей спальне Анны. Демонстративно вырядившись в черное, что твоя ворона, Катька вяло смахивала пыль со столика для рукоделия, время от времени всхлипывая. — Что это еще такое?! — тут же напустился на нее Петр. — Ты что, приказа моего не слышала? А ну, живо снимай с себя эти вдовьи тряпки! — он грубо схватил ее за руку, намереваясь вытолкать из комнаты в шею, но тут Лариса быстро приблизилась к ним и оттеснила его от Катьки. — Полно, полно, Петр Иванович! — взмолилась она. — Ну… у нее просто душа болит, позвольте же ей… ради меня, прошу вас! — Чтобы на глаза мне не показывалась, — приказал он Катьке. — Поняла? А теперь — пошла вон! Вон пошла, говорю! — прикрикнул он на нее, после чего она поспешила удалиться. — Тшш! — Лариса ласково погладила его по плечу. — Ну… что такое? Ведь я же знаю, что вы не такой суровый, каким хотите казаться, и у вас есть сердце. — Это все ты, — мягко проговорил он и обнял ее за талию. — Что ж ты со мной сделала, окаянная? — Полюбила, — улыбнулась Лариса. — Любишь меня, да? — воскликнул он, прижимая ее к груди. — Скажи, любишь? — Люблю! — выдохнула Лариса и прижалась губами к его губам. Когда они с Ларисой вернулись с прогулки по саду (сверх того, Петр еще сводил ее показать дорогу к реке, а заодно и беседку на берегу), в гостиной их поджидала весьма недовольная чем-то Павлина, которая, не глядя на Ларису, спросила у пана, что готовить на обед. — А с каких это пор, — хмыкнул Петр, — ты ко мне идешь с этими разговорами. Подобные вопросы в доме решает пани. У нее и спрашивай! — в упор взглянул он на кухарку. — Так я ж, пани, ради порядку, — пожала она плечами. — Я ж не знаю, что вы больше любите, поэтому и спрашиваю. Вот, к примеру, можно было бы курицу запечь. И овощи там… — Хорошо, — быстро кивнула Лариса. — Это было бы превосходно. — Поняла? Исполняй! — приказал Петр. — А ты, Лариса, с ними со всеми не церемонься, если тебе что-то нужно, то приказывай! — сказал он Ларисе, как только Павлина ушла. — Она меня, кажется, недолюбливает, — задумчиво произнесла Лариса. — Оно и понятно… — Лариса, — перебил ее Петр, — их дело — слушаться и исполнять, что велено. А все остальное — их всех касается в последнюю очередь. Буду я еще перед дворней своей отчитываться! — проворчал он. — Любой, кто проявит хотя бы тень неуважения к тебе, если только замечу, будет строго наказан! — Не надо, Петр Иванович! — покачала головой Лариса. — Не стоит никого наказывать, тем более из-за меня. Чуть ли не в следующий же миг в Червинке объявился Александр Дорошенко с известием о возвращении Григория и Натали. Хорошее настроение мигом улетучилось. Придется теперь терпеть кислую физиономию сына, который, разумеется, начнет выказывать Ларисе свое дурное отношение. Ну, ничего, пусть только попробует. Лариса, впрочем, хоть и была взволнованна, считая, что присутствие ее придется не по вкусу сыну и невестке Петра Ивановича, но все же она решила подготовить им праздничный прием. Петр поддержал ее, хотя ему и казалось излишним встречать тут Гришку, точно героя. Но кто знает, чем черт не шутит, вдруг удастся все же примириться, и они заживут в согласии. Разумеется, то были пустые мечты. Григорий с порога устроил скандал, всячески оскорблял и Ларису, и Петра, за что и получил сполна по шее. Этому сопляку хватило наглости заявить, что, дескать, маменька покойная наверняка по завещанию ему свое состояние оставила. А потому уже возомнил себя в Червинке хозяином. Петра так и распирало заявить сыночку в лицо, что маменька, если что ему и могла оставить, так пожелание отдать триста рублей, что у нее отложены были «на черный день», на благотворительность: в богадельню там какую, или на нужды церкви. Это было бы вполне в духе Анны. А все остальное принадлежит Петру, так что, ежели сыночек продолжит чудить — пусть катится на все четыре стороны. — И скатертью им обоим дорога, если что-то не нравится! — убеждал и утешал он тем вечером Ларису. Когда Петр пришел в комнату, она уже почти собрала все свои вещи и сказала, что не может и не хочет больше оставаться в Червинке. — Зачем я только вас послушала, сразу было понятно, чем это окончится, — вздохнула она. — Нет, ты никуда не поедешь! — стоял на своем Петр. — Полно, Петр Иванович! — отмахнулась Лариса. — Я не хочу больше, не желаю быть яблоком раздора между вами и Григорием Петровичем! — Лариса, — воскликнул Петр, взяв Ларису за руки и притянув ближе к себе, — ты — моя женщина и ты должна быть рядом со мной! — Ну, зачем вы так говорите, — покачала она головой, — кто я вам? — Лариса, — умоляюще глядя ей в глаза, проговорил Петр, — ты останешься… И будешь тут хозяйкой, каковой ты и являешься! — Нет, Петр Иванович, прошу вас, не мучьте меня, мне лучше уехать! — Я не отпущу тебя, Лариса! — покачал головой Петр. — Никто и ничто не сможет отнять у меня моего счастья! Он поцеловал ее, и Лариса сдалась. Она обняла его в ответ, уткнулась в шею и прошептала, что может быть, ей и впрямь не стоило соглашаться приезжать, но… — Без вас я ведь тоже… не смогу! — Вот и славно, — улыбнулся Петр. — Все образуется. Я уж этому молокососу мозги-то вправлю, не переживай. — Петр Иванович, — Лариса подняла на него полные слез глаза, — но вы же не хуже меня понимаете, что так нельзя! Вы не должны ругаться с сыном из-за меня. — Ты здесь ни при чем, поверь, Лариса, — вздохнул Петр. — То наши с ним давние распри… В остальном же мое слово твердое: ты — хозяйка в этом доме. А ежели что не по вкусу — я силой никого не держу: вот бог, а вот порог! Ну, все-все, — он осторожно стер слезы с щек Ларисы и ласково погладил ее по голове, — не плачь, дорогая моя! Я же с тобой, я тебя люблю и никому в обиду не дам, вот увидишь, все будет хорошо. Однако же на другой день Григорий вновь принялся за старое. Стоило только Петру с Ларисой выйти к обеду, как он принялся возмущаться, что Лариса «не имеет никакого права сидеть на месте его матери». Петр сжал кулаки, прикрикнул на сына, чтобы тот унялся наконец, Натали принялась увещевать их, чтобы они успокоились, а Лариса со злостью бросила на стол салфетку и, не говоря ни слова, ушла из столовой. Перебранку прервало появление в доме нотариуса, который явился огласить завещание Анны. Покойная оставила любимому сыночку «наследный дом», а Катьке (и хватило же ума дворовую девку в завещание включить!) — рояль. Петр чуть не расхохотался: стоило ради такого на гербовую бумагу тратиться! Дом, конечно, Гришка может с радостью принять в свои руки. Да только что он станет с ним делать? Дом-то содержать надобно, а весь доход с имения — в руках Петра. Да, конечно, он догадывался, что Анна просто-напросто хотела помирить их сыном и заставить сблизиться, но… кажется, она зря старалась. Петр прямо заявил Гришке, что не намерен больше терпеть его выходки. Коли тому будет угодно, Петр выплатит ему цену за «фамильный дом», а после — выставит за порог! Так что ежели Гришенька и его женушка намерены продолжать жить в Червинке, то пусть принимают новые порядки. Сыну пришлось, к вящему удовольствию Петра, проглотить это, а равно и продажу Катьки, на которую Гришка давненько уж поглядывал так, как ему следовало смотреть на свою венчанную жену. Давно надо было избавиться от приживалки! Однако же Лариса к тому времени уже уехала обратно в Нежин, к себе на квартиру. И вот уже четвертый день Петр не находил себе места без нее. Петр позвал лакея и велел немедленно закладывать коляску. Он твердо был уверен в том, как следует поступить. Отказаться от Ларисы — об этом даже не может быть и речи! Значит, нечего откладывать в долгий ящик то, о чем он мечтает уже давным-давно. На законную жену Петра, на пани Червинскую, никто, начиная с родного сыночка и заканчивая всеми соседями и случайными знакомыми не посмеет взглянуть с осуждением. А чтобы улеглись все страсти, они с Ларисой поживут пока вдали от здешних мест. Где-нибудь… далеко-далеко, где будут только они вдвоем. Это же словно прекрасный сон наяву! Они будут счастливы, главное теперь — убедить Ларису, чтобы она согласилась уехать. И приняла его предложение…

***

Лариса медленно шла по кладбищенской дорожке, поглощенная воспоминаниями о прошлом. Ей прекрасно было известно, что от воспоминаний этих никуда не спрячешься, стоит лишь прийти сюда, и они уже ее не отпустят. Впрочем, они были ей слишком дороги, и она с ними никогда не расстанется… — Поехали! — приказала она кучеру после того, как он помог ей сесть в экипаж. — В Нежин едем, пани? — спросил у нее кучер. Лариса на мгновение задумалась: да, ей нужно было заехать на завод, чтобы уладить кое-какие дела (третьего дня управляющий сообщил ей, что в отчетах, полученных из лавок и магазина не все ладно). А кроме того, она обещала Александру Васильевичу, что непременно навестит его. В последнее время он много болел, и потому ему стало трудно выезжать самому, дабы навестить своих крестников в Червинке. Лариса при каждом удобном случае старалась нанести ему визит, дабы Александр Васильевич не чувствовал себя брошенным. Но, помимо всего прочего, завтра приезжает Левушка, которому наконец-то дали отпуск, он ведь уже больше года не был дома. Письмо пришло в Червинку рано утром, и Ларочка тут же принялась хлопотать, дабы успеть к приезду брата убрать его комнаты и приготовить любимые лакомства. — Я, маменька, сама управлюсь, вы не переживайте! — уверяла она Ларису. — А вы уж побыстрее покончите со всеми делами в городе! — Что ж, родная, мне кажется, ты права! — кивнула Лариса. — Хозяйничай! — она поцеловала дочь в щеку, а после отправилась по делам. Лариса улыбнулась, вспомнив, как Ларочка так и засияла от радости. Чего ж тут гадать, и так видно: она очень соскучилась по брату, и Лариса прекрасно понимала ее. — Поехали домой, — приказала она кучеру. Ларочка наверняка решила устроить настоящий праздничный прием, чтобы брат был, так сказать, впечатлен до крайности, и обрадовался, как ребенок. Стоит помочь ей, да и проследить заодно, не забыла ли Ларочка чего. Что же касается дел в Нежине, она успеет заняться и решить все завтра — прямо с самого раннего утра.