Вернуть

Отпусти меня, пожалуйста, печаль. Играющийся во всех персиковых оттенках закат, распростёртый на весь запад. Тихий шум реки и солнечные блики на воде. Невысокий утёс с резким обрывом, снизу которого уже распустились цветы. Прозрачные пальцы тёплого ветра, играющиеся с растрёпанными волосами. Чистейший и свободный воздух. Её запах рядом. Её локоны и щека на его плече. Тихий смех над его шутками. — Юль, — Алексей осторожно провёл рукой по её спине, рассматривая с утёса всю красоту природы, — мне так хорошо с тобой тут. Лучший отдых на свете, честное слово. — И мне с тобой, — Навальная потянулась слегка вверх, чтобы оставить след своих вишнёвых губ на его щеке, — а ещё твоя мама классно готовит. — Эти ягодные пироги — её конёк. Тебе так понравились с вишней? — рассмеялся он в ответ, даже слегка краснея от таких робких поцелуев. — Безумно. — Ну, у нас тут ещё много времени, успеешь насытиться ими по горло... мне вот папин шашлык нравится. — А мы на него не опоздаем, кстати? — Да не должны, — протянул он, пожимая плечами, — во всяком случае нам оставят. — Ну-ну. Они в унисон захохотали. Чувство счастья переполняло сердца. Пальцы осторожно переплелись, взгляды в очередной раз пересеклись. И Алексей опустился к её лицу, оставив между ними расстояние в сантиметр, вдыхая потрясающий запах ванили, в этот раз перемешанный с ягодами. Боже, а её взгляд... такой настороженный, любопытный, влюблённый. Он хотел ещё немножко подразнить её, но сам не удержался и тут же стал целовать, в миллиардный раз пробуя на вкус её потрясающие губы, впиваясь в них и упиваясь ими. А по всему телу прошло волной самое приятное, горячее чувство.

***

Оно наполнило грудь, дошло до горла и заставило задыхаться. Задыхаться так, что пришлось резко открыть глаза, импульсивно подняться на локти и начать жадно глотать ртом воздух. А вокруг — кромешная темнота. От былого яркого заката и улыбки на её лице ничего не осталось. Всё растворилось. Лишь всё та же пустая комната в Марьино. За окном ещё даже не светает. Алексей включает дисплей, щурясь от яркости. 2:07. Это... это был сон. — Сука! — непроизвольно выкрикнул он, тут же выдохнув и ударив себя ладонью по лбу. Да за что вообще?.. На языке стоит горечь, очень хочется пить. По всем внутренностям проползает странное, пустое и мерзкое ощущение. Просто не может быть. Не может быть то, что это был сон. Не может быть то, что он безумно хочет возвратиться в него. Эта мысль заставляет расщипляться на атомы. Уже стоя на кухне на ватных ногах и наливая себе воду, А. Навальный вдруг осознаёт: этот сон не был простым плодом воображения, это было воспоминание. Наверное, самое счастливое воспоминание этого года — майский выходные у родителей. Тогда, когда они вели себя как дети, постоянно бегая к этому утёсу: вечерами, ночами, утрами и наблюдая за выгорающими закатами, разбросанными звёздами, сонными рассветами. Тогда, когда они вечно целовались там, не в силах насытиться этим. Тогда, когда не существовало ничего, кроме двух влюблённых, утопающих друг в друге. Он поднёс ко рту стакан. А хотелось бы её губы. Серьёзно, очень бы хотелось. С кружащейся головой Алексей дошёл назад до кровати и сел на неё, обхавтив голову руками. Сна больше не было. И не будет. Ничего больше не было. Только очередная пустота. Для чего мне приснилось это? Господи, я просто так хочу увидеть её... Он зашёл в Инстаграм, смахивая холодные капли пота со лба и открыл Директ. Была в сети 3 часа назад. Значит, спит... боже, блин, спит... наверное, ещё так мило спит, как обычно свернувшись калачиком. Боже, хоть бы правда спала, а не плакала, — хаотично проносилось в мыслях. Он не знал о чём думать. Было страшно, тревожно, непонятно. Снова её фотографии. Уже второй раз. Всматривается в них, осторожно ложась на подушку и утопая в этих потрясающих глазах. Лёгким катастрофически не хватает воздуха, сердце пропускает удары — ещё вот-вот и можно умереть. Не зная даже от чего, — от беспощадного чувства собственной вины и какой-то ненависти к себе, или от любви? А может, от всего сразу. Он чувствует, как тоска наполняет каждую его вену. Каждый его сосуд. Каждую клеточку. Каждый атом. Каждую пустоту меж атомов. Его всего. Зачем я это делаю? Я скучаю... я просто хочу-я... я просто хочу снова её губы. И руки её, блин. И её саму. Хотя бы просто глаза. И я не понимаю почему. Он провёл ладонями по своему лицу, тяжело вздыхая. Паршивее состояния ещё не было никогда. То, когда ты запутался и сам не понимаешь, чего хочешь от жизни. Зачем я вообще тогда с ней порвал? Почему мне не жилось спокойно? Для чего весь этот цирк был? Зачем я заставил её страдать, а теперь страдаю сам? Вспомнив то, что говорил каждому, он вздрогнул. "Она меня стала бесить". Какой, блин, бесить? Я же просто хочу обнять её. Ненавижу то, что я сделал. Я не мог просто ценить? И просто любить? Разум не успел даже немного разгрузиться после длительной и упорной работы, как вдруг его начали заполнять тысячи вопросов. Такое чувство, когда ты занимаешься саморазрушением, втаптывая себя в грязь собственной ненавистью из-за твоей же идиотской ошибки. Я так хочу написать ей. Увидеть её. Хотя бы убедиться в том, что она не плачет сейчас... а вдруг я ей тоже снился!? Хоть бы да. Алексей прекрасно осознавал, что это ничего не даст. Что это причинит ей только большую боль. И всё же, а если я напишу ей? — но страх брал своё. Да и к тому же, — он слишком хорошо знал Юлю и понимал, что если сейчас написать ей даже с самыми красивыми извинениями на свете — она просто пошлёт куда подальше. И ещё очень долго будет игнорировать. Она слишком хорошо знает себе цену, чтобы вот так просто падать в его объятия обратно, не проучив. Но так хочется просто "привет, как ты?" чтобы получить в ответ хоть что-то. Хоть два слова. Хоть 8 букв. Хоть просьба пойти в какое-нибудь путешествие. Но чтобы они были написаны её пальцами, проверены её глазами. Просто хоть что-то связанное с ней сейчас. Следующий час А. Навальный то и дело смотрел её фотографии в Инсте, восхищаясь и думал о том, какой предлог придумать для очередного пересечения или диалога с ней. Было уже 3:34 как он понял, что долистал до конца её аккаунта и как почувствовал боль в скулах от такой длительной улыбки. Как же всё это быстро, импульсивно, неизвестно, непонятно... Почему всё сложилось именно так? почемупочемупочему. Сейчас есть несколько вариантов — продолжать тщетно самовнушать себе, что думать о ней уже который день каждую минуту — это нормально после разрыва; попробовать попросить прощения; забыть о ней. Конечно, Алексею было известно, что третий вариант не рассматривается вообще. В первый вариант сейчас, рассматривая эту её улыбку на фотографии, не хотелось верить вообще. Почему-то красота её так пленила и завораживала, что смотря на эти знакомые губы, не существовало ничего. И не было никаких больше мыслей о расставании, о разрыве, о нелюбви, о раздражительности. И не раздражала она меня никогда. Это просто был самый отвратительный период, который прошел сразу же, как только я потерял её. Потерял. Её. Слова отозвались глухим ударом в голове и звоном в ушах. А ещё выступившими слезами на глазах, немым нёбом и неприятным ощущением в носу. Так не хотелось плакать, так не хотелось впадать в истерику. Но внутри она уже была. Оттанцовывала на стекле, на углях. И физически её не удерживало уже практически ничего. Ведь вот лицо твоей жены — перед тобой. Только через экран. И прижать к себе не можешь, и даже дотронуться нельзя. И нельзя сделать так, чтобы она взглянула на тебя. Ничего нельзя, кроме немого просмотра. Вы когда-нибудь видели почти двухметрового мужика, сидящего на кровати в четыре утра и укутанного в одеяло с телефоном в безумно дрожащей руке, слезами на глазах и хлюпающим носом? А вы представьте. А ещё лучше — представьте его состояние. Тошнотворно ужасное, слабое, с онемением конечностей и безумным страхом. Ощущение, что он забирает всю боль Юли себе. Но и в ней она не угасает. Только лишь множится.

***

К полудню стало понятно — день выдаётся супер-пасмурным, грустным и дождливым. Да и на душе было точно также досадно и понуро. Перед глазами пелена, тяжёлые тучи, качающиеся ветви сереющих деревьев. Так ещё без всякого сна нужно ехать на работу. Печаль не отпускала из своих объятий. В офисе все ходили злыми и хмурыми. — Че там у нас сегодня? — со вздохом плюхаясь на своё кресло, спросил Навальный, поднимая глаза на Жданова. — Расследование, — как-то весело ответил Иван. Он был единственным, кто светился сегодня от счастья. — Нет никакого настроения снимать. — Да? А че все грустные-то такие? — А ты-то чё весёлый? — спросила Певчих. — А я сегодня с женой в ресторан. Никакие дожди не помешают. Мария хмыкнула и никто даже не отвлёкся от своих рутинных дел. Один Алексей ревниво-завистливо поднял глаза и стал сверлить лицо Жданова. С женой? Он хвастаться собрался или что? — Ты че, Лёх? — он заметил это и перевёл взгляд на коллегу. — Ничего, — хмыкнул тот в ответ. — Ты расследование будешь записывать, нет? — Теперь точно нет, — отрезал и импульсивно поднялся из-за стула. — Э-м... э..- че случилось? — Я просто встал за бумагами. Но трудно было заметить, что голос Алексея изменился. И это выглядело супер по-детски, как-будто они не поделили машинку. Даже сам Навальный не до конца понимал, что вызвало такую реакцию. Счастье Жданова, которое он не может прочувствовать потому, что у него нет возможности вот так просто взять и позвать жену в ресторан, что ли? А ведь правда... не могу. Раньше вот так мог вспомнить про ресторан и про Юлю — взять и набрать. Сказать, мол, будь готова к 9. Классно провести с ней время, посмеяться, поужинать... а теперь я так не могу. Потому что у меня нет её. У меня нет её. Нет её. И всё тут. Она-то есть. У меня нет. — Ты че блин завис? — его пихнул в плечо Албуров, пробираясь к тумбочке с папками. — А? — Алексей развернулся, огляделся и понял, что всё это время сидел на корточках над тумбочкой и смотрел сквозь. — Че завис говорю? Дай забрать документы! Он в ответ молча встал, зачем-то оттряхнул колени и прошёл к креслу. — Ты за бумагами ходил, — окликнул его Иван. — Знаю. Албуров не дал забрать. — А мне кажется, что ты две минуты просто висел над тумбочкой, разве нет? Как же сейчас заёбывали все люди. Как-будто на зло ему, специально — раздражали, ели взглядом, что-то говорили. Не хотелось видеть ничьи лица, ничьи глаза, ничьи губы. Кроме... Кроме её лица, её глаз и её губ. Она бы сейчас по-доброму смотрела, по-доброму говорила. Не так, как они. По-другому. Потому что она — другая, она лучше. А все остальные по сравнению с ней — пустота. Ничтожества. Пылинки. И все речи их раздражают, и все эти подколы, фразочки, все эти... все они. Из крайности в крайность, — с протяжным вздохом подумал А. Навальный, — как ребёнок. Но я правда не хочу. Не хочу видеть их или слышать. Или находиться с ними в одном помещении. Хочу только с ней. Как же было всё ужасно. Как же всё удручало. Хотелось резко подняться, схватить телефон, убежать, сесть в машину, подъехать к ней, постучать в дверь, зайти и поцеловать, обнять, долго-долго смотреть, любоваться, вдыхать запах... Нет-нет-нет. Боже! О чём я думаю!? Почему она в каждой мысли? Нужно работать... нужно же... нужно работать. Я придурок. Когда я так сильно влюбился? Больше 20-и лет назад, — отвечал он сам себе. Сердце почему-то посетила тревога. Пульс сильно забил, в горле что-то давило. Ещё и раздражал каждый вздох, звук, шорох, шёпот. — Лёха, срочно, дай позвонить жене, — к нему подошёл Волков, — прям срочно-срочно, мой сел. НУ ПОЧЕМУ!? — раздалось эхом в голове, — Почему из всех 30-и человек в офисе ты подошёл именно ко мне и попросил именно у меня!? Но вместо того, чтобы начать что-то предъявлять (это звучало бы странно), он просто взял телефон, вздохнув сквозь зубы, разблокировал и отдал ему. На лице Леонида засверкала таинственная улыбка, но он лишь молча набрал. — Привет, мы не договорили. Я хотел сказать, что-... — начал он и отошёл куда-то далеко. Навальный взглянул на него через плечо и продолжил набирать какой-то текст. Через пару минут коллега подошёл назад и стал загадочно пялиться на лицо Алексея. — Что? — отрезал тот. — А что у тебя на обоях? — с улыбкой и хитрым прищуром поинтересовался Волков. Сердце упало в пятки. Кровь остановилась. Твою-ю-ю ма-ать... — Че молчишь, а, Лёх? Что на обоях? — А че у него на обоях? — спросила проходящая мимо Ярмыш, дожёвывая шоколадку и заглядывая во включенный в руках Волкова телефон, — У-у-у-у! Остальные в офисе тоже как-то странно покосились, и, можно поклясться, следующая фраза — и они точно подбегут. — Ничего такого. Убрать забыл, — грубо ответил Алексей и выхватил телефон. — Да ну? Ты пару дней назад мне давал его, чтобы я поставил на зарядку, и там не было таких обоев. Там было что-то другое. — Та-а-ак! — продолжала протягивать рядом Кира. Достали. Достали. Достали. Как же все достали. Сейчас не стыдно было показаться маленьким мальчиком. Хотелось топнуть ножкой и убежать. Снова. Но стоило сдерживаться, вдохнуть воздух и кивнуть. — Я не думаю, что это супер-важно. Давайте работать, а? Ну серьёзно! — Ага! — похлопал его по плечу коллега и прошёл дальше, — Хорошо, но я буду иметь ввиду. — Это что, твоё дело? — он неожиданно для себя ударил ладонями по столу. Так, что все повернулись, а его щёки залились краской. — Да не кипишуй ты! Ты просто смешной такими моментами. Я давно догадывался. — О чем же ты, — начал громко, но потом стал цедить сквозь зубы, закатив глаза,— ну о чем же ты мог догадываться? Дальше без меня. Что-что? Стоило сдерживаться? Уже нет. Алексей резко поднялся и пошёл к двери. Прям как и хотел. — Э-э, ты куда?! — Домой. Завтра в 10 буду тут. — А по какому, собстна, поводу? — не унимался Леонид. — Да хуево мне, температура. И дверь громко захлопнулась. Так, что едва ли не слетела с петель. И все захлопали глазами в полнейшем недоумении. — Что ты увидел у него в телефоне? — Что там было? Весь офис набросился с расспросами на учинившего этот сюр. — Лёня, говори, че он ушел-то, псих что ли? — Там просто была фотка его жены. — Фотка Юли!? — Ты не шутишь? — Абсолютно нет, — пожал плечами он в ответ, — я серьёзно. Из Инсты. Недавняя. Я в шоке, если честно. Раньше была другая... — Ну так они же расстались! — И я о том! Какого вообще хера?

***

Алексей совсем забыл, что сегодня, в 7 утра, пролистывая Инстаграм Юлии уже, наверное, в десятый или одиннадцатый раз (сбился со счёту), он решил поставить одну из её самых клёвых фотографий себе на обои. Просто чтобы сердце каждый раз таяло при включении телефона, конечности пробивала приятная дрожь, а тело наливалось чем-то горящим. Но сейчас было абсолютно плевать на тех, в офисе. Было плевать даже на самого себя и на этот горький, мерзкий осадок на душе. Сейчас почему-то единственной целью было подъехать к их дому — он находился недалеко. И зачем-то посмотреть на подъезд, на окна. Хотя до них все-равно не дотянешься — 12-ый этаж это слишком высоко. Но сейчас было ощущение, что он может. Что он готов верёвку протягивать, по стенам карабкаться или крылья сшивать, лишь бы заглянуть в него. Когда же я так изменился, — барабаня пальцами по рулю, думал он в двадцати метрах от подъезда и не решаясь проехать ближе — вдруг увидит машину в окно. И стоял так пять минут со включённым двигателем, как-то растерянно озираясь по сторонам. На телефон пришло сообщение. Дисплей загорелся. Дыхание замерло.