Вернуть

Эта любовь не дожила до утра... А Юлия рыдала в свои ладони, всё также сидя за столом, разложив на нём локти и еле заметно покачиваясь со стороны в сторону. Её плечи сильно дрожали, слёзы падали, словно град, открытые рукава были покрыты морем мурашек. Грудь тяжело вздымалась время от времени, было слышно сбивчивое дыхание и импульсивные глотки воздуха. Алексей совершенно растерялся. Ю. Навальная почти никогда не демонстрировала своих слёз, а когда и позволяла себе это, он не относился к ней настолько?.. хладнокровно и безразлично?.. Непонимание, что делать. Раньше он бы уже крепко прижимал её к себе и утешал. А сейчас... вроде хочется сделать то же самое, но вроде нет почти никакой реакции на слёзы. И это, на самом деле, даже слегка удручает — слишком резко и неожиданно перестало волновать её настроение. Однако, его сердце всё же по привычке ёкнуло и через пару мгновений он уже сидел подле неё на соседнем стуле и поглаживая по спине (даже неизвестно самому — нехотя или всё же желая этого), старался как можно нежнее говорить: — Юля, что случилось? Что такое? Почему ты плачешь? — можно прямо сейчас выбить ему два передних зуба, с учётом того, что как здесь можно не догадаться?! Он что, действительно не до конца понимает причину и продолжает тараторить, вскинув бровями и приоткрыв от удивления рот: — А, Юль?? В ней буря различных эмоций закручивается вихрем и кипячёными волнами наливается с живота до горла. Там в самом деле огромное желание выбить ему зубы, а ещё непонимание, боль, обида, жестокость, страх и апатия. Она совершенно застывает и даже перестаёт хныкать, не зная что сказать. Тут, в целом, несколько новостей и вытекающие вопросы: 1. Впервые за полтора месяца он разговаривает с ней так ласково. 2. Впервые за полтора месяца он так нежно до неё дотрагивается. 3. Впервые за полтора месяца он в принципе замечает её слёзы и подавленное состояние. И конечно же, те самые вопросы: а какого, вообще, хера? То есть, чтобы получить от него мнимую ласку и заботу и банально услышать своё имя, нужно едва ли не впасть в истерику и задыхаться от слёз и обиды? Это так получается? От этого стало ещё отвратительнее, ещё паршивее. Это, значит, в очередной раз доказывает, что я ему просто не нужна... если бы он реально любил меня, он заметил бы раньше! — верно подмечала Юлия в голове, — Ни о каком, блин, разговоре, речи идти не может после такого. А я ещё хотела с ним сесть и обсудить. Мне противны эти поглаживания и его руки сейчас! Она, подняв на него своё покрасневшее, опухшее, абсолютно обессиленное и уставшее лицо с пунцово-бледной кожей, вдруг процедила сквозь зубы (однако, с обжигающими вздохами), словно скинув это с языка: — Отвянь от меня, и руки свои убери! Он отскочил, как от кипятка ошпаренный: резко убрал руку, отпрянул лицом и посмотрел ещё более удивлённее. Одновременно с этим будто получая облегчение оттого, что не придётся... трогать? — Что?.. что такое вообще? Её нижняя губа дрожала, свинцовые веки тяжело поднимались и опускались, а слёзы продолжали исступлённо оставлять дорожки. Она нахмурила лоб и он разрезался в складках, а ещё недовольно обнажила свои белоснежные зубы и уставилась на него в ответ. Еле-еле сдерживаясь от истерики, крика и срыва голоса. — Т-ты... — она запиналась, громко сглатывая слюну, — ты правда не понимаешь? Не понимаешь почему? — её тихий голос с хрипотцой безо всякой надежды, такой красивый, но такой надоевший. — Я не понимаю, что с тобой такое? Алексей мучает Юлю всё лето. Его любовь ощущается холоднее, чем погода в самом студёном регионе России. Он не проявляет никаких чувств (если они, у него, конечно ещё остались), сторонится своей жены, не смеётся с ней и даже почти не разговаривает. Не прикасается, не дарит улыбку, банально не может поздороваться. Он является абсолютной противоположностью себя ещё летом 2018! Это немыслимо, чтобы человек так быстро изменился. Это немыслимо, чтобы отношения так быстро рухнули из-за стараний только одного. За год. Всего чёртов год. А может, даже за какое-то тупое лето! А сейчас он просто сидит на стуле перед ней, вертит своё кольцо на пальце и хлопает глазами с абсолютным непониманием происходящего, наклонив голову набок. Он делает вид, будто ничего не происходит. Ни-че-го. Будто всё прекрасно и как прежде. прекрасно-и-как-прежде. Будто нет это холода, этого презрительного взгляда, этого унижающего голоса, этого... его. Этого безжалостного его. — Тебе вообще нужно носить это кольцо? — выдавливает она из себя из самых последних сил, обводя взглядом его большую руку с выделенными венами. — А почему нельзя? Слушай, ты можешь нормально изъясняться? — вновь грубо и сквозь зубы, складывая руки на груди. Будто на её лице нет слёз и печали. Вновь здесь слишком холодно. А это — почти последняя капля перед тем, как сорваться на крик, истерить, бить его кулаками в грудь и спрашивать, в чём же её вина и за что он с ней так. — А я что, ненормально-.. из-... я-... — пытается выдавить Юля, но вместо этого снова утыкается лбом в стол (а раньше могла в его плечо) со вздохом и до крови закусывает свою внутреннюю сторону щеки так, что рот заливается этим металлическим привкусом и омывает им зубы. Сжимает кулаки настолько сильно, что на внутренней стороне ладони остаются рубиновые следы в виде полумесяца от ногтей. Жмурится так, что перед глазами появляются разводы и пурпурные пятна. Напрягает каждую мышцу лица так, что боль вонзается в кожу. Лишь-бы-не-рыдать-как-в-последний-раз. Лишь-бы-не... — Эй, да что такое-то? — он тыкает её пальцем в плечо. Это окончательно набивает оскомину. — Да почему? Почему ты такой, с-су... почему!? А? — она поднимает голову, ванильные локоны нагло накидываются на лицо и та сдувает их, — Я просто не понимаю тебя! Ты хорошо себя чувствуешь вообще!? — А ты? — вкрадчиво спрашивает он, но уже тоже находясь на нервах, — Почему ты истеришь? Ты даже сказать не можешь чё с тобой. — О нет, Лёша, это ты не можешь сказать, что с тобой! — начинает та сиплым, громким голосом, едва ли не срываясь на крик и поднимается из-за стула, смотря на него сверху вниз и нагибаясь, — Вести себя так и делать вид, что ничего не происходит? Для чего? Для чего, блин, для чего?! Ты знаешь, что я плачу постоянно! Ты слышишь мой голос, видишь мои эмоции. Так для чего!? Я сам не знаю для чего. Я сам не знаю, почему мне в целом всё равно на грусть на твоём лице. У меня нет времени разбираться или копаться в этом. Мне, в общем-то, плевать, я слишком занят работой. Какие здесь выводы можно сделать? — Почему..? Почему же ты молчишь, Лёша, почему? — последнее слово она уже выкрикивает, выпрямляется и выходит из-за стола, хватаясь за лицо. — Да потому что ты наезжаешь на меня ни за что! Спокойно нельзя было со мной начать разговор? — в соревнованиях по повышению голоса не отстаёт и он, резко поднимаясь вслед за ней. — С тобой спокойно?! Да я недавно просто легла к тебе на колени, а ты уже взъелся, будто я тебе шины проткнула на машине! — Так может потому что я не хотел, чтобы ты ложилась ко мне на колени, нет? Лучше бы шины проткнула, в самом деле. — А почему? Почему ты стал таким? Почему тебе перестали нравиться мои прикосновения? — Юля тыкнула его пальцем в грудь и он попятился назад на пятках. Даже сейчас... — То есть испорченная машина лучше, чем я рядом, да?! Почему? Наверное потому, что я ничего не чувствую от этих прикосновений, как раньше. Потому, что я не нуждаюсь в этом, как раньше... — шипело подсознание. — Да почему ты вообще на меня наезжаешь? Они ссорились, словно маленькие дети: кричали, едва ли не брызжа слюной, тыкали друг в друга пальцами, едва ли не ломая их. Как всё это глупо и бредово... из этой квартиры никогда не были слышны крики, лишь всегда спокойные и размеренные разговоры в объятиях друг друга. Но сегодня, видимо, всё будет по-другому. И исход другой будет: они не заключат компромисс с поцелуем. Это явно. — А мне нельзя наезжать? Один ты у нас что-то чувствуешь, где-то устаёшь? — Окей, но! Что тебя, блять, не устраивает? Я работаю, приношу деньги, всё нормально. Ты прекрасно ведь знаешь, Юля, что я занят в последнее время. У меня целая кампания, а ты-... — Да у тебя постоянно что-то, какие-то оправдания! — быстро перебивает та, еле-еле выкрикивая это сквозь слёзы так, что ему какое-то время приходится разбирать сказанные слова, — И что, что кампания? Это значит, что нужно переставать уделять время семье? — Я уделяю время семье! Я общаюсь с Дашей и Захаром. — Я теперь больше не твоя семья, да? — Что ты несёшь? — он всплескивает руками и крутит пальцем у виска, — Господи, да не доставай ты меня. Почему я должен приходить уставший с работы и выслушивать твои недовольства? — Ты другой. Ты абсолютно другой, — с большими паузами хрипит она, шмыгая носом и утирая свои слёзы, — ты не тот, кто был со мной почти 20 лет. — Ну да, и что? Что я могу поделать с тем, что... я... — Алексей сдерживается, отводя взгляд, тяжело выдыхая и закатывая глаза, снова скрещивая руки на груди. — Что ты что? Не любишь меня больше, да? Так и скажи, пожалуйста, не мучай нас двоих! Меня не мучай! Если так оно и есть, говори здесь и сейчас. — Да я... Эта фраза не может вырваться. Она не перекатывается на языке, не пробуется на вкус, её невозможно сказать. Это... это слишком громко, слишком не то. Я не знаю, я не могу сказать это. Я могу сказать только то, что прямо сейчас она меня бесит. Да и не только прямо сейчас. — А, что же ты молчишь? Это правда так и есть? — хнычет Юлия, вымаливая завершение этого сюра. — Нет! Господи, нет, да успокойся же ты давить на меня! Ты вообще неспокойная такая блин. Да мне просто не нужны твои прикосновения и объятия, и всё! — Не нужны мои что? Что? — эти лазурно-серые глаза широко распахиваются, ресницы блестят, — Тогда, может, — даже слегка ухмыльнувшись и принимая это за некий сарказм, продолжает она, — может и я не нужна? — Может и не нужна. — сразу же отрезает тот. — Наверное, не нужна. Отрезает, будто какую-то ненужную ленточку с какого-то предмета. Отрезает и выкидывает. Отрезает эти несколько слов, почти вонзая ими нож под сердце. Почти стреляет в неё, почти оставляет с кровотечением на льду, умирающую и не нужную. Почти бросает на пустоши, почти... Почти конец. Без почти. Конец. можетиненужна. наверноененужна. Это неописуемо больно. От этого буквально рвёт, от этого кровоточат дёсна, от этого размывается радужка глаз. Это сжирает, прокусывает насквозь. Иголки под твоими ногтями — менее больно; выстрелы в спину из крупнокалиберного — менее больно; ботинок на груди — менее больно; всё, что существует в мире — менее больно. Что-то резко заныло, начиная от печени и медленно перебираясь вверх. Это даже не привычный и гадкий жар, это что-то более противное: какая-то свистящая пустота, растворяющая абсолютно всё, что есть в тебе, вплоть до бурлящей крови, остановившейся крови: оттого немеют мизинцы на руках, становятся ватными ноги, холодеет каждая частичка тела. В виски что-то резко ударяет, затылок наполняется жаром. А самое главное — твои чувства. Это не просто какая-то апатия, хандра или подавленность. Это буквально животный страх и ужас, отражённый в уже опустошённых глазах; это буквально молния в сантиметре от тебя, когда ещё две минуты назад было ясное солнце; это буквально то состояние, когда... Когда Юлия просто резко садится обратно на стул и сверлит взглядом стол, подпирая голову руками и пытаясь осознать всё происходящее. А Алексей, конечно, замечает всё это. Оттого ему тоже становится понуро и паршиво. Но невозможно сравнивать состояния этих двух! Если он просто пуст, то её уже абсолютно не существует. Одна оболочка. Одни глаза, уже перемещённые на его лицо. — Юля, в самом деле, я... — Навальный даже как-то снизил тембр голоса и забегал взглядом по всей кухне, вырисовывая каждый предмет и задумываясь над происходящем всё глубже и глубже. Навальная продолжала молча сидеть, он продолжал молча стоять и они больше ни разу не столкнулись взглядами, не сделали ни одного вздоха и не издавали ни одного звука в течение, может быть, минуты. А затем она сказала: — Так и что, значит, конец? Всё, да? В ответ тишина. — Я не могу поверить. Почему ты молчал? Ты нашёл себе другую, да? Признайся. Это конец, ты ненавидишь меня? У нас нет шансов, да? Кого ты нашёл? Мы разъезжаемся, я права? — она засыпала его вопросами с ног до головы, повышая постепенно голос и переходя на самый настоящий крик. — Да с чего ты взяла?! Че ты так решаешь-то быстро, че ты давишь-то на меня? Подожди ты, а. — по-прежнему не отстаёт: орёт тоже. — Да где я на тебя давлю, ты в своём уме? — А ты? — А ты? — Ну а ты? — А ты-то? Ты? Понимаешь, да я бы никогда за 20 лет не подумала, что ты когда-то не будешь меня любить! — Да я не говорил такое! — Говорил! — Ты сумасшедшая? Я не говорил! — Ты имел это ввиду. — Ну да, тебе же лучше знать! — Ты. Имел. Это. Ввиду! — ДА, ИМЕЛ! — и самая громкая фраза за ним. — НУ ТОГДА ВСЁ, РАССТАЁМСЯ, РАЗ НЕНУЖНЫЕ ОБА! — а нет, за ней. — Скорее ты ненужная! — Ну да, конечно, блять, я ненужная. И какая же там любовь была, что ты мне вот это спокойно говоришь?! — Не надо было меня выводить, поняла? — Отстань и сваливай отсюда, ясно? Можешь считать, что я выгоняю тебя. — Господи, — он закатил глаза и сделал облегчённый вид, — да лишь бы не слышать твой приторный голос и жить без твоих прикосновений! И без твоей пресловутой поддержки, когда я просто прихожу уставший! Когда ты уже поймёшь, что мне не нужны твои объятия и вот эта, — случайно запнулся, — кх-, тупая поддержка? Ты че, думаешь, что я без этого не справлюсь? Не выживу? — Ничего, живи вообще без меня, я же сказала! Так лучше даже будет, раз голос у меня приторный и поддержка моя не нужна. — Да не только голос. Ты что, этими своими ванильными духами или шампунем всю квартиру обработала?! — А это что, слишком-твоё-дело? — Да пошла ты. — Пошёл ты. — Без тебя будет просто отлично! — Без тебя, поверь, тоже! — М-гм. Вот так и закончился вполне интеллектуальный диалог. Алексей накинул на себя куртку, схватил ключи от квартиры в Марьино, телефон и карточку, молча спустился и через пару минут машины уже не было на парковке. Да, без неё определённо будет просто отлично. Тишина, спокойствие, умиротворение, без всяких лишних действий — просто полнейшая концентрация на работе! — как-то вдохновлённо думал Навальный. А Юлия, всё-таки наконец сорвав голос, выпила стакан воды и оглядывала спальню, в которой оказалась через минуту расфокусированным взглядом. А потом... агрессия, ставшая защитной реакцией — отошла на второй план. Границы между обычным плачем и истерикой размылись и она, свернувшись калачиком, просто дрожала, уже наверняка не имея слёз, и кричала в подушку. Происходящее — ад. И нужен ли им был такой исход? Ей — точно нет. Ему — наверняка да. В голову уже даже не закрадывались мысли о том, что Алексей на самом деле просто утомился на работе. Всё было слишком ясно: он сам кричал, сам говорил, сам утверждал, что ему и без неё хорошо. И без поддержки, и без голоса её хорошо, и без тупого запаха ванили... Ну раз хорошо, то и проживу без него как-нибудь! — думала она, не меняя положение на кровати уже 40 минут. А не слишком ли я громким был? Проживу, точно ли? — думал он, выруливая к району, в котором теперь собирался жить. А может и не проживу без него... Хотя чего это я? Нужно мне всё это? Вся она? Да ну...

***

Юлия так и уснула: обнимая подушку, лёжа калачиком, всхлипывая, вся заплаканная и помятая. Да и Алексей тоже не отставал: уснул в полупустой квартире на диване без подушки или одеяла в верхней одежде. Просто уткнулся носом в кучку пледа и тут же погрузился в сон.