Волки, волки

Я закрываю глаза и вижу сны. Рядом спят мои друзья. Мир — ужасное злющее место, но именно сейчас я счастлив, нас много, мы все вместе, и в этот момент кажется, что нас не победить. *** Мы сидим на берегу реки, за рекой — лес, а в лесу — волки. Но мы в безопасности, вода охраняет нас, зубастым хищникам ее не перейти. Мы — взаперти за этой рекой. Микаса опустила голые ступни в воду, теперь они кажется совершенно белыми, край ее розовой юбки намок и покраснел. Рядом проплывают мальки, Микаса терпеливо ждет, когда они прикоснуться к ее ногам, а мне хочется ловить их руками. Она бросает на меня короткий строгий взгляд, я вздыхаю и терплю. Я думаю, вот бы приплыла рыбка покрупнее, тогда бы я точно попытался ее поймать несмотря ни на что. Или что угодно другое, вот бы оно произошло. Но река все так же течет, Микаса все так же неподвижно сидит, а мальки-то в целом уже приелись. Я поворачиваюсь в другую сторону, там сидит Армин, он внимательно осматривает миску с вишней, ища в ней гнилые ягоды, таким же внимательным взглядом он обычно вглядывается в книгу. Мне доставляет удовольствие только есть ягоды с дерева, которые я сам только что сорвал, Микаса не любит вишню, она для нее слишком кислая, а вот у Армина уже весь рот красный от ее сока. Когда я на него смотрю, Армин в который раз протягивает мне миску, будто смущаясь своего жадного аппетита. Я беру две ягоды на стеблях. — Жан сказал, что тот, кто может завязать веточки вишни языком, отлично целуется. Мои друзья не слишком интересуются этой информации, Микаса только иногда посматривает на мои попытки справиться со своим языком. — Жан, этот тупица, — говорю я уже полным ртом слюней. — Имир показывала, что у нее получается завязать узелок языком, — говорит Армин, но самого его веточки не интересует, он продолжает глотать вишню и выплевывать косточки в траву рядом. Может быть, когда-нибудь на этом месте вырастет целый вишневый сад. За нами лает наша собака, я валюсь спиной на траву, запрокидываю голову и вижу ее теперь кверху ногами. Она беспокойно бегает по полю, большая грустноглазая собака с очень послушным нравом. — Элдия! — кричу я ей, — Что такое? А она все бегает, все лает, это совсем на нее непохоже. Она меня даже раздражает в этот момент, обычно она — тихая собака, а тут вдруг заголосила. Я бы мог ловить момент и подскочить к ней и поиграться, но мне вдруг слишком понравилось лежать так с запрокинутой головой и смотреть мир кверху ногами, так что я не тороплюсь. — Элдия! Ты дура что ли? Хватит лаять! С другой стороны, если хочется лаять, пусть лает во все горло, на то она и собака. Но ее беспокойство передается и мне, поэтому я раздражаюсь и обзываюсь. Вдруг она перестает лаять и начинает скулить, это уже беспокоит меня и заставляет вскочить меня на ноги. Даже Микаса оборачивается и подтягивает ближе к себе свои босоножки, чтобы в случае необходимости быстро влезть в них. — Она боится, — говорит Армин. Собака мечется из стороны в сторону, поскуливая, и ее вой болезненно отдается в моем сердце. Лай, лай, Элдия, только не скули! Микаса быстро вынимает ноги из воды, на мои носки попадают капли, и мы с ней направляемся в сторону нашей собаки. Элдия замирает на месте, смотрит на нас, ее взгляд кажется виноватым, она будто бы извиняется перед нами, даже прощается, а потом вдруг бежит в другую сторону от нас по полю вдоль реки. Она в этот момент так быстра, что, когда мы с Микасой добираемся до ее первоначального места, Элдия становится почти точкой в высокой траве. Вдруг из зарослей камыша вырываются еще три оскаленные точки, Элдия — большая собака, но эти три еще больше, еще быстрее и куда злее. Они кидаются на Элдию, сливаясь с ней в единую массу. — Волки, — говорит Микаса, и, хотя она едва слышно выдыхает это слово с губ, мне кажется, что оно звучит громовым раскатом над этим полем. — Элдия! — кричу я во все горло так громко, что наверняка, срываю голос. — Эрен, стой! Это же хищники, ты не справишься с ними! — достается голос Армина, он тоже приближается к нам. Я бегу к ней, и я куда быстрее, чем когда-либо, мне даже удается сократить дистанцию почти в два раза, прежде чем я чувствую пальцы Микасы на моей кофте. Я дергаюсь вперед и слышу, как ткань трещит по швам, и Микаса перехватывает меня за плечи. — Эрен! Мы не поможем Элдии. До меня доносится злое рычание волков, клацанье их челюстей, скулеж моей собаки. — Микаса, пусти меня! Я должен их убить! — Эрен, это слишком опасно, — и, хотя она говорит это, во второй руке Микасы я вижу длинную сухую ветку, которой она все-таки намерена сражаться. Я хватаюсь за нее и переламываю ее пополам, теперь ветки с острыми концами есть и у меня, и у Микасы. — Мы должны бороться и освободить Элдию! Микаса будто бы сдается, она ослабляет хватку, и когда я собираюсь ринуться вперед к волкам, мимо меня пролетает камень. Он не попадает в волков, зато громко задыхаясь к нам подбегает Армин, и в его кофте, как в косынке, лежит целая груда камней. Микаса тут же хватает самый большой из них и бросает в сторону волков. Она попадает, один из волков испуганно дергается, и все трое отходят от собаки. Самый большой из них направляется в сторону реки, второй двигается за ним, их морды в крови. Третий волк остается на месте, он смотрит на нас, и, хотя его пасть закрыта и не видно окровавленных зубов, а его поза кажется расслабленной, мне жутко. Он рассматривает нас и мы замираем от его взгляда на месте. Я оживаю одновременно с их вожаком, самый мощный волк поворачивается и рычит на отстающего, он зовет его за собой, а я выхватываю камень и швыряю в него. Он попадает ему в живот, но ему все нипочем, он не скулит, не рычит, но, наконец, двигается с места за первыми двумя. — Он смотрел прямо на нас, — говорит Армин, а я снова срываюсь вперед и бегу к своей собаки. Волки еще не скрылись в кустах окончательно, но оба моих друга бегут за мной не для того, чтобы меня остановить, они готовы пойти со мной в бой. Элдия лежит на примятой траве, ее горло разорвано, шерсть окровавлена и взлохмачена. Я смотрю на ее живот, казалось бы, моя раненая собака должна дышать, как раненая собака, но она этого не делает, она мертва. Я хватаюсь руками за ее шею, мои руки теперь испачканы, но я не пытаюсь ими заткнуть рану, я глажу ее. — Можно попробовать перевязать рану, — говорит Армин, и это так странно, ведь он — самый умный из нас, и должен был понять, что эту рану не перевязать. — Элдия! — я кричу и плачу, хотя, должно быть, плакать я начал еще по дороге к ней. Это была моя единственная любимая собака, другой такой у меня никогда не будет. Я снова кричу, сначала нечто нечленораздельное, а потом слышу будто бы со стороны как звуки складываются в слова. — Я убью вас! Убью! Убью! Убью! Убью вас, треклятые волки. Убью вас, зубастых, подлых, хищных, безжалостных, бессмысленных. Убью, разгрызу зубами, забросаю камнями, заколочу палками. Я бегу в сторону реки, размахивая веткой и проливая слезы. — Эрен! Эрен! Они могут быть там! И я, конечно, хочу, чтобы так и оказалось. Здесь тропинки нет, я иду по их следам, раздвигая траву палкой, пробираясь сквозь кусты к реке. Оказывается здесь, на изгибе русла упало дерево с одного края берега на другой. Когда я вскакиваю на него, Микаса настигает меня, она хватает меня за ногу и с силой сдергивает вниз, я валюсь на землю и больно ударяюсь копчиком. — Эрен, — говорит она, — Ты не пойдешь на ту сторону реки. А я плачу, уперев локти в колени, закрыв глаза руками и мой вой разносится вдоль реки. Я все равно думаю, что убью этих волков, но киваю Микасе и говорю, что не пойду за ними прямо сейчас. — Будто бы это дерево не упало само по себе через реку, — говорит Армин, — Будто бы кто-то его подрубил топором.