Вернуть

Я всегo лишь хотела, чтоб меня любили. 11 утра. Она только просыпается и дотрагивается охлаждёнными пальцами до влажной подушки. Я что, даже во сне плакала? Паршиво. Паршиво. Паршиво. Всё это паршиво. Паршивое настроение, паршивый вчерашний день, паршивый месяц, паршивое лето, паршивая жизнь?.. 4 пропущенных от Захара, 2 от Даши. Она перезванивает им и они, перебивая друг дружку, начинают рассказывать про вчерашнюю рыбалку, шашлыки и про то, как дед катал их вечером по деревне в машине с громкой музыкой. — И я даже голову из окна высунул! — подытожил сын. — Вау, как классно, — смеётся в ответ Юлия, даже на мгновение отвлекаясь от главной повестки дня — вчерашнего сюра. — Ну ладно, мам, а папа что там делает? Уже на работе? — непринуждённо спрашивает Даша. Он. Снова в голове он. Тут же перед глазами в картинку собирается его образ словно из калейдоскопа, фокусируется, по каждой чёрточке его лица вырисовывается... вспоминаются его слова, его крики, его может-и-не-нужна. можетиненужнаможетиненужнаможетиненужна. наверноененужна.наверноененужна.наверноененужна. То его короткое пожатие плечами, когда он так быстро отрезал эти слова. Воспоминания, похожие на отвратительный, заплесневелый сыр в поздно доставленной пицце — такие же горячие, такие же горькие, такие же тянучие, продолговатые, тонкие... до ужаса невкусные, мерзкие, переоценённые. Хочется вытянуть их из себя, но чем больше тянешь — тем длиннее они становятся. — Да, — быстро ответила Юлия с самой фальшивой улыбкой на свете, — ну я сейчас уже просыпаться буду, созвонимся на обеде? — На обеде мы с дедом поедем к лошадям... давай вечером! — Ну давайте вечером. Всё, люблю, целую. — И мы тебя! Ну вот, всё хорошо — детям нужна. И маме нужна (она позвонила пятью минутами позже), и подругам нужна (они уже написали СМСки), и всем-всем нужна. Кроме одного его. Как же это страшно, погано, обидно, печально. Не хватает вообще никаких слов для описания этого чувства. Ю. Навальная умывает лицо в ванной и поднимает взгляд на зеркало. Оттуда на неё смотрит помятая женщина со впадинами под глазами, тяжёлыми веками, стекольными зрачками, потухшей и выцветшей радужкой, появившимися за этот период новыми морщинами, бледно-желтой болезненной кожей, багряными, дрожащими губами. Ещё пару тяжёлых вздохов и морганий и можно снова рыдать, уткнувшись в свои колени на холодном кафеле в ванной. Но нужно держать себя в руках. Слишком много стресса и слёз. Нужно быть прагматиком, подумать хотя бы немножко рационально и... решить, что делать дальше. Как справляться с дальнешей болью и снова этим вставшем поперёк комом в горле!? Когда же он распутается? Как глушить в себе чувство обиды и страха? Как притуплять уже доставшую тоску? Ан-нет, с утра пораньше не выходит: какой-то узел перетянуло в теле, и он связал все внутрености до диких спазмов. В пустоте почти безболезненно защекотало, по тонкой коже разлились мурашки. Ещё пару волос будто в тот же миг поседели. Навязчивые мысли! Юлия случайно выстроила от начала до конца их диалог, вспомнила его холодные поглаживания по спине и там как-то неприятно пролился жар. От этого невозможно было сдерживать слёзы... Но впереди целый день, за который нужно было привести себя в порядок: от внешнего вида, до, конечно, головы.

***

— Лёха, — ему на плечо упала чья-то рука, — не хош по пивку после эфира в баре? — это был голос Волкова. — А кто ещё будет? — без особых забот спрашивал Алексей своим спокойнейшим, размеренным тоном, копаясь в телефоне. — Ну, как кто... Я, Жданов, Шаведдинов, Ярмыш, возможно ты, Соболь, Певчих, э-м... Милов, если успеет, потом Албуров... — Основным составом значит? — лениво протянул тот, как бы выражая не особое желание присоединяться. — Ну да! Мы ж вкалываем, как не в себя. Вот, нужно отметить окончание работы и подумать, что делать дальше — после УГ. Или если не оправдаем надежд людей. — Ну, в целом ты прав. Но про надежды лучше не зарекайся, — и он слегка посмеялся, — ладненько, приду, куда денусь... Эфир в 10 кончится, во сколько значит в баре? — Вообще, прям сразу же. — Нормально будет утром после бодуна? — Я пить не собираюсь особо. — Тогда зачем в бар? Можно же тут посидеть. — Ну можно и сюда алкоголь заказать, я особо не обговаривал... — О, господи, — Алексей потёр переносицу, сдавленно смеясь, — ладно, в бар пойдём, конечно, вернусь ночью и завтра встану заебанный, но ничего. — Да ты всегда такой... ой, кстати! — спохватился Леонид, нахмурившись, — А твоя Юлька-то не будет против? Ну, просто-... — Моя Юлька? — он выделил эти слова на языке, — Н-нет, нет, — рассеяно продолжил, не зная, стоит ли говорить о /расставании/, — не будет. — А может ты её позовёшь с нами? Жданов-то точно будет с женой, я тоже собирался свою позвать, но она щас на даче, и-... — Нет, — грубо отозвался в ответ, импульсивно отшагнув и сев за компьютер, — она не сможет прийти. Ладно, давай, я поработаю лучше. Волков дёрнул плечами и повёл бровью: так не похоже на Навального. Он на любой движ звал свою жену, обоснывая это тем, что "без неё ведь везде скучно", а теперь... но, в целом, не так важно, сегодня работа сложная, так что нет времени на такие мелочи. На лбу просочился холодный пот, жевалки зашевелились, руки крепко сжимали мышку. Зачем он блин начал разговор про неё? Зря напомнил... к чему это вообще было? "С нами" вот это вот. Я что, без неё не могу отдохнуть? Мне ещё к ней ехать и забирать вещи, достаточно встреч. Но времени на вещи катастрофически не хватало. Стрелка на часах близилась к 18:00, все в офисе засуетились ещё больше, но, в целом... в этой суматохе вполне можно прошмыгнуть сквозь толпу людей и забрать всё, что ему нужно. Он спускался по лифту в бизнес-центре, залипая в телефон и переместил взгляд на рядом стоящую парочку лет 25-и: они, сжимая руки друг друга, громко смеялись и стояли напротив лиц, моментами потираясь носами. — Ты такой клёвый. — Возле тебя. Я же люблю тебя, — он сверкал улыбкой. И глазами сверкает. И её тоже сверкают. — подмечал Алексей в уме, пытаясь не смущать их своими гляделками. — И я тебя. Как хорошо, что мы снова вместе. — Ой, мне кажется, — парень лишь тогда заметил стоящего в лифту Навального, — мы немного мешаем. Она зажмурилась с широкой улыбкой и стала потираться лбом о его плечо, а он сжал её талию. Такие счастливые и молодые, блин. Я их даже спугнул. Мы с Юлей такие же стеснительные. Были. То есть нет. Нет. Нетнетнет. Глупая привычка длиною в 20 лет замечая парочки вспоминать супругу. Тупейшая. Бессмысленная. Он делает это постоянно: по 10 раз на дню. Видит обжимающихся на лавочке в центре Москвы или целующихся в соседней машине в пробке — сразу же в голове всплывают похожие моменты с Юлей. Мемы в интернете про любовь — и мозг уже отыскал подобную ситуацию и диалог, бывалые между ними. Кто-то в компании начинает рассказывать забавную историю про их совместную жизнь с партнёром — и такое найдётся у Навальных. Конечно, 20 лет вместе прожили, почему не нашлось бы... ну, почти что 20. Сердце не защемила никакая тоска. Сердце было полупустое. Сейчас ему плевать. Всё нормально, ничего сенсационного, он лишь сделал то, что хотел на протяжении последнего месяца — просто ушёл. Абстрагировался, остался один, наконец лишился её глупых шуток и смеха, тёплых прикосновений, бессмысленного поиска взгляда, приторного запаха, и вообще много чего. И слава богу. Я не ощущаю её нужность рядом с собой, а значит мучать нас двоих не стоит. Не ощущает он нужность. Её нужность. И всё тут. Солнце, между тем, пекло. На лазуритовом небе не было сахарной ваты, оно оставалось полностью чистым с самого утра. Такая погода раздражала в середине августа. Но её очень любили дети и Юля. Ну, дети особенно. Они созванивались с утра и досадно сообщили, что у них ветер и даже был подалёку ливень, но к лошадям всё равно поедут. Надеюсь, у них хоть не полило... Только подходя к квартире он осознал, что ещё не позвонил ей и не предупредил. Так что он разблокировал телефон, заглянул в контакты и ещё пару мгновений всматривался в номер, записанный как "Юля <3". Палец собирался его переименовать в обычное "Юля", но соскользнул лишь на звонок. Всё же, это как-то инфантильно и по-детски — зачем переименовывать? Мысли аж немного запутались в клубок. Пришлось отвлекаться от мнимых сомнений "переименования" на сверлящие уши гудки, а затем и на её сиплый голос. Надоевший, вообще-то. Но сейчас абсолютно безразличный. — Привет? — слышались вопросительные нотки. А ещё он узнает этот тембр, ритм, тон из тысячи — это после истерики. Это её вялость, её подавленность, её страх, тревога и отчаяние. В этом голосе. Прямо сейчас. — Привет, я просто хотел сказать, что мне нужно-... Чёрт возьми, да он слышал, как ёкнуло её сердце! — Забрать свои вещи. И как остановилось на секунду. Тоже слышал. — А. Правда? Хорошо, приходи, я дома. — Да, я подхожу, позвоню в домофон, а то ключи-... — Да, я поняла, — и сбросила. Алексей ещё пару секунд пялился на дисплей телефона, а затем слегка потряс головой и пошёл дальше. Только набирая номер квартиры почувствовал боль во лбу и понял, что хмурился всё это время. Но расслабить брови и не сводить их каждую минуту к переносице тоже не получалось.

***

Плевать ли сейчас? Ну, как сказать. Мозг, видимо, максимально старается защищать её от стресса так, что Юлия даже старается не сверлить взглядом Лёшу, ищущего свои вещи. Но не отгораживает её полностью от потрясения, эмоций и чувств, которые переполняют с ног до головы. До дрожи в конечностях, до ощущения сломанных рёбер. Пытаться отвлечься на книжку с невозмутимым лицом — самый бредовый бред на свете. Он ведь прекрасно понимает, что она сейчас чувствует. За 20 лет он выучил всю её мимику — от корней волос до кончика подбородка, от мочки до мочки её маленьких ушей. И тут вот она вся содрогается — каждый напряжённый мускул сдаёт. Ухмылка длиною в полсекунды как признак её почти нервного смеха, барабанящие по книжному переплёту пальцы, ходящие ходуном брови, поджимающиеся губы... Хотя, к чему это аналазировать? Ему, в общем-то, плевать. Сам же говорил. Стоя на пороге с сумкой, он как-то впился в неё взглядом, как бы изучая "в последний раз". Он не жалел совсем, сердце не сжималось вовсе, ничего кроме безразличия не было. Он хотел попрощаться, ещё не зная, что об этих словах он будет скоро рыдать. — Ну, всё, пока. — Да, до встречи, — ответила она дрожащим голосом, медленно кивнув. — Встреч не будет. Просто пока, — он делал это назло. Говорил так, вытягивал каждый слог, слишком уверенный в себе игрался этим языком, бросался глупенькими фразами. Наблюдал за ней, хмыкнул, пожал плечами и развернулся, не получив ничего в ответ. А дверь за ним закрылась, на лице вырисовывалась какая-то довольная улыбка. И о ней он будет жалеть, дайте ему только время и расстояние от неё... только дайте. И ей дайте это — оно исцелит. Если сейчас она уже тихонько плачет, впившись покусанной губой в губу и уперевшись лбом в дверь, то, может, позже станет лучше? Но сейчас её снова разрывает. Всё снова болит. Внутри и снаружи. Особенно внутри.