Kiss me in the dark

Привычка заключается совсем не в прикосновениях к любви всей его жизни. Чимин просто привык видеть его на кухне: в домашнем фартуке на растянутой футболке, а такая она из-за Чимина. Пиздил её под предлогом, что «первая попавшаяся», а потом и коленки появлялись под ней, растягивая тем самым. В тапочках, которые по ночам шархают по полу, издавая неприятный и даже страшный звук. Когда Чимин впервые увидел его в них на босую ногу, подумал, что начал встречаться не с тем. Ноги же потеют и мёрзнут.. Хотя, это ещё одна причина пиздить майку Чонгука. И на этот раз он не сможет отрицать тот факт, что ноги не мёрзнут. С резинкой на волосах, из-под которой под возгласы «Сосите!» сбежали волоски. Можно считать привычкой то, что заправляет чужие волосы тому за ухо? А обязательным дополнением к ней –поцелуй. Хотя, прикосновения тоже считает привычкой. Руки сами тянутся. Даже когда парень наблюдает другого в нескольких ярдах от себя, в другом, может, конце их общей квартирки. Руки ведут к нему, будто под гипнозом, желая остановиться на талии. А щёки жаждят прикоснуться к спине, чувствуя под собой движения лопаток и позвоночника, как только парень реагирует на объятия. Парень этот, основатель большинства привычек Чимина, обычный офисный планктон, постепенно идущий на повышение. С тёмной неприметной из-за рабочих столиков макушкой. С галстуком и костюмом, который Пак вылизывает чуть ли не до блеска, чтобы полюбоваться на своего Гука перед уходом на работу. А тому лично нравится наблюдать за сонным ещё Чимином: с опухшими веками и взлохмаченными волосами. С раскрытыми губками, по которым проходится частое дыхание, потому что нос заложило. С вбок наклонённой головой, что значит, что у него снова она болит. И, конечно же, из-за этого с пластинкой таблеток в руках. Да и проснулся намного позже положенного. Чонгук привык выключать за него его же будильник, на рингтоне которого стоит мычание из песни. Чимин, когда просыпается, мычит, будто он малышня, и его в сад будят; его мычание заглушает рингтон будильника. А потом ещё одно мычание появляется – Чонгука, недовольное. Потому что ему надоедает повторяющийся кусок из песни. Плохой сон Чимина – это уже не проблема, это ещё одна привычка. И на этот раз вредная. Каждое утро Чонгук один и тот же. С выпрямленными плойкой волосами тёмного цвета, карими глазами, казалось бы, обычными, но Чимин на них запал. Повидал среди множества таких же, но упал именно в них. Запал и на родинки, выцеловывающие каждый раз, только шанс подвернётся. Линия челюсти, на которую не запал, а за которую отдал свои свежевыстиранные трусы. Плечи, больше собственных в несколько раз, зато от солнца можно прикрыться. Пак доволен. Руки накачанные, но не перекачанные. Чимин всё ещё любитель бледных тощих пассивчиков и желает, чтоб его актив был таким же, но Чон выглядит даже лучше. Не думал, что полюбит мускулистые тела, местами хвастающиеся татуировками. Небольшими, но Пак считает, что скоро это перерастёт в зависимость. С кольцами на пальцах, подчёркивающих их же «стройность». Выглядят лучше бикини-моделей что ли. – Твои пальцы такие длинные, повезло тебе, – в какую-то из первый встреч сказал Чимин, прикрывая будто улыбку, как большинство девушек, а на самом деле румянец. – Скорее тебе, – поправляет Чонгук, добавляя новый пункт в список того, во что влюбился Чимин. Список большой. Самое заметное и постоянное: улыбка, так схожая на кроличью. Так схожа на детскую и так влияет на Чимина. Как зараза, передаётся и заставляет лыбиться, как тупого. Такой простой Чонгук. Но такой софтовый и милый с кухонными перчатками на руках – по-настоящему беззащитный в них. В той самой растянутой Чимином майке, с воспоминаниями, где Пак жалуется, что замёрз, а на улице весна. Так привычно, и Чимину нравится эта повседневность. Так успокаивает и так хорошо действует на его организм. Пытается обернуться, будто удостовериться, что его обнимает точно его красная – цвет уже более мутный – макушка. В руках держит противень и отталкивает от себя Чимина, чтоб тот не обжёгся. Чимин и не помнит, чтоб тот когда-нибудь готовил в духовке. Обычно что-то жарит, варит. Чимин не силён в готовке, поэтому каждый раз, как тот готовит, и это не похоже на бутерброды и рамён, говорит, что тот химичит. Чонгук громко вздыхает, а Чимин чувствует запах горелого и видит мысленные опустившиеся и расстроенные кроличьи ушки да хвостик. Подходит обратно и поворачивает к себе парня. Кроличья улыбка не появится после такого уж точно. И глаза полюбившиеся ему погрустнели. – Подумаешь, в другой раз получится, – подходит на маленький шажок ближе и смотрит снизу-вверх на расстроенное личико. Прилипает руками, гладя по спине и прижимая к себе. Поднимает руку к щеке и проводит по ней большим пальцем, обращая на себя внимание расстроенной булочки. Водит пальцем по скуле, а после подушечка перемещается на поверхность губы, завороженно глядя на неё. Чонгук уже не заинтересован в следующей разе, только лишь в поцелуе, к которому ведёт Чимин. Наклоняется и вовлекает парня в него. Снимает с себя перчатки и руку кладёт на талию, прижимая к себе. Другая ведёт от затылка к макушке. Волосы застревают между пальцев, а оба застревают в поцелуе, и ни один не хочет отстраняться. Чон не использует язык, заинтересован лишь в губах. Своими сминает розовые и пухлые, так впивающиеся в собственные. В первую встречу будто интересами мысленно поменялись. Один намекнул на заинтересованность в губах, а другой – в улыбке. Они такие простые, и Чимину это так нравится. Ощущать чужие губы на своих для него так привычно, повседневно. Приходит и без повода и намёка от Чимина целует. Как и сейчас, прикусывает губки, зачастую нижнюю. Иногда проходит языком по ряду зубов, первоначально намереваясь на сами губы. А язык красноволосого всё ещё на месте, не желает превращать этот успокаивающий поцелуй во что-то пошлое. Но жаль, что обнимает не так же, как ночью. Во время заточения множества людей в сонном царстве, Чонгук лишь за руку держит, но и то отпускает, когда потеет. Быстро засыпает и неосознанно отворачивается от Чимина. Нет, Пак не просто хочет телесный контакт. Нет такого, что ему якобы «холодно» без Чонгука ночью. Ему страшно. Слышит громкое дыхание Чонгука, отвернувшегося в другую сторону, и понимает, что тот уже заснул. Что тот, ничего не заметит. Не заметит, как Чимина украдёт самый страшный, со светящимися из темноты глазами, с длинными когтями, которыми проходится по обоям и стучит по деревянной мебели. Да и упитанного, что пол трещит. – Это сквозняк, – уверяет Чонгук. – Это монстр, и он хочет съесть мои глаза! – в тот момент парню или показалось, или на глазах Чимина были слёзы. Тень в углу подозрительно смотрит на Чимина, будто ждёт, пока тот моргнёт, чтоб в миг оказаться перед лицом. Луна светит в окно, на балкон точнее, нахально игнорируя кусок с угрожающей тенью. И Чимин думает, сможет ли своим неморгающим взглядом задержать её, пока лунные лучи не попадут в ту местность. В такие ночи спокойнее. Не каждый день ситуация подмастит. Но каждый день проблемы со сном. Достаёт из-под подушки телефон, натренировав пальцы включать фонарик без вмешательства глаз. Пытается не светить им на спящего, но как раз-таки на тень, которая тут же пропадает. Чимин, вооружённый фонариком, ощущает себя более уверенно. Осматривает комнату и пытается запомнить всё, чтоб потом не накручивать себя. А потом в голову приходит самый действенный способ. Снотворное. А вот это уже привычка организма Чимина. Бредёт на кухню, ближе к стене, и оглядывается, как параноик. Фонариком светит в соседние комнаты и заодно закрывает двери туда. Идёт на кухню и, встав как-то боком, будучи повёрнутым лицом к дверному проёму, достаёт коробку с таблетками. Руки роются там, пытаясь найти баночку. Находят, достают одну и перемещаются на фильтр, чтоб налить воды. – Чимин, – тянет кто-то возле. Пак роняет таблетку и заодно кружку. Падает на пол и разбивается, разливается вода и мочит ноги Чимина. Парень хватается за сердце, ощущая силу сердцебиения. Будто оно бьётся не из-за своей обязанности, а от страха, пытаясь вырваться из грудины. Это просто Чонгук. – Пожалуйста, хватит, а то снова будешь зависим от них, – морщится от яркого света кухонной лампы. – Я.. не мог заснуть. Я просто выпил крепкого чая, всё хорошо, – тараторит, опешив от резкого появления. – Просто иди спать, я приберусь тут и приду, – просит Чон, потирая глаза. – Извини, что разбудил. Пак виновато смотрит, но Чонгук слишком сонный, чтоб увидеть хоть половину комнаты своими еле-еле раскрытыми веками. – Я уже привык. Иди в кровать, Чимини. Тот перешагивает через стекло, опираясь на чужую руку. Чонгук отдаёт свои тапки и проводит до дверного проёма. Чимин вспоминает о телефоне, оставленном на кухне, но возвращаться не хочет. Направляется в комнату, останавливаясь прямо перед дверным проёмом и не решаясь пройти вглубь. Свет дальше не поступает, и тени снова обволакивают все углы. Боковым зрением снова пытается разглядеть это «что-то». Мозг будто специально пытается напугать Чимина, фантазируя и обычные тени перестраивая в новые эволюции монстров. Слышит, как на кухне пыхтит Чонгук, и чувствует вину за то, что такой проблемный. Решается хоть сейчас проблем не доставлять. Заглядывает в комнату и, постоянно оглядываясь по сторонам, идёт к кровати, чувствуя сильный дискомфорт в области ног. Чимин чувствует чьи-то прикосновения, ледяные и заставляющие мурашки пробежаться по поверхности тела. Запрыгивает и прячется под одеялом. Защищается скорее им. Оставляет небольшую дырку, чтоб не задохнуться. Дышит быстро и рвано. Если бы красноволосый застрял в закрытом помещении, в этот же момент задохнулся бы. Зато сейчас Пак чувствует жар, проходящий по телу поверх мурашек. Ноги согреваются под одеялом, но парень продолжает прижимать ближе к себе, потому что всё ещё страшно. Ноги уже немеют, но тот игнорирует это. Майка уже прилипает к телу от пота. Чимин решает стянуть её, кое-как оставшись на месте. Высовывает руку из-под одеяла и бросает на пол. Засовывает обратно, и мысли пугающие начинают посещать голову. Перед глазами «оно», «нечто», выглянувшее из-под кровати и наблюдающее за действиями Чимина. Хоть рука и в безопасности, но всё это ещё в голове. На уши давит тишина и чуть-чуть слышен звон баночек от лекарств, которые Чонгук по-видимому ставит обратно на полку. Через минуту свет на кухне выключается и темноволосый возвращается в кровать, отбирая укрытие Чимина. – Двигайся сюда, – тянет Пака к себе. Обнимает со спины. Кожа липнет друг к другу, и обоим жарко. Но пока они так спят, Чимин чувствует себя более, чем в безопасности. Пока чувствует чьё-то согревающее дыхание на себе, чьи-то руки, чьи-то ресницы, подрагивающие на коже шеи, чьи-то ёрзания ног и любые признаки того, что ещё не спит. Чувствует себя отлично, пока в голове не появляется мысль, что прямо сейчас на него смотрят. За ним наблюдают. Как тогда. Веки моментально распахиваются. Плечи теперь не чувствуют себя в безопасности. Глаза, рот, щёки Пака не защищены. Они открыты, и это его пугает. Пугает и зеркало там, в ебаной пизде комнаты, которое такое маленькое и такое заметное ночью. Которое, как Чимина убедили в детстве, открывает ночью портал в потусторонний мир. И как бы тот не верил в эту хрень, ночью, в темноте с тобой остаётся лишь твоё воображение. Время на сон с каждой мыслью уменьшается. Все страшные, одинаково безжалостны к его сегодняшнему подсознанию. Сейчас зациклился на зеркале. В нём отражается коридор, потому что Чонгук не закрыл дверь. И это заставляет вглядываться в него, пытаясь что-то да рассмотреть, но радуется, когда ничего не замечает. Жмётся ещё ближе к младшему и прикрывает лицо краем одеяла, оставляя свободным лишь рот и нос, чтобы дышать. Теперь и мыслей о монстрах наблюдающих нет, и лиц их перед собой нет, и тревожности, и страха, что глаза съедят, нет. Есть только воспоминания, которые всегда доводят до слёз. Оно сейчас в голове. Поступок этого монстра плохой не из-за того, что его телосложение, вид, расстояние от себя засело в голове, а то, что он сам засел. Что он появился тогда, и теперь Чимин не может спать. Что никто не верит и всем похуй. Что никто не может помочь. А может и не с монстра совсем всё началось. По лицу текут слёзы, впитываясь сразу в ткань пододеяльника и прилипая к коже лица. Хнычет, слыша сонное дыхание под ухом. Он монстр. Напугал до усрачки и каждый раз доводит до слёз. Доводит до страха, что снова придёт. Что снова будет стоять в метре от себя и смотреть, а ты будешь лишь снова прятаться под одеялом и бояться выглянуть, потому что нихуя не известно, пропал ли он. Это было так давно, но в воспоминаниях, которым никто не верит, всё будто так, что это произошло только вчера. Только вчера он был тут, пугая тебя своим голосом, хрустом костей и видом. – Твои веки опухли, – шепчет Чонгук, пытаясь не отвлекать. – А, я растёр глаза вчера после того, как разбил кружку, – говорит Чимин, завязывая галстук парню. – «Готовить научился, а галстук завязывать – нет», – бурчит в своей же голове Чимин. Если бы это услышал Чонгук, то ответил бы: «Галстук завязывать научился, а готовить – нет». Хотя это уже глупо. Галстук завязывать может научиться каждый, а желание готовить есть не у всех. – Нормально спал? – Да, вроде. Не надо просто пить чай и кофе перед сном, – сосредоточенно мямлит. – Да, нужно быть аккуратнее. Меня утомляет просыпаться так поздно. – Извини, я не хотел валяться всю ночь без сна. – Всё нормально, я привык, – "успокаивает" мимолётной улыбкой, из-за которой в другой ситуации бы улыбнулся в ответ. «Привык»... А можно ли фобию считать за привычку? Ну, каждый раз, как Чимин ложится спать, он знает, что первые два часа не заснёт. В лучшем случае час. Знает, что каждые четыре-пять секунд открывать глаза ненормально, но их так много... И теней, и мыслей, и глюков из-за недосыпа, из-за которых становится страшнее. И звуков, в основном треска ламината. Особенно страшно, когда в нескольких метрах от тебя, хотя обычно где-то в коридоре. И скрипящей по вине ночного ветра и сквозняка двери. Всё от мысли, что увидишь его снова, хотя всё это время не появлялся. Всё это время ты уверял себя, что это просто ресницы от слёз так слиплись в облик человека. Но это же бред.. Это глупо, но Чимин привык. Его организм и мозг привыкли. А последний так вообще мразь и издевается. То кошмар, который тот видел сотни раз, но который всегда заканчивался хорошо, а в этот раз всё пошло по пизде. Гребаный обрыв, вода, так по-реальному обволакивающая кожу, и щекотящий душу пёрышком страха смех. Грёбанная реальность, в которую ты возвращаешься и осознаешь себя таким беззащитным и жалким, раз расплакался из-за такого. То паралич, но хорошо, что они не страшные, но ощущения после них неприятные. И больное горло после них, так как Чимина начинает не кричать, а болезненно стонать, чтоб хоть как-то освободиться от оков этого «паразита». То луна, из-за света которой всё это происходит. Вместо того, чтоб сказать, что она красивая, говорит: «Если сегодня будет паралич, не вмешивайся, когда я буду материть эту ёбанную луну». А потом он просто начал закрывать окна шторами, перед тем, как ложиться спать. Потому что всё из-за луны, парень давно это заметил. А Чонгук просто вздыхает и готовится к ночи. Точнее к тому, чтоб успокоить Чимина и быстро уложить его. Каждый день, неделю, месяц, год одно и то же. А он привык. – Лучше бы ты не привыкал, а помогал ему отучиться от этой хуйни, – подчеркнул как-то в их разговоре сероволосый Юнги, положив подбородок в ложе в виде собственных рук, локтями опираясь на стол. Обычно он немногословен. Тихий и ненавязчивый. Но слова, срывающиеся с редко открывающихся губ, точные. – Я сегодня задержусь, – будто невзначай говорит Чонгук. – Только держи телефон при себе, – просит Чимин, подавая ему ключи. – Хорошо, Чимини, – целует в лоб и, поправив на себе костюм, вышел из квартиры. – Привык, – шепчет Пак. Это застряло в голове. – Привык, мать его... Зевает и глаза после зевка становятся более усталыми. Парень решает, что если не пополнит запас сна, сейчас граничащий между двумя и тремя часами, то весь день будет жаловаться, что зевает, а потом может и вообще отключится, сидячи за столом. Бредёт к кровати, одновременно радуясь раннему солнцу, благодаря которому чувствует себя, как в бронежилете, отталкивающем всех монстров. Залезает под одеяло, внутренне ликуя от ощущений как только тело касается холодной простыни и одеяла. Сворачивается в клубок, лёжа боком, зажимая одеяло между ногами и угол прижимая к лицу, чтоб свет так сильно не слепил. Краем губы чувствует ткань одеяла. Висок неудобно лежит на подушке, от чего та кажется твёрже и грубее маминых высказываний по поводу ЛГБТ и его фобии. Щека касается плеча, отчего кажется пухлее обычного. Голова болит от недосыпа и заставляет постоянно ёрзать на подушке. Зевает даже с закрытыми уже глазами, расслабленными веками и конечностями. Пак пытается заснуть, пока организм, видимо, пытается это предотвратить. Лицом утыкается в подушку и натягивает на плечо одеяло. Спустя время ощущает какую-то тяжесть, будто тянут на дно. Расслабленность по всему телу и ни одной мысли в голове. Теплоту под одеялом и свежий воздух, пронизывающий тело. А потом резко распахивает глаза и подпрыгивает от страха. Осознание приходит не сразу, но быстро, чтобы подбежать и сразу же открыть дверь. – Юнги? Перед глазами сероволосого: парень с гнездом на голове, держащий ладошку возле лица, чтобы вовремя прикрыть рот от частых зевков. С припухшими бледными губами и такими же веками. С уставшими глазами, еле передвигающимся по телу напротив. – Мм, – мычит парень, проходя вглубь квартиры. – Не идёшь сегодня на работу? Пак отрицательно машет головой, следуя за Мином в спальню. – Чонгук забыл какие-то папки и попросил заехать по дороге, – поясняет, ведь понимает, как странно это сейчас выглядит. – И при этом говорит, что я невнимательный, – фыркает и лезет обратно под одеяло. – А ещё ленивый, слепой и постоянно сонный, – встаёт с корточек с папками, которые достал из прикроватной тумбочки. – Ленивый я оттого, что сонный, а вот слепой – это необоснованно. Я не виноват, что в двадцать первом веке многие пакеты смахивают на животных. – С таким зрением тебе нужно быть более аккуратным, а то ещё не на тот член сядешь. – Что-то ты сегодня особенно разговорчив, – щурится Пак. – Потому что выспался. Юнги усмехается, глядя на всё ещё сонное выражение лица Чимина, а после в него летит подушка. – Вот дай и мне выспаться. Пиздуй отсюда, – шипит, не способный на большее из-за больной головы. – Ночью не заснёшь, если сейчас будешь спать. – Шлёпки надел и попиздовал нахуй, – реагирует на очередную колкую шутку и закутывается одеялом. – Солидарен. Только ты сначала убедись, что на правильный пойдёшь. Слышатся шаги и через мгновение захлопнувшаяся дверь. А Чимин же сжимает в руках одеяло, представляя вместо него шею Мина и болезненные стоны под собой. Через минуту успокаивается, расслабляя плечи, выпрямляя ноги и закидывая руку на глаза, чтоб не светило. Дыхание размеренное и спокойное. Сердце не тыгыдыкает, а веки не желают раскрыться каждые несколько секунд, чтобы удостовериться, что никого постороннего рядом нет. Ладонь, вспотев, липнет к коже тела, когда Чимин засунул руку под майку. Приспускает на несколько сантиметров ниже боксёры от того, что пережимают. Подушечками пальцев свободной руки водит по отпечаткам, мысленно жалуясь, что такими темпами будет вообще ходить без них. Успешно проваливается в сон, желая забыть о существовании кошмаров, параличей и собственных непроизвольных движений и вскакиваний во время сна. Проспал долго. Проснулся через два-четыре-шесть часов. Последние полтора были схожи больше на отдых после умственного труда, когда в оправдание используешь уставшие веки. Макушке и щекам было уже неудобно лежать на подушке. Каждый час новая, но было по-особенному неудобно. У каждой свой изъян, и привлекательность их никак не спасёт от удара об пол или стену. Эта колючая, из этой наполнитель сбежал, эта не прохладная нихуя, это извращение какое-то, а не подушка. На другой узор из ниток, который отпечатывается постоянно на лице. Парень сполз с подушки. Под голову запихнул край одеяла, а другую часть всё ещё прижимал к себе. Лежал на боку, пока одна из ног лежала вне одеяла. Ноги ёрзают, желая принять новое неизвестное человечеству положение. Но после каждого неудачного раза ныли. Глаза вечно желали раскрыться. Будто это их первое пробуждение. На самом деле Пак просто заебался уже спать. Думает, что это уже лимит по сну. – Увидел в рекламе, что дети весёлые, если много спят. Тогда почему я много сплю, но нихуя не весёлый? – Чимин промямлил это, палочками теребя рис. – Что это за реклама такая? – Про детские подгузники. – Он не весёлый, потому что спит не ночью, а днём и вечером. Откуда веселье, если проебал буквально всю жизнь? – а это сказал Юнги, когда Чонгук рассказал эту ситуацию ему. Проведёт выходной с пользой, который предоставила ему его любящая Нуна. Он мысленно благодарит её, пока шагает с треском по ламинату к кухне, замечая, что этот звук в светлое время дня совсем не страшный. А вот ночью наводит ужас. Опирается на стол, думая, чем бы перекусить. Желание перекусить лишь когда дома нет его персонального повара – Чонгука. А то за такие «перекусы» и пиздануть может. В одном из подвесных шкафчиков замечает упаковку рамёна, острого рамёна. – Перевозбуждённый, – буркнул однажды друг Чимина, косо поглядывая на острый рамён. – Ложь и провокация. Вся страна ест острое, и это совсем не значит, что вся нация такая. Готовил всё десять минут, выжидая пока закипит вода и пока сварится сам. Аккуратно открывает упаковку с острым бульоном, чтобы высыпать всё без остатка и пожелать счастливой смерти своему языку. Переливает всё в углубленную тарелку и, шмыгнув носом, возвращается в своё ложе. Садится на край, ближе к телевизору, оборачивается одеялом и кладёт тарелку возле ног, краем обжигая немного часть ноги. На телевизоре заходит на сайт, в закладки, включает первое попавшееся – «Легендарный слуга» – и отлучается на ближайшее время от реальности. Палочками перемешивает рамён; пар, исходящий от него, бьётся об лицо. Захватывает лапшу палочками и преподносит к губам, дует и помещает в рот. Одновременно замечает, что языку совершенно не нравится получать статус «Горячая штучка». Во рту пожар, и Пак, не поставив даже на паузу фильм, несётся за водой. Выходит из кухни с надутыми щеками, за которыми полно воды. Но и сама нихуя не помогает. Чимин боится проглотить, потому что снова начнёт жечь. Глотает через пару минут, когда щёки уже устают, а вода становится какого-то неприятного привкуса. Через время привыкает, а глаза привыкают к экрану в темноте. Время привыкает быть проёбанным, потому что красноволосый фильм не оценил. Глаза устали, а Чимин думает: схуяли? Тайком в комнату пробралась темнота, как грабитель, выгребая оттуда весь свет. В коридоре потемнело, а Чимин оценивает, хватит ли ему этого стакана воды до следующего утра. Находит где-то под подушкой телефон, замечая пару процентов и глазами ища зарядку. Телевизор в то же мгновение выключается, а телефон, будучи подключенным уже к зарядке, не заряжается. На лицо светит экран телефона, пока всё оставшееся тело погружено во мрак. Электричество пропало. У Чимина пара процентов. Чонгука нет дома. А на улице ночь. Вот же ситуация подвернулась. Пак быстро набирает номер Чонгука. Проходит пара гудков, которые сейчас решают жизнь парня, но ответа нет. «Держи телефон рядом», – «Хорошо». Начинает строчить сообщения; по лицу бегут слёзы как-то машинально, само собой. В глаза часто лезут волосы, а парень нервно их зачёсывает взад. Пак торопя вытирает мокрое тыльной стороной уже дрожащей руки. Слёзы копятся в уголках глаз. Кажется, что одна катится по щеке, прямо возле носа, но ничего нет. – Свет отключили – Мне очкнь стращно Чонгук – Пожалуцста – Чонгук умоляю ответь – ПожАЛУЙСТА Экран расплывается, или может это из-за слёз, перекрывших взор. Пак жмётся сильнее к стене у кровати, руки сжимают одеяло, закрываясь им полностью. Глаза бегают от экрана ещё горящего телефона до содержимого комнаты. В углу: 2%. В углу комнаты: снова что-то ненормально страшное. В глазах: страх. Перед глазами: тени. «В темноте с тобой остаётся лишь твоё воображение». Они окружают его, и только свет от телефона спасает на некоторое время. Они будто выжидают, пока экран потухнет, пока единственная надежда пропадёт. Окружают, желая укусить и утащить к главарю под кроватью. Парень в одночасье жалеет, что посадил аккумулятор из-за гребаных приложений и долгого нежелания отключать телефон от зарядки, когда тот уже зарядился. А всё из-за того, что двойка сменилась единицей. Жалеет, что глаза сами смотрят на комнату, осматривают и каждый раз цепляются за новую темень. Чимин пытается вспомнить, что это. Что лежит на этой полке, что висит на балконе, что отражается в зеркале, но пока он с дрожащими руками, непроизвольными движениями и подрагиваниями щёк и подбородка из-за череды слёз, вспотевшими от страха ладонями, то не успокоится от слова «совсем». В коридоре слышен скрип дверей из-за сквозняка. Чимин таким образом успокаивает себя. На кухне слышен шум холодильника – Чимин осознаёт это. Слышится грохот – это стучит сердце – Чимин знает это. Мозг насильно воображает различные страшные ситуации. В каждой из них присутствует то, чего Чимин боится на протяжении всей жизни. Которые, если повезёт, вспоминает не каждую ночь. Которые, как мысленные татуировки, всегда с собой, независимо от ситуации. Эта сука издевается. – ЧОНГУК Это последнее, что написал Чимин. Продержался чуть больше пяти минут. Колени жмутся к телу, руки прилегают к груди, парень грызёт кожу возле ногтей от стресса. Щёки щиплет от слёз, а брови хмурятся. Сердце стучит бешено, заглушая собой все соседние звуки. Видит то несчастное зеркало, вспоминает все кошмары, все ужасы, что были с ним, что видел, что знает и что рассказывали. На глазах слёзы, всхлипывает, но боится сделать это слишком громко. Боится привлечь внимание. Прислушивается к звукам и очень жалеет, что взял выходной. Сердце стучит сильнее, чем от первой любви. Глаза бегают быстрее, чем от разглядывания в первый раз Чонгука. Этого ебаного Чонгука! Руки дрожат сильнее, чем тело после оргазма. Мыслей больше чем... Их больше, чем тогда. Чимин просидел ещё пару минут. Он будто в ловушке, чувствует, что рядом кто-то есть. Это ужасное чувство, от которого за столько лет не научился избавляться. Не обучился контролировать мозг, чтоб по ночам тот не воображал какие-то лица перед собой, от чего, чтоб избавиться, надо было удостовериться, что рядом никого, открыв глаза. Но это, делая десятки-сотни раз за ночь, утомляет. Ладонями прикасался к лицу и чувствовал как то горит. Всё это время слышал, как в коридоре хрустел ламинат. Пак сильнее натягивает одеяло, не желая слышать ничего, кроме стука собственного сердца. Не желает видеть ничего, кроме одеяла, которое спасает его который год. Он просто не хочет быть таким проблемным, не хочет плакать по ночам то из-за кошмаров, то из-за своей фобии, не хочет слышать от своего парня, что тот привык! Хочет жить, как все, но посторонние звуки слишком жестокие по отношению к нему. Может прямо сейчас по квартире ходит гигантское серое чудовище. С гладким лицом, без ничего на нём, кроме огромного рта с длинными зубами и, больше собственного раз в семь, языком. С заострёнными конечностями, вместо пальцев. В рост с 2-3 метра и с желанием съесть его глаза. Спасибо фильмам. Спасибо, блять. Хрустел там, дальше, а сейчас рядом. Совсем рядом. В нескольких метрах от себя. Пак молится, чтоб не услышать следующего. Хруст костей. Он здесь.