Endlessly

* Естественно, глупо было ожидать, что сразу после подписания формального контракта у нас начнется жизнь голливудских звезд. Становится только сложнее. Прежде чем что-то записывать, мы решаем потренироваться, хорошенько сыграться, послушать объективной критики, поднакопить материала и вообще поднатореть в своем музыкальном ремесле. Казалось бы, что звучит это легко и просто, но на самом деле перед нами становится очень много различных преград. Во-первых, мы с Крисом по-прежнему не собираемся перебираться в Эксетер, то есть каждая репетиция равняется двадцатимильному переезду туда и такому же — обратно. Вставать приходится ни свет ни заря, это дело занимает целый день, а учитывая то, что у басиста продолжается учеба в школе, это не является лучшим вариантом. Во-вторых, сам Мэтт загоняется со своей малярной мастерской и прочим декорированием. Дела неплохо идут в гору, у них появляются заказы, которые нужно выполнять. Пусть это не смысл и не мечта всей его жизни, нам нужны деньги, которые больше неоткуда взять. В-третьих, мы продолжаем свою деятельность в плане местной концертной группы, которую время от времени зовут выступать в клубы, но народ принимает нас по большей части прохладно, называя выскочками, чудаками и недоумевая, откуда мы вообще вылезли. Наши собственные песни остаются неизвестными, не приживаются, хотя каверы идут на «ура», и это убивает Беллза, действительно убивает. Ему хочется настоящего контакта с залом, самый большой из которых на данный момент составляет пятьдесят человек, ему хочется отдачи, чтобы он знал: все это не зря. Однако на нас продолжают не обращать внимания, и муза медленно, но верно поворачивается к нему спиной. Новых набросков у нас — кот наплакал, даже свежая и интересная идея использовать клавишные оказалась задвинута на задние ряды. Словно он опустил руки. — Зато фанатки на улицах приставать не будут, — то и дело в один голос заявляем мы с Крисом и смеемся, но Мэтта, кажется, ничем нельзя расшевелить. Лейбл, на который мы так удачно подписались, очень маленький, но независимый. Честолюбивый Беллз сразу же окрещивает нас «инди» и, видимо, действительно гордится этим громким званием. Это нравится и мне, потому что звучит пафосно и обнадеживающее; такое звание будто бы подает надежду на то, что все было не напрасно. Меня радуют даже те крошечные шаги, что мы делаем. Однажды к нам на улице подходят две девчонки, застенчиво хихикая и стыдливо пытаясь спрятать лица за челками, и интересуются, не те ли самые мы «Muse», что иногда выступают в «Cavern»? Мэтт приходит в радостный шок, я тоже сначала теряюсь, но вскоре, когда выясняется, что им нравится наше творчество, разговор идет на лад. Как бы только Беллз теперь не загордился. Всем нам хочется скорее начать запись, но немного страшно, потому что мы новички, ничего не смыслящие в этом деле, пусть даже над нами стоит опытный человек. Тогда решено записать демку и попытаться выйти хотя бы на уровень городской радиостанции. Звук не в пример лучше, чем в нашей первой записи, которую Мэтт любовно припрятал где-то у себя; все это звучит, как у настоящих рок-звезд, сложно поверить собственным ушам. Мы не находим ошибок и погрешностей, Джон всецело одобряет, и несколько дней спустя Мэтт звонит мне домой поздно ночью и громко вопит в трубку нечто нечленораздельное. С его голосом можно с легкостью докричаться прямо до меня, не прибегая к помощи телефонных компаний, но в этот раз, видимо, он решает сойти за цивилизованного человека и воспользоваться настоящей связью. Очень сложно его понять, он успокаивается добрых десять минут, а когда у него это все-таки получается, выясняется, что нашу песню только что прокрутили по радио и звучала она на все сто. — Я, блять, даже руки от краски отмывать не стал — сразу побежал тебе рассказывать! — восторженно орет он и, не потрудившись успокоиться, просто бросает ее, чем повергает меня в длительные раздумья, что мне не свойственно. Можно с уверенностью сказать, что мы начинаем подниматься в гору, хотя даже здесь мы отличаемся от остальных групп. К моменту, когда у них появляется продюсер, они имеют строго отшлифованный репертуар, минимальное время на запись и качественный пиар, то есть они врываются в уши слушателей стремительным вихрем, у которого есть первый альбом, официальное имя и влиятельный «папочка», ревностно опекающий их и с остервенением бросающийся на все, что не так посмотрит в сторону его ребят. Мы же идем по краю, пытаясь до всего дойти своим умом, всего добиться собственными силами, что уже воспитывает в нас целеустремленных молодых людей, которые точно знают, чего хотят. Это идет нам на пользу; в свои почти девятнадцать я с уверенностью могу сказать, что мне довелось пережить то, чего не удавалось еще ни одной из этих групп-однодневок, чьи названия не отличаются особой оригинальностью и забываются сразу после того, как услышаны. В нашей жизни начинается не самый легкий период. Криса косит, но он кое-как держится — я всегда знал, что громила крепче нас, вместе взятых, но Мэтт… Он начинает всерьез меня беспокоить. На каждой новой нашей встрече, которая происходит примерно раз в неделю-полторы, его мешки под глазами становятся все темнее, отчетливее, яснее, больше. Словно он прячет там деньги. Вскоре он даже начинает носить темные очки в пол-лица, которые призваны все закрывать, но это не дело. Да, он не высыпался и раньше, но никогда прежде он не мог называться счастливым обладателем бегающего взгляда, откровенно заторможенных реакций организма и излишней нервозности, отныне преследовавшей его повсюду. Я молчу, потому как не хочу затрагивать больную для него тему; даже возникают подозрения, что он что-то принимает, но я еще в состоянии отличить человека, который злоупотребляет, от человека, который просто очень устал. — Работы завались, ты же понимаешь, все такое. Иногда даже по ночам работать приходится, — отвечает Беллз на мои попытки расспросить его поподробнее, и на этом дискуссия и гаснет. Ему становится вдвойне тяжелее на репетициях, и так ставших более редкими из-за погодных условий — зима все-таки, на них он выкладывается на полную, буквально до конца, до упора, а затем мы с Крисом вдвоем отволакиваем его до скромного жилища. Там он и падает. Он не хочет, чтобы мы поднимались к нему. Это выглядит подозрительно — так, словно он что-то от нас скрывает. Но во всем остальном дела идут замечательно, поэтому мне нет смысла заморачиваться еще больше, чтобы не «нажить лишних морщин», как елейно-приторным голоском отмечают подлые недоброжелатели и прочие мелкие завистники. К марту месяцу, который решено принять за начало отсчета новой жизни, мы можем похвастаться кое-каким активом на руках, которого хватило на первый взнос за подержанный фургончик. Это кажется нам покупкой века; есть море радости, мы счастливы без памяти, поскольку это первое крупное приобретение в жизни каждого из нас, пусть даже сделанное общими усилиями. У нас еще даже нет прав, но это уже не кажется проблемой, потому что фургончик крепко стоит на колесах и, мать вашу, ездит! Если когда-нибудь нам повезет стать гастролирующей группой, первое время мы будем использовать его, а затем покроем золотом и купим место в Тинмуте, чтобы возвести его в ранг святыни, воздвигнуть на постамент и поклоняться ему — нашему первому средству передвижения. В день покупки Крис долго смеется, рассматривая «обновку», правда, скорее от радости, чем от чего-либо еще. — Это наш Мэттмобиль? — сквозь смех спрашивает он. Беллз въезжает не сразу. — Что? — У Бэтмена был Бэтмобиль, а у тебя пусть будет Мэттмобиль. Ты только представь себе ужас фанаток: Беллами на Мэттмобиле! Я захожусь в истерике, глядя на вид недоумевающей примадонны, его лицо меняет цвет, как светофор, а после, когда до него доходит, он присоединяется к нам, и мы долго не можем успокоиться. В первый же вечер, когда мы решаем, что все-таки сможем потянуть и расплатиться до конца, Мэтт припирает целое ведро синей краски и аккуратно, почти не дыша, большими буквами выводит «Muse» на обоих его боках, что означает начало новой эры. * Но вскоре оказывается, что не все так гладко. Все далеко не так гладко, как могло показаться изначально. Если раньше Беллз выглядел, будто не спал три недели кряду, теперь он начал выглядеть так, словно кто-то упорно катается на нем сутки напролет. Он не ломовая лошадь, чтобы пахать дни и ночи, я ведь знаю, насколько он слаб и беззащитен. При взгляде на него сжимается сердце. Уж лучше бы он без устали бегал по бабам, чем это. На все мои теперь уже дотошные и откровенные расспросы он нервно, мелко смеется и только надвигает очки на глаза. Он пытается носить их даже в темных помещениях, но я заботливо стаскиваю их с него, а затем неизменно пораженно охаю: белки его глаз испещрены тонкими венками, прежде до боли глубокие синие глаза теперь стали водянисто-голубыми, как у рыбы. — Что они делают с тобой? — каждый раз неизменно спрашиваю я, почему-то стараясь говорить тихо, как если бы в одном с нами помещении находился тяжело больной человек. — Ничего. Мне просто нужно немного отдохнуть, — каждый раз неизменно отвечает Мэтт, немного виновато улыбается — в этом жесте проглядывает тот самый человек, который по-прежнему сводит с ума — и затем вновь напяливает тяжелые стеклышки на свой нос. Наверное, нос — единственная его черта, которая не кажется хрупкой. Он довольно большой, немного похож на орлиный клюв, совсем чуть-чуть кривоват — кто знает, может быть, в детстве ему не повезло навернуться с велосипеда и ткнуться носом прямо в бордюр? Параллельно со всем этим мы пытаемся сдать на права. Это действо проходит с переменным успехом: у меня получается сдать с первого раза, у Мэтта — с четвертого, поскольку он, не выспавшись, очень невнимателен и то и дело лажает по полной, чем доводит экзаменатора до бешенства и тихих, но очень нервных истерик. В конце концов я притаскиваю его домой, в Тинмут, запираю в комнате и требую проспать хотя бы двенадцать часов, чтобы привести в порядок расшатанную нервную систему, вернуть в норму его как человека и напомнить о том, насколько это все-таки прекрасно — спать. Крису везет немного меньше. Правда, здесь дело не в везении. Он позорно проваливает первую попытку, на второй немного не дотягивает, а в третий раз даже не пробует, сказав, что корочка в кармане ему не особо нужна, развести бухих товарищей по домам, если надо, он сможет, а рядом мы, поэтому в любой момент смело можно будет поменяться местами и благополучно миновать разбирательства. Теперь все мы на колесах, наша мобильность увеличивается в разы, стремительно теплеет, крадучись, подбирается лето, все идет стабильно хорошо. * Как-то раз, когда подходит время очередной репетиционно-обсуждательной встречи, Мэтт является пред наши светлы очи без приспособлений, призванных скрыть глаза человека, страдающего нарколепсией — то есть без уже привычных очков. У него изможденный, усталый вид; его лицо осунулось еще больше, приобрело восковой оттенок, скулы обозначились резче, глазницы запали. Он представляет собой труп двухдневной давности, едва держащийся на ногах, хрупкий скелет, восставший из гроба, чтобы пугать нас, живых, до сих пор обитающих в родительских домах, питающихся по три раза в день и спящих по восемь часов за ночь. Как говорится, сытый голодному не товарищ и не понимает его, но в животе, где-то под ложечкой, омерзительно тянет. По всей видимости, большой город плохо влияет на него, отсутствие родителей также ничуть не помогает, а не будь рядом нас, он загнулся бы уже на вторую неделю. Эксетер нельзя назвать большим городом, но население в пятнадцать тысяч человек заметно меркнет перед населением сто одиннадцать тысяч человек. И он предлагает нам съездить отдохнуть. — Всего на пару дней, — умоляющим голосом просит Беллз, будто заранее опасается нашего отказа. — Куда-нибудь на море — к песку, солнцу, воде. Мне нужно отдохнуть. Нам нужно отдохнуть. — Да уж поменьше, чем тебе, — замечает Крис, смерив его почти прозрачную фигурку оценивающим взглядом. — Я-то не против, но у меня экзамены скоро, выпуск и все такое, а двоих вас я не отпущу, иначе натворите дел. Как с этим быть? — Подождут твои экзамены и твой выпускной, — хмуро отвечаю я. — Мы на свой вообще не пошли. — Да? И чем же вы вместо него занимались? — Это долгая история, — вклинивается Мэтт и незаметно улыбается; несколько долей секунды ощущаю его обжигающий взгляд на коже. — Ребят, правда, давайте махнем на моря. Со своей стороны обещаю никаких вечеринок, попоек, девушек и прочей гадости, губящей здоровье. Просто и правда… хреново так. Ну, давайте, народ! Здесь же недалеко совсем! — Где мы здесь море найдем? — подозрительно интересуется Крис, на что получает прожигающе-презрительный взгляд Беллза. — Мы вообще-то на Ла-манше живем, Магеллан ты наш. Правда, лично я предлагаю прошвырнуться до Бристольского залива. Пусть даже ехать четыре сотни миль — это примерно, — хоть вырвемся и оглядимся, что к чему. Соглашайтесь, бензин и прочую хероту беру на себя! Последняя фраза явно заинтересовывает Криса, чье финансовое положение еще более шаткое и нестабильное, чем наше. Я согласно киваю, радуясь, что Беллз одумался сам, на что басист тихо замечает, что мы всегда друг другу подпеваем. Даже это обвинение не может сбить моего настроя, сразу же взметнувшегося до небес, и уже на следующий день я неспешно осматриваю фургончик, в то время как Мэтт, заметно оживший и даже будто бы прибавивший пару кило в весе, нетерпеливо прыгает рядом, то и дело спотыкаясь о немногочисленные вещи, собранные впопыхах. Тачка, пусть и хорошенько подержанная, не едет — летит, не чувствуется ни одна кочка. Или, может быть, перехвативший управление Крис все-таки является весьма неплохим водителем? Мы с Мэттом обустраиваемся в салоне, я сажусь у окна, он приземляется рядом, кладет голову на мои колени и с наслаждением вытягивает ноги, забрасывает их на располагающиеся через проход сидения. Не могу удержаться — мои пальцы сразу же зарываются в его волосы, поглаживаю его по затылку, а Беллз жмурится от удовольствия и едва ли не мурчит, как кошка, когда я перебираю его довольно длинные пряди. Кажется, сейчас он заснет, поэтому решаю сделать последнюю попытку докопаться до истины, пока он находится в полусонном состоянии неги и нирваны и не будет слишком упираться. — Такое странное ощущение бабочек в животе… — тянет он прежде, чем я успеваю задать свой вопрос, кладет руку на живот и хихикает. — Щекотно так. — Ты сидишь на моторе, — он снова хихикает. — Мэтт, ты ответишь на один мой вопрос? — Угу. — Кто объезжает тебя, пока нас нет рядом? — Да так, никто… Лучше скажи мне, почему тебя никто не объезжает? Этот вопрос ловит меня врасплох. Мэтт вдруг приоткрывает глаз и задорно, немного шкодливо бросает на меня короткий взгляд. — Не понял? — У тебя девушка в последний раз давно была? Не на потрахаться один раз, а хотя бы неделю пошляться по окрестностям и погулять. У меня время от времени кто-то появляется. У Криса, вон, уже больше года одна и та же, на которую он откровенно молится. А у тебя когда кто-то был? — Ну… Лет в шестнадцать, а что? Беллз подскакивает на месте и делает попытку картинно взмахнуть руками, но я ловлю его плечи и мягко укладываю обратно на мои колени. Он глубоко вздыхает, устраивает затылок поудобнее и вновь продолжает говорить тихо, медленно — не так, как обычно. — Ты слишком паришься по пустякам. У меня нет этих проблем, которые ты себе выдумал, у меня вообще их нет, с девушками все стабильно хорошо, поэтому я уж как-нибудь справлюсь. Ты за собой лучше проследи. Так, я понял. Кажется, это такая легкая и ненавязчивая агитация перестать доставать его извечными расспросами по поводу его новой жизни. Тем временем Беллз продолжает. — Или ты лелеешь несбыточные мечты в отношении некой прекрасной незнакомки, которая на тебя даже не посмотрит? Вздрагиваю и сразу же опускаю глаза на его лицо, стараясь понять, заметил ли он. Вроде нет. Тогда фыркаю и стараюсь, чтобы мой голос звучал как можно безразличнее. — Ты же знаешь, что любая незнакомка через двадцать минут уже моя будет. Эта версия отпадает. — А… — Беллз, успокойся. Да, есть человек, которого я люблю, мне никаких девушек не надо, мне просто хорошо и спокойно. Я охрененно счастлив, — он мягко улыбается, словно солнце светит ему в глаза, но уже темно: мы решили выдвигаться в ночь. — А полностью о противоположном поле думать я перестану только тогда, когда женюсь на собственном лучшем друге. Именно тогда я и обрету покой. В принципе, в моих словах нет ни капли лжи. Я был бы счастлив такой возможности — связать жизнь с лучшим другом. Не потому, что на данный момент таковым является Мэтт — просто, если человек им приходится, это значит, что он понимает, разделяет, поддерживает, проходит рядом через многое, знает, любит. Это было бы так легко. — Почему бы тебе просто не перейти в другую команду? — на полном серьезе предлагает Беллз. — В смысле? — не понимаю я; он хихикает. — Джентельмены предпочитают блондинок. — Пиздец. Я слышу это от человека с синими волосами. Символичненько. Мэтт немного обиженно сопит, хотя сейчас обижаться следовало бы мне — этот человек почти открытым текстом посоветовал мне заявить, что я голубой, и искать себе богатенького старичка, который будет трогать меня похотливыми ручками, разглядывать похотливыми глазками, смеяться похотливыми смешками, но за это отстегивать дикие суммы на «цацки». Передергивает от одной только мысли об этом. Мэтт демонстративно отворачивается. Острые ключицы обозначаются еще резче; кажется, тоненькая шея сейчас либо переломится пополам, либо колкие позвонки прорвут на ней кожу. Хочется сдернуть с сидений, посадить себе на колени, как марионетку, аккуратно обвить руками за талию, заботясь о том, чтобы ничего не повредить, прижать, почувствовать сердцебиение, прохладное тепло, то, как вздымается и опускается от дыхания грудь, распробовать на вкус запах сухой ткани, чистой кожи, человеческого тепла, родного и близкого, но все, что я делаю, — это продолжаю поглаживать его волосы, которые теперь имеют не ярко-синий, а грязно-синий оттенок: смывается краска. — Не нужно больше краситься в этот цвет, — прошу я. Беллз тихо мычит в ответ что-то неразборчивое, но по интонации слышно, что нечто положительное. — Все-таки с темными тебе лучше. Больше говорить не о чем. Откидываю голову на спинку, устраиваюсь поудобнее, готовлюсь немного поспать, но в какой-то момент нас с силой встряхивает, мы оба ссыпаемся на пол, копошимся, затем Мэтт оказывается сверху и придавливает меня к вибрирующему дну фургончика. Его лицо совсем близко от моего, где-то ниже пояса разливается тепло… Стоп. Это что-то не то. Разве я стояк не отличу? — М-м-м… Мэтт. Кажется, сейчас ты лишишь моих предков потенциальных внуков, — осторожно отмечаю я. Беллз удивленно приподнимает бровь отточенным движением, опускает голову, затем смущается, быстро стушевывается и с тихим «прости» убирает колено в сторону. С облегчением вздыхаю, однако полностью слезать с меня он не спешит. Вблизи он выглядит еще хуже: отчетливо заметны пролегающие на лбу морщинки, явно виден меловый оттенок его кожи, какой обычно рисуют вампирам в фильмах, кажется, даже кончики его волос уныло поникли. — Тогда пообещай мне взамен, что ты отрастишь волосы, — изрекает он. — Хотя бы чуть-чуть. — Договорились. Он подает мне руку, на удивление крепким движением ставит меня на ноги, и я со всех ног несусь к Крису, чтобы проверить, что он там уже учудил. За окнами стремительно мелькают деревья и фонарные столбы, стрелка спидометра зашкаливает… Кажется, это пиздец. — Ты, блять, ебанулся сто сорок по встречке с выключенными фарами?! — начинаю орать я, как только до меня доходит полная картина происходящего. — Ты же нас всех сейчас угробишь! Тормози, блять, не тупи! Он цокает языком, медленно снижает скорость и останавливается у едва заметной развилки. Пинком сгоняю его с водительского кресла и отправляю в дороги дальние — дальше поведу сам. Беллз, прибежавший из салона на вопли, устраивается рядом, но, стоит нам проехать всего пару километров, касается моей руки и просит пустить его за руль. — Ты сейчас заснешь, — приводит он контраргумент. — Давай лучше я. — Со мной говорит человек, который не спал целый год? — Год назад я спал очень хорошо. У меня сейчас такое состояние, что я не засну даже при всем желании, к тому же встает солнце, ехать осталось совсем мало. Поспишь хоть часик. Послушно уступаю ему место, сажусь рядом, пытаюсь смотреть вперед, но на ресницы точно понавешали чугунных грузиков, которые тянут веки вниз и заставляют засыпать. Беллз ведет медленно и очень заботливо, объезжая все кочки, рытвины и ухабы, скорость не поднимается выше семидесяти в час, хотя дорога ровная и пустая, можно разогнаться. После очередного поворота медленно сползаю в сторону, моя голова застывает сначала на его плече, затем равновесие теряется окончательно и я утыкаюсь лицом в его колени. Мэтт треплет меня за ухом, не отрывая внимательного взгляда от дороги. Сначала ощущение жесткой ткани на лбу кажется странным, затем легкий зуд в пояснице требует поменять положение, и отчего-то я краснею, когда понимаю, в какой позе оказываюсь. Резко поднимаюсь, слышу, как Крис хмыкает откуда-то сзади. Вот пиздюк. — Все. Приехали, — объявляет Мэтт и открывает дверь, высовывается на улицу, но вскоре разочарованный залезает обратно. — У нас бензин кончился. Ехать осталось всего ничего — километра два-три. Оставим все здесь или будем толкать? — Будем толкать, — решает Крис. — Дом, пойдем. С готовностью выбираюсь на свежий воздух, но рванувшегося за нами Беллза останавливаю. — Нам твои десять килограммов веса вместе с одеждой и прочими аксессуарами не помогут. Сиди и рули, мы уж справимся. Фургончик толкается неплохо, потому что дорога гладкая, а здесь еще, видимо, присутствует какой-то уклон. Крис так вообще работает за двоих, с меня стекает седьмой пот, мотор то и дело стонет полумертвым голосом, будто Мэтт считает, что это поможет его завести. Дело идет хорошо, но недалеко — нас хватает всего метров на триста. — Курильщики, — презрительно выплевывает сквозь зубы примадонна, выпрыгивая на дорогу. — Даже кусок железа без страданий дотолкать до заправки не могут. Переглядываемся с Крисом, охерев от вопиющей несправедливости. Заставить бы его самого, умника, толкать эту бандуру дурацкую, которая весит не меньше полутора тонн, и еще командовать. Но мы все равно пожалеем его хрупкие пальцы, маленький рост, тонкие черты и не сможем заставить иметь дело с чем-то более тяжелым, чем гитара, которую с места на место тоже перетаскивать будем собственноручно. — Придется кого-нибудь дожидаться, — пожимает плечами басист, садится прямо на землю и закуривает. «Кто-нибудь» не заставляет себя долго ждать. Мимо проезжает крошечный «жучок», которому мы, подобно ветряным мельницам, машем издалека всеми двенадцатью конечностями. Похожая на игрушечную машинка останавливается, из нее выскакивает маленький, юркий человечек, подбегает к нам и начинает что-то говорить… на немецком. В его глазах отчетливо читается желание помочь, но вот объяснить, кто мы, что мы и что нам надо, не представляется возможным. — Мэ-э-этт… — тянет дылда. — Ты же умный. Пожалуйста, скажи, что ты учил немецкий. — Блять, — не услышав, произносит Беллз, и все надежды рассыпаются прахом. Вопросы по поводу того, какого хера немец забыл в чисто английской Британии, уже даже не возникают. К двадцатому дню рождения я вообще разучусь удивляться чему-либо. Тем временем лицо нашего нового знакомого светлеет, он лезет в машину и достает с заднего сидения разговорник, начинает активно листать его, прищуривается и выдает: — Моя… путешествующая! О, понятно. Здесь точно ловить нечего. И все не так страшно, если бы трасса не находилась в какой-то глубинке, по которой идиоты вроде нас проезжают раз в двенадцать часов. Беллз делает еще одну попытку найти общий язык с этим жизнерадостным идиотом, кажется, приклеившим эту восторженную улыбку к лицу. А может, просто клея в процессе нанюхался. — Ну… бензин! — Мэтт театрально всплескивает руками. — Закончился! У нас! В ответ тишина. Нам внимают, словно пытаясь пополнить словарный запас, однако в нашем случае ему суждено всю жизнь хвастаться, что он узнал от туманных и очень дружелюбных англичан несколько непереводимых понятий вроде «блять», «пиздец» и «твою мать». Просто их мы повторяем чаще всего. — Блять, дай сюда, — Мэтт выдергивает разговорник из его рук, листает, находит что-то подходящее, но не может прочитать. Потом плюет, тычет пальцем в эту фразу, на что получает удивленное выражение лица. Немец щурится, показывая, что не видит. Беллз обессилено вздыхает и интересуется. — Тебя мама в детстве не предупреждала, что от онанизма слепнут? — Онанизм! — радостно повторяет немец. Мэтт устало хватается за голову, проводит по щеке рукой. — Онанизм, онанизм. — Натюлих, вашу мать, — говорит Крис, со злостью вдавливает окурок в теплый асфальт и падает на траву, точно готовясь хорошенько поспать. Все равно мы, кажется, надолго здесь застряли. Вдруг Беллз поворачивается ко мне и кротким тоном, как у загнанной овечки, вопрошает: — Доминик, зайка, а ты немецкий знаешь? Это сложный вопрос. Задумчиво шевелю пальцами, раздумывая, что делать. Ничего сверхъестественного в голову не приходит, поэтому приходится сказать правду. — Как бы немного знаю… Но не думаю, что уровень и сугубая направленность моих знаний нам сейчас поможет. Крис громко фыркает с земли, Мэтт закатывает глаза и тяжело вздыхает несколько раз, бормоча что-то о том, что даже не будет интересоваться направленностью моих неглубоких познаний, потому что все со мной понятно. Интересно, догадывается ли он, кто именно сделал из меня не уверенное в себе животное с претензией на озабоченность? — Экстренный совет, — заявляет наш «предводитель». — Что делать будем? — Да пусть этот полиглот разбирается, — Крис тычет в меня пальцем. — Он меня согнал с управления, он и виноват, иначе мы уже давно были бы на месте и с полным баком. — Тише едешь — дальше будешь, — вступает на мою защиту Беллз, но басист хмыкает. — От того места, куда приедешь. Короче, вам карты в руки. Делайте, что хотите, но не забывайте, что у нас не так много времени. Мэтт взволнованно смотрит на меня — ну, точно собирается замуж отдавать. Никогда прежде мне не приходилось видеть его таким. — Ты как? Разберешься? — Разберусь, куда я денусь. Правда, немного сложно будет, но мне не впервой. — Того… улыбнись там, что ли, пообаятельней, как ты умеешь. Невольно смеюсь — он такой смешной и маленький. Заправляю выбившуюся прядку волос за его ухо, украдкой к нему наклоняюсь и шепчу: — Знаешь, это действует только на девчонок. * После того как дело было передано в мои руки, оно пошло гораздо быстрее. Мне пришлось показательно помахать конечностями, быть терпеливым и обходительным, но, построив кое-какие зрительные образы, я добился того, что немец понял, чего именно нам нужно, и даже немного отлил своего бензина, так что до места нам удалось добраться без дальнейших приключений. Спустя пару часов мы обосновываемся на присмотренном неподалеку от пляжа месте. Рядом располагаются какие-то непонятные кусты, но в радиусе километра от нас не был замечен ни один человек. Солнце греет мягко, легко, по-весеннему, его лучи еще не успели прийти к той концентрации ультрафиолета, какую они приобретают к середине лета, поэтому мы можем не опасаться того, что наши белые бока, не привыкшие к солнечным ваннам в таких количествах, хорошенько поджарятся в первый же день. Больше всего радует то, что сейчас мы независимы. Мы не платим за проживание, у нас нет четких рамок пребывания, нет родителей, которые указывали бы нам и ограничивали нашу свободу. Судя по тому, как ликует Беллз, этого времени он ждал всю свою сознательную жизнь. Он мгновенно стаскивает с себя майку и выбегает на теплый песок, который еще не успел достаточно нагреться. Под ярким светом его болезненность становится заметна еще больше. Кажется, что он целиком и полностью состоит только из скелета и тончайшей кожи; под ней отчетливо проступают даже самые мелкие венки. Их все можно пересчитать, и я сделал бы это, если бы мне удалось утихомирить этого беспокойного человека. Крис ведет себя немного сдержаннее, хотя видно, как его глаза широко распахиваются при виде открывшегося нам раздолья. Да я и сам рад, чего уж там скрывать. Новые места, новые впечатления, старые друзья — что может быть лучше для отдыха, отвлечения от старых дел и подкормки вдохновения? Громила подходит поближе ко мне, скрещивает на груди руки, прищуривается и внимательно рассматривает темный силуэт Мэтта, подставляющегося солнцу. — Нам предстоит много работы, — серьезно произносит Крис. — Будем его кормить. Беллз даже не отнекивается, когда мы сообщаем, что всерьез будем браться за воспитание в нем сильного духа, которое будем начинать с нездорового тела. Пусть он не хочет сообщать нам причину — мы будем бороться с последствиями. Если этот острый подбородок обеспокоил даже Криса, которому прежде все было до фени, стоит задуматься. Неподалеку мы откапываем довольно крупный супермаркет, и первые пятьдесят фунтов улетают только на то, чтобы закупиться мороженым и прочей калорийной дрянью. Беллзу торжественно вручается полукилограммовое ведро вместе с пластиковой ложечкой, и Крис говорит, что мы не пустим его в море, пока он все его не осилит. — Вы ведете себя так, будто я маленький, — обиженно бурчит Мэтт, но мороженое послушно открывает. Отправляет в рот первую ложку, затем обличающим жестом тычет ей в сторону Криса. — Я старше тебя! — Зато младше меня. Ешь давай. Только не сильно переусердствуй — помни о горле и том, как легко его можно простудить. Домой вернешься — мать родная тебя не узнает, решит, что отдыхал на дорогом курорте целый месяц. Следующий полтинник уходит на более существенные вещи вроде нарезанной колбасы, хлеба и еще кое-какой провизии. Глупо было бы заморачиваться супами и борщами, поэтому будем питаться по-походному, то есть традиционными бутербродами. Мэтт ругается на нас, но уже скорее по инерции, потому что, видимо, ему столько сладкого в жизни есть не позволяли, и теперь он отводит душу. Прямо сердце радуется, когда я смотрю на то, как он за обе щеки уплетает последнюю четверть продукта, оставшегося в ведерке, и от радости зажмуривается, морща нос и кривя перемазанные шоколадом губы. Так оно было шоколадным? Вот черт, хорошо, что я раньше не узнал, иначе отнял бы половину. К моменту нашего возвращения часы показывают полдень, наверное, вода уже успела неплохо прогреться, поэтому нам ничего не остается, кроме как извлечь из фургончика подстилку, расстелить ее прямо посреди пустующего пляжа и с наслаждением растянуться на ней во весь рост. Несмотря на то что мы живем на берегу реки, просто так на ее побережье не поваляешься: место довольно людное, шумное, сравнительно грязное. Иногда попадаются стекла, и это — один из немногих факторов, призванных испортить долгожданный отдых. А здесь есть только солнце, влажный соленый воздух, шорох волн о песок, чистая вода… Мэтт не может удержаться и сразу же с воплями и гиканьем бросается в неспокойное море. Его колбасит из стороны в сторону, видна то его рука, то нога, иногда — даже ничего; постоянно возникает желание сбегать за ним, вытащить за ухо на берег, засунуть в спасательный круг и далее не отпускать глубже, чем по шею. Сбоку раздается тихий храп: Крис пригрелся и посапывает в обе дырочки. Мне бы его способность засыпать на любых более-менее горизонтальных поверхностях. А еще лучше — Беллзу. Через двадцать минут радостных воплей он вылезает на песок, стучит зубами, отряхивается и усаживается рядом, подставляет спину солнцу. У него синие губы, зуб на зуб не попадает, мелкая дрожь то и дело сотрясает щуплое тельце. Приходится сбегать к машине, вытащить из нее большое полотенце, укутать его покрепче. — Вода еще не согрелась, — докладывает он. — Но хорошая. Чистая и не такая уж и соленая. Пойдешь топиться? — Только подожду, пока ты оттаешь, и сразу. Следующие полчаса мы строим замки. Строятся они плохо. Это дело ничуть не легче, чем возведение замков воздушных, только материал разный: песок и собственные фантазии, в последнее время мне не подконтрольные. Песок то и дело рассыпается, Мэтт пытается вытряхнуть его из собственных плавок, чем повергает меня в легкое смущение, громко ругается сквозь зубы, но упорно продолжает возводить башенки, пока до нас не доходит, что лучше бы его того… намочить. Разве что у нас нет никакой посуды, поэтому приходится натащить того песка, который идет по кромке воды. После этого работа идет значительно быстрее, и мы заслуженно считаем себя гениями мирового зодчества. Одним глазом приходится следить за спящим Крисом, чтобы вдруг не подкоптился, и время от времени придавать ему реактивного ускорения путем прицельных пинков под бок, чтобы перевернулся другой стороной. — Сейчас поджарим — и можно будет есть, — смеется Беллз, возводя ограждения и выкапывая ров. — Я давно мяса не ел. — Ты вообще давно не ел. — Как не ел? А то мороженое за еду не считается? — он искренне удивлен, брови взлетают под прилипшую ко лбу челку, на кончиках волос собрались крупные капли; они медленно стекают по его вискам, щекам, капают с подбородка на землю. Отвожу взгляд. — Я имею в виду, до этого. — До этого — как придется. У нас же оплата не почасовая, а сдельная, поэтому никакого нет резона тянуть время и прерываться на перекуры и перекусоны. Вот и пашем до последнего — чисто чтобы до кровати доползти. Знаешь, мне нравится. Не все же мне гитару за струны дергать. — И пианино, — подсказываю я. — Эх, не химики, не плотники, унылые мы работники, — тяжело вздыхает Беллз. — Зато хорошо помогает сосредоточиться на мыслях. А что? Ничего сложного. Можно подумать, пока рука вверх — рука вниз, рука вверх — рука вниз… Ой. Покатываюсь со смеху, глядя на его медленно светлеющее лицо: он явно понял, что только что озвучил, и теперь его скулы идут ярким румянцем смущения. Он опускает ресницы в землю, но уже через секунду присоединяется ко мне. — Чего? — Ты сама невинность. — Это у тебя голова какими-то непонятными вещами занята, — дразня пеняет Мэтт. — Тут просто вся соль в том, чтобы не увлечься. Я себя пару раз ловил на том, что перестаю красить, а начинаю прямо на стене что-то записывать. Потом перекрашивать приходилось. — Невнимательный, — подчиняюсь порыву, наклоняюсь, взлохмачиваю его волосы. Он смеется, бодается, отталкивая мою руку, затем встряхивает головой, как мокрая собака. Меня окатывает теплыми каплями, почти горячими. Морщусь, соплю, стираю влагу с щеки тыльной стороной ладони, оставляю его за главного и с разбегу кидаюсь в море, надеясь, что холодная вода остудит меня, перегревшегося на солнце. Море встречает радостными брызгами, довольно высокими волнами, на которых сразу же хочется прокатится. Вода и правда чистая, Беллз не обманул, виден каждый камешек на дне. Ощущение холода, сопровождаемое легкой дрожью, вскоре проходит, можно немного расслабиться и начать получать удовольствие от волн, мягко покачивающих, успокаивающих, убаюкивающих… Конечно, и затягивающих тоже. Словно взамен за то, что оказали услугу, они пытаются засосать меня глубоко в воду, сначала накрывает с головой, не позволяет сделать вдох. Затем теряюсь, начинаю барахтаться, даже зная, что нельзя, теряю ориентацию, и оказывается, что есть только тьма. * На лицо падают теплые капли, похожие на дождь. Открываю глаза: надо мной склонился озабоченный Мэтт с застывшим в глубине зрачков неподдельным ужасом. Увидев, что я пришел в себя, он с облегчением выдыхает. С концов его волос течет прохладная вода, при каждом его движении срываются тяжелые капли, стекают по моим щекам. Напоминает слезы: тоже соль. — Ты чего туда полез? — весело спрашивает Беллз. — А если бы утонул? Где мы будем искать нового барабанщика? Эти слова — удар ниже пояса. И хоть в его игривом тоне чувствуется шутка, в горле начинает жечь. А может, это морская вода, которой я явно нахлебался. — Сволочь, — выдыхаю я, в этот же момент тело сотрясает судорога. Рывком сажусь, меняю положение и начинаю громко кашлять. С каждым толчком из легких выходит вода, дышать становится легче; под воздействием соли все внутри горит. Стараюсь сплюнуть как можно больше; Мэтт, сочувствуя, касается моей спины, проводит кончиками пальцев вдоль позвоночника. Его простое движение исполнено спонтанной нежности, возникает острая необходимость замурчать, свернуться клубком и слепо ткнуться носом в его шею, но я дергаю плечом, показывая, что не желаю его сочувствия. — Значит, я для тебя всего лишь только барабанщик, третье действующее лицо в составе? — тихо произношу я, чтобы Крис, стоящий немного поодаль, не слышал. Голос хриплый, низкий, но я надеюсь, что он будет воспринят как голос задыхающегося, а не голос давящего в себе обиду. — Тварь корыстная. — Не надо так… — Не прикасайся ко мне, — бросаю через плечо и резко поднимаюсь на ноги. От этого усилия в глазах темнеет; приходится несколько секунд постоять без движения, привыкая. Быстрым шагом направляюсь к Крису, чтобы не видеть абсолютно убитое лицо Беллза, который, того и гляди, вот-вот расплачется. Больше я нырять не хочу. — Ты как, в порядке? — басист заметно оживляется, видя, что я держу равновесие на своих двоих. — Да, блять, в полном. Пойдем. Он нас догонит. Следующие десять минут проходят под знаком безостановочных вопросов, шквалом обрушивающихся на мою голову. Наверное, Крис так и не врубился в причину конфликта, потому что с моих слов ничего нельзя было понять. В «показаниях» отсутствовала всяческая логика, одна причина противоречила другой, а объяснить, почему я обиделся не на шутку, у меня так и не получилось. Наконец он выдыхает и говорит: — Ты с ним того, полегче. Ладно, что измотанный и изнервничавшийся. Это не я тебе, между прочим, искусственное дыхание делал. Он говорит тихо, но Мэтт все равно не присутствует при диалоге. Он соблюдает дистанцию в пару метров, словно бы он идет с нами, но одновременно нас и не знает. — Правда? — Угу. Возникает неосознанная жажда коснуться губ кончиками пальцев, но отчего-то этого не делаю. Может быть, потому, что это будет странно и подозрительно выглядеть. Но, скорее всего, потому, что на них не осталось никаких следов. Провожу по ним языком. Ничего необычного. Солено. Искусано. Наверное, оно и к лучшему. Беллз продолжает дуться весь вечер. Наскоро наделанные бутерброды с колбасой, кетчупом, йогуртами и мороженым мы поглощаем в полнейшей тишине. Крис не вмешивается; мы осознаем, что виноваты оба: он — за такие шутки, я — за неоправданную на них реакцию. По идее, мне следовало бы посмеяться и забыть — он мне все-таки жизнь спас, вытащил, выкачал из легких воду, привел в себя, — а я так неблагодарно себя повел. Только кто бы знал, насколько сильно бьют такие слова? Затем дылда, явно чувствуя себя не в своей тарелке, тихо сваливает спать, то ли боясь ссор и летающих одноразовых тарелок, то ли еще неведомо чего. Возникает сложность: кто первым должен извиняться, учитывая, что оба хороши? Делая скидку на его кажущуюся нелепость и внешнюю ломкость, беру эту ответственность на себя. Ловлю момент, когда он выходит подышать воздухом, в спешке тушу сигарету едва ли не языком, прижимаю к фургончику. Он громко ойкает, широко распахивает глаза от неожиданности. На секунду кажется, что сейчас я снова утону, на этот раз — в его глубоких зрачках, занимающих почти всю радужку. Но не успевает меня засосать — Беллз отводит взгляд, демонстративно скрещивает на груди руки и опирается спиной на машину. От него так и веет холодом, неприветливостью, это отталкивает, но испорченных так невовремя отношений я уже просто не вынесу. — Мэтт. Прости. — За что? — За то, что обидел. — Я не обиделся. Пусти, я спать пойду. Он делает попытку проскользнуть мимо и спрятаться в довольно просторном фургончике, но я прижимаю его обратно, наклоняюсь немного ниже. — Я вижу, что обиделся. Я… перетрусил и повел себя как идиот. Спасибо. — За что? — снова спрашивает он. — Ты мне жизнь спас. Ожидаю чего угодно — от падений в ноги и воплей: «это ты прости меня, я сам виноват» — до прицельных пинков в челюсть и по коленным чашечкам. Их не следует. Беллз вдруг улыбается как ни в чем не бывало и крепко обнимает меня. — Ты тяжелый. Хорошо, что недалеко заплыл, иначе я бы тебя не вытащил. — У тебя на коже соль осталась. — Но куковать нам без душа еще добрую неделю. Ты только без меня теперь в воду не лезь, хорошо? — Без тебя не полезу. Мэтт отпускает меня, украдкой зевает, но не успеваю отправить его спать, как он вдруг хитро, лукаво ухмыляется. * Окрестности оказываются в меру пустыми и не в меру унылыми. Здесь можно было бы снимать первоклассные фильмы ужасов — темно, хоть глаз выколи, очень тихо, дохло, кричи — никто не услышит, а если вдруг и услышит, то побоится сунуться. Настоящий рай для маньяков и просто озабоченных, которым больше негде найти место для своих грязных дел. К слову, о маньяках и озабоченных. Чего это Мэтту вздумалось вести меня именно сюда? Не выдумал ли он часом какой-нибудь ужасный план зверского надругательства и расправы надо мной, учитывая то, что сегодня мне умереть не довелось? В любом случае, если он решит сделать со мной нечто ужасное, я буду совсем не против и даже не стану сопротивляться. Под ногами хрупают камешки, время от времени шуршит старая листва, оставшаяся еще с осени, порой мы оступаемся, спотыкаемся, поскольку ни зги не видно, но пять минут размеренного шага не оборачиваются смертельными травмами. Беллз оглядывается, словно что-то высматривает. Затем его лицо светлеет, он хватает меня за руку и тянет куда-то в сторону от маршрута, установленного случайным образом. — Неужели это… Пойдем, я тебе кое-что покажу! Его глаза возбужденно горят, когда он вытаскивает меня… к церкви. Что? Как ему удалось в абсолютно незнакомом месте найти что-то с точностью до метра, не имея при себе карты и прочей навигации? — Куда ты ведешь нас, Сусанин, герой? — спрашиваю я, с руганью продираясь через колючие кусты. — А я по чем знаю? — искренне удивляется он. — Я сам здесь впервой! Мэтт подбегает поближе к главному входу, запрокидывает голову, восторженно выдыхает. На его лице написано бесконечное восхищение, рядом с этой громадиной он кажется крошечным, как муравей, невольно возникает какое-то уважение, благоговение. Окнами служат искусно выполненные витражи, состоящие из миллиона разноцветных стеклышек Может быть, он вздумал приобщать меня к искусству, тогда я понимаю его. Но вдруг Беллз аккуратно дергает висящий на двери замок. — Что ты делаешь? — шепотом спрашиваю я, подходя поближе. — Не видно, что ли? — таким же шепотом задает встречный вопрос Мэтт. — Дверь открыть пытаюсь! Помоги. Чувствую, как мои глаза против моей воли распахиваются, вылезают из орбит, когда он вдруг извлекает из кармана две канцелярские скрепки большого размера. Деловитыми движениями он разгибает обе, кое-как приспосабливает на роль ключа и вставляет в замок. — Так, на всякий случай, — немного виноватым тоном поясняет он, затем шипит. — Я ж, блин, помочь просил! Замок подержи, хуле стоишь? Но с места я не сдвигаюсь. От удивления. — Ты хоть знаешь, что делаешь? Если нас застукают, проблем не оберемся потом! — Конечно, знаю. Я просто хочу на орган настоящий посмотреть, мне так интересно, — Беллз умильно улыбается, не переставая теребить замок. Тяжело вздыхаю и все-таки придерживаю ржавую железку. — Спасибо. А замок я потом на место присобачу, если ты об этом, никто и знать не будет, что кто-то здесь побывал. Повозиться приходится пару минут. Чувствую себя соучастником преступления, помогающего опытному медвежатнику. Судя по уверенности движений и сноровке, ему не впервые приходится открывать довольно хитровыебанный замок, ни разу не похожий на те, что вешают на почтовые ящики. Внутри пахнет пылью и старым лаком. Шаги гулко отдаются от стен, Беллз с идиотическим выражением радости на лице осматривается, разве что рот не открыл, наверное, сюда стоило прийти хотя бы ради этого момента. Провожу пальцами по спинке одной из скамеек — гладко. Тепло. Как-то никак. Непривычно — никогда не ходил в церкви. Ковер уже давным-давно истоптан, в паре мест протерт, чувствуется пол под ногами, словно здесь нет никакой дешевой ткани бордово-красного цвета. Под лучами светящей в окна луны он словно переливается. Откуда-то сбоку раздается гулкий, немного устрашающий звук. Вздрагиваю, только после этого понимаю, что до этого самого момента все внутри было где-то не на своем месте. Мне многое пришлось в жизни натворить, я никогда не был образцовым ребенком, но ни одно дело ни разу не доходило до подобных габаритов. А Мэтта, кажется, ничто не пугает. Он ведет себя абсолютно по-хозяйски, наигрывает на огромном органе какую-то веселую, идиотскую мелодию, но она приобретает зловещий оттенок, звуки льются медленно, лениво, нехотя. Они отскакивают от стен, зависают в воздухе громкими трелями, затем без следа растворяются. — Слушай, круто! — восклицает Беллз, подбегая ко мне. — Шикарный звук, как раз так я это себе и представлял! Так, а тут у нас что? Плетусь следом за ним, в то время как он сам занимает какую-то небольшую комнатку, скрытую за дверью из красного дерева. Слышен звук открывающейся задвижки, затем — восторженный выдох. — Мэтт, вылезай, — прошу я, заглядывая в его новое обиталище. — Уже поздно, я спать хочу, но, как сам понимаешь, не могу одного здесь оставить. Тебе тоже нужно выспаться, нас еще ждут в этой жизни великие дела, а ты такими темпами скоро ласты и склеишь. Беллз, ну пойдем! — Да не ной ты! — весело откликается Мэтт. — Ты зацени, что я нашел! Иди сюда! Ничего не остается, кроме как зайти в соседний отсек и занять место. Прямо на уровне моего лица оказывается небольшое окошко, перетянутое сеткой; находящийся по ту сторону Беллз откашливается и серьезным, хорошо поставленным драматичным голосом произносит, идеально точно копируя уныние. — Отец Ховард, я должен исповедаться. От неожиданности давлюсь кислородом, но решаю подыграть. — Да, сын мой, я слушаю тебя. Ты грешен? — Грешен, отец мой. За мной стоит самый страшный, но самый соблазнительный и привлекательный смертный грех — похоть… Я хочу сознаться в прелюбодействии с прекрасными бестиями. Я понимаю, что это не оправдание… Но они искусили меня! Опутали своими прекрасными сетями, захомутали, сели на шею и заставили предаваться сладостным утехам на широком ложе любви! Беззвучно смеюсь в кулак. Уж чего-чего, а такого от этого мелкого пройдохи я точно не ожидал. «Траходром» — да, «бабы» — да, однако столь изысканные синонимы сражают наповал. С каждой секундой становится веселее, я уже и рад, что ему удалось вытащить меня и втянуть в это маленькое дельце. — Твоя вера слаба, сын мой? — Слаба, святой отец. Я не устоял пред их очарованием, я потерял себя. Мы делали это и в прихожих, и в родительских постелях, и на кухонных столах, и на задних сидениях автомобилей, на крышах домов, в ванных комнатах, и на учительских столах в школе… Пораженно охаю. Да этот человек, по ходу, давным-давно меня перещеголял в этом плане! А в пятнадцать лет даже целоваться не умел, я ведь помню… Наверное, то, что мы не видим лиц друг друга, развязывает ему язык. Его голос спокоен; нужно отметить, что Беллз играет мастерски. Если бы я не знал его вот уже три года, я бы поверил и, может быть, даже проклял его. Из профессиональной зависти или из-за подобного блуда — не знаю, но, скорее всего, все же первое: я ведь не верующий. — О-о-о, сын мой, долго ты будешь отмаливать свои грехи пред светлым ликом Господним. Но Господь милосерден, он простит тебя, ежели ты пообещаешь впредь держать себя в руках и не поддаваться боле плотским утехам. В мире так много прекрасных способов времяпрепровождения! — Но это еще не все, отец Ховард, — Мэтт понижает голос, его становится плохо слышно. Подвигаюсь немного ближе, облокачиваюсь на тонкую перегородку, разделяющую нас, прислоняюсь ухом к мертвому дереву. Слышу тяжелое дыхание — кажется, Беллз сделал то же самое. Нас разделает несколько миллиметров и формальная, ничего не значащая сеть, призванная служить, наверное, только для того, чтобы особо нервные личности не вцепились священнику в глотку. — Да, сын мой, я выслушаю все и отпущу тебе все твои грехи. — Спасибо, отец. Потом мне стало этого мало… — голос сходит на нет. Слышен шумный выдох, затем свистящий шепот, от которого по коже пробегает мороз. — Потом был лучший друг. — Мэтт… — прошу я, но он перебивает. — Не порть мне малину. Играй давай, я хочу рассказать все-все, что гложет, а ты внимай. — Хорошо, сын мой. Продолжай. — Тогда мы должны были готовиться к экзаменам, святой отец. Мне было семнадцать, я был молод и неопытен, зеленый змий приложил лапу, и я не смог противиться себе. В горле пересыхает. — Что ты сделал, сын мой? — Я стал перед своим лучшим другом на колени. — Ты… Ты сделал это для того… — с силой сглатываю, слышу, как он придвигается еще немного ближе. — Чтобы… попытаться исповедаться ему? — Да нет же, блин! Я ему отсосал. Он совсем не сопротивлялся, пока я стягивал с него джинсы, его пальцы одобряюще гладили мой затылок, когда я брал его в рот, он громко стонал, и эти шумные выдохи не могли быть плодом моего воображения. Святой отец, я знаю, что я не страдаю слуховыми галлюцинациями! Наверное, я действительно умею ртом не только петь. Мэтт замолкает, переводит дыхание, продумывает, что следует говорить дальше. Сказать, что одни только его речи, сказанные со страстным придыханием, уже довели до полной кондиции, — не сказать ничего; хочется попытаться потереться об изнанку собственных тесных джинсов, прибежать к помощи рук, вломиться к нему и прижать к стене, спросить, зачем он это со мной делает, а затем заткнуть ему рот, одновременно удовлетворив одну физиологически необходимую потребность… Одно только спокойное повествование, исходящее от него, уже заставляет желать залезть на стену. Теперь тому, что в кромешной тьме сквозь это окошко ничего нельзя разглядеть, откровенно рад я. Беллз отчетливо слышит мое отчаянное дыхание; сейчас я истрачу весь кислород, он должен не позволить мне этого сделать, иначе тогда задохнемся мы оба… Перед глазами с готовностью встают четкие кадры почти годовой давности: этот диван, по-прежнему находящий свое место в их гостиной, ощущение мягких волос под пальцами, удушливая теснота его рта, неопытный язык. А как бы стонал он? Что бы он шептал, обвивая и с силой сжимая мои бедра коленями? Что бы простонал он сейчас, если бы я выскочил из этого удушающего плена давящих стен, вломился к нему и сделал все то, что хочется сделать уже нестерпимо давно? Никогда прежде я не думал, что банальный осмотр новых территорий может обратиться в нечто… подобное. — Пр… продол… жай, — на выдохе даю добро, стараясь только, чтобы голос не сильно дрожал. — Ну, тогда он чуть не задушил меня, потому что я по глупости и неопытности попытался взять глубоко, однако потом заминка была успешно устранена. Пришлось глотать, я чуть не захлебнулся… Это была бы веселая смерть! Верхняя — основная — голова уже давным-давно отключена; рука сама собой подбирается к нижней, которая, кажется, сейчас лопнет к хреновой прабабушке, нужно как-то решить эту проблему, блять, ну зачем я родился мужиком, господи или кто там наверху сидит, почему мне теперь приходится так страдать? С силой закусываю губу — до крови, ее горячий привкус сразу же слышен на языке, капля стекает по подбородку; дыхание приходится задержать. Крепко зажмуриваюсь, несколько стремительных движений — ослепляющая вспышка, которая в непроглядной темноте кажется в разы ярче обыкновенной. То, как зашкаливает пульс, слышно даже в ушах; где-то в венах бьется адреналин вместе с окисляющимся кислородом. Только бы он ничего не услышал, я же вроде постарался как можно незаметнее… Это — полный финиш. Дыхание еще не пришло в норму, но приходится возвращаться в этот мир, в котором Мэтт уже пытается снова привлечь мое внимание. — Святой отец, вы там заснули, что ли? Ответьте мне! Я в эти его игры больше не играю. — Чего? — О, вы живы, прекрасно! Продолжим? — Может, как-нибудь в другой раз? А пока спать пойдем, уже поздно. — Ладно. Беллз с готовностью выскакивает из своей комнатки и вихрем проносится к главному входу, на скамейке возле которого терпеливо дожидается заботливо оставленный замок. Мэтт приделывает его обратно, пока я, пребывая в полнейшем шоке и прострации, пытаюсь одновременно прикурить, по-честному стоять на шухере и сообразить, как мне теперь добираться до фургончика в состоянии почти полной боевой готовности, поскольку тот идиотский жест не помог ни разу. * После все обходится без дальнейших приключений. Если, конечно, опустить некоторые факты: например, мы немного не рассчитали своих сил, и теперь приходится чистить зубы соленой водой. Ощущения омерзительные. То, что можно купить обычной негазированной минералки и приспособить ее для своих гигиенических процедур, до нас доходит далеко не сразу. Но на душ минералкой не запасешься. Учитывая то, что живем мы едва ли не в самом море, в чем-нибудь вывозиться невозможно, но соль, которую нечем смыть, злобно въедается в кожу, под кожу и вообще везде. Концентрация, конечно, не очень велика, но постоянно отряхиваться и ощущать ее на языке не так уж и приятно, если не сказать более — противно. Больше с Мэттом на разведку территории я не ходил. Видимо, и он сам додумался не повторять те же самые пламенные речи настоящему батюшке. Могу предположить, что за такие рассказы в церкви его бы прямо на месте поразило адским огнем из преисподней. Однако Беллз молод, и ему хочется жить. Крису откровенно все равно, где мы, что мы, как мы. Он просто получает удовольствие, осознавая, что в такую прекрасную погоду все готовятся к экзаменам, корпят над учебниками, что-то зубрят, а он лежит на теплом песочке через несколько сотен миль от всех них, слушает шум прибоя и совсем не думает об учебе. Естественно, по возвращении домой ему придется готовиться в более напряженной обстановке, но это будет еще так не скоро. Единственное, что немного омрачает его отдых, — отсутствие рядом любимой девушки, которую, как я понял, зовут Келли и которая живет совсем неподалеку от нас. Странно, я не знаю никого из наших с таким именем, но, может, оно и к лучшему. Я рад за дылду. Хоть кто-то из нас нашел себе вторую половинку, а вместе с ней — и покой. Осталось отставить все беспокойства и нам с мелким, но это будет непросто: Беллз считает девушек бесполезными существами, с которыми даже поговорить не о чем, а мне рядом с ним никто не нужен. Да хотя бы потому, что с ним весело. Безо всякого. За три долгих года, что мы друг друга знаем, мне довелось далеко не один раз убедиться, что он запросто может придумать оригинальный способ убийства времени на вечер, сутки или даже неделю. Для него нет преград, рамок и моральных норм — и это еще меня когда-то считали сорви-головой. Правда, это было давно, мне еще пятнадцати не было. С ним не нужно притворяться добрым, чутким и понимающим; ему не нужны извечные комплименты, он не просит, чтобы ему подавали руку, даже когда он спрыгивает с пенька. А я не обязан выслушивать постоянные чириканья про тряпки, мне не нужно быть в курсе, кто с кем, кто про кого что сказал и кто кого куда послал. Хотя разговор на должном уровне я тоже поддержать не могу. Как можно говорить о том, чего не понимаешь? Нет, я могу обсудить футбол, девчонок, музыку, вчерашний фильм по телеку, еще что-нибудь, но Мэтту это не интересно. Он выше всего этого, а о теориях заговоров и датах апокалипсиса я, увы, ничего не знаю. Впрочем, за время общения со мной Беллз начал мыслить более приземленно. Окончательно до меня это доходит именно тогда, когда он вламывается в фургончик с воплями: — Мужики, у кого есть зеркало?! Крис удивляется и пожимает плечами, после чего все дальнейшие вопросы автоматически переадресовываются на меня. — Доминик, я же знаю, что ты не мог не взять с собой хотя бы пудреницу! — С чего ты решил, что я всегда таскаю с собой косметичку? Мэтт нетерпеливо поджимает губы. — Не я здесь главный метросексуал! Так есть или нет? Наверное, на какое-то время я впадаю в прострацию, пытаясь осознать, кем меня только что назвали, потому что прихожу в себя только после того, как он несколько раз щелкает пальцами у меня перед носом. Не могу понять: как он узнал? И это я тут еще распинаюсь, что я лучше девчонки. — Ну, есть. В сумке в боковом кармане посмотри. Беллз бросается рыться в моих вещах, извлекает на свет небольшое зеркальце, внимательно осматривает себя со всех сторон, даже волосы с лица убирает. — А в чем, собственно, дело? — интересуюсь я. — Меня сегодня за Курта приняли. Ладно, хрен с ним, здесь такая глубинка, что весть о его смерти, произошедшей три года назад, могла до них еще не дойти. Но я на него ни разу не похож! Я, блять, максимум на Джорджа Беллами похож, который в «The Tornados» играл! — Хохо! — смеется Крис. — Это известность, брат! Интересно, Дом, а когда нас с тобой начнут на улицах узнавать? — Наверное, когда мы захватим супермаркет с заложниками, — ухмыляюсь я в ответ. — Кстати, начинать можно уже сейчас. Бери водяной пистолет, заправляй — и пошли устраивать горы трупов. — Какие требования будем предъявлять? Миллиард фунтов, яхта, бассейны с шампанским, личные самолеты? — Для начала хотя бы просто пресной воды, — задумчиво осматриваю руку, стряхиваю с нее уже такую привычную белую пыль, невольно отмечаю, что несколько часов на палящем солнце не прошли даром: белая кожа схватила свою порцию ультрафиолета и приобрела нежный кофейный оттенок, ровный… Как там меня назвали? Нужно будет запомнить. — Не, мужики, вы как хотите — а я с вами не пойду, — качает головой Мэтт и падает на сидение через проход от меня. — Там жара такая, я весь взмок, пока носился тут по окрестностям. — А мы тебя и не звали, — хмыкает Крис, дает мне пять и выходит на улицу. Выхожу следом за ним, украдкой показываю язык мгновенно надувшемуся Беллзу, потягиваюсь, тяну носом морской воздух. — У нас там какие активы на счету еще остались? — Да ничего, на пару дней без просыху с головой хватит, — успокаивает дылда. — Конечно, лучше все не тратить, но деньги — такая хрень наживная. Напашем еще. Из фургончика высовывается нос Мэтта, а следом — и он сам. — Того, мужики… Притащите мне бананов, а? — Опа, — удивленно выдыхаю я. — Ты с каких пор мартышкой заделался? Мы тебе лучше морковки купим. Как крысе. Водной. С усами. Он снова негодующе сопит. Неужели забыл, что сам точь-в-точь так сказал о себе на второй день знакомства? — Не знаю, хочется, — пожимает плечами Беллз; Крис тычет меня локтем в бок. — Кто-то у нас тут, кажется, залетел, нет? — Тогда мы тебе сразу сала с мармеладом, — смеюсь я, и мы отчаливаем в дальние стороны — то есть через дорогу в супермаркет. Все проходит довольно гладко, заложники, сами не знающие о своем захвате, послушно продают нам целых два кило бананов, две бутылки минералки, еще одно ведро мороженого и какие-то непонятные конфеты на палочках — не без намека буду затыкать Мэтту рот, когда ему приспичит поговорить среди ночи. — Держи свои бананы, — по возвращении с легким презрением в голосе Крис вручает Мэтту желаемое. На радостях тот сразу же извлекает один, отгрызает верхушку, точно таким же образом обдирает кожуру и откусывает разом едва ли не половину. Я этого не видел, нет, это были галлюцинации, потому что солнышко припекло мне макушку. Резко — едва ли не до хруста в шее — отворачиваюсь в окно. Лучше посмотрю на море: то и дело набегающие волны так успокаивают. Банан — вообще такой мерзкий фрукт, который вызовет соответствующие ассоциации даже у пятилетнего ребенка, что уж обо мне говорить. Но Крис, видимо, более закален (или менее избалован), поэтому его ничто не смущает. Он только искренне недоумевает, как можно так хотеть фрукт, а не, скажем, пиво. — Вечно ты тянешь в рот всякую гадость, Беллз, — говорит он, с неодобрением наблюдая за жующим другом. — Выплюнь! Мы тебе мороженого принесли, не страдай фигней. — Я глотаю, — на автомате откликается Мэтт, сразу же давится и едва не проглатывает оставшуюся половину. Крис смеется, хлопает его по спине и просит впредь быть более аккуратным и бдительным. А я не позволяю запомнить себе это небольшое происшествие. Потом мы играем в «правду или желание». Это снова идея Мэтта — все равно ведь скучно, так почему бы не пощекотать друг другу нервы каверзными вопросами? Мы устраиваемся на пляже, растягиваемся под закатывающимся солнцем и по кругу предлагаем друг другу выбрать правду или желание. Не известно, что сейчас более предпочтительно, если выбирать из двух зол меньшее: вокруг никого нет, поэтому можно постоянно выбирать желание, не имея возможности опозориться, но вопросы помогут только сблизиться еще больше, поскольку у нас не должно быть секретов от других. Это очень неплохая альтернатива бутылочке, содержащая в себе больше смысла и не требующая присутствия хотя бы пары существ женского пола. Да и аккуратный, педантичный в этом аспекте Мэтт успел избавиться уже от всех пустых бутылок, что только нашел, а идти за новыми оказалось откровенно лень. Их же потом еще как-нибудь опустошить надо, и желательно — в себя, чтобы ценный продукт не пропадал. — Правда или желание? — нехорошо посмеиваясь, спрашивает у меня Беллз. На мгновение теряюсь, поскольку не знаю, что выбрать: язычок у него тот еще, острый, как что-нибудь скажет — мне придется расплачиваться чуть ли не всю жизнь. В том, что последнее время мы постоянно проводим друг с другом, есть и свои минусы: он знает обо мне столько, что без труда определит, правду я говорю или нет. Конечно, это всего только игра, «штрафы» не могут быть гигантскими и ужасающими, но строить отношения на лжи — даже мелкой — это низко. — Желание, — выбираю я и жду чего-нибудь ужасного. Но его не следует. Беллз задумывается, садится, скрещивает под собой ноги и оглядывается по сторонам в поисках чего-то, что могло бы натолкнуть его на мысль. Видимо, в голову ничего не приходит, тогда он обращается за помощью к Крису. Тот что-то шепчет ему на ухо, и гаденькая ухмылка Беллза мне не нравится. — Ты должен забраться на крышу нашего фургончика и три раза громко оповестить окрестности о том, что у тебя клевый зад, — сгибаясь пополам, объявляет Мэтт. Решаю, кого из них убивать, все то время, пока с тихой руганью пытаюсь влезть на крышу. Никто благоразумно не стал меня подсаживать, поэтому пришлось ломать ногти и едва ли не цепляться зубами, чтобы тот самый «клевый зад» не перевешивал обратно. Когда эту высоту все-таки удается покорить, некоторое время мнусь в неуверенности, озираюсь, надеясь, что никто, кроме этих долбоклюев, моего позора не увидит. — Чего же ты ждешь? Рассказывай давай! — требует Беллз, — Мы хотим зрелищ! — Ну… У меня клевый зад. — Громче! Чего ты как в детском садике на утреннике? Пусть слышат все, кому повезло оказаться рядом! Покашливаю в кулак. То, что вокруг — ни души, не очень-то и помогает. Чувствую себя так, будто голым на сцену вышел. Повторяю громче, а они ржут-заливаются, сейчас животы надорвут, глядя на это. Ничего, я им еще отомщу. Всем отомщу, они у меня потом зайчиками прыгать будут. Лучше бы я выбрал правду, никакой вопрос не может быть хуже этого, думаю я три минуты спустя, когда, скрипя зубами, слезаю обратно. Мэтт все-таки посчитал, что произнес я это достаточно громко, поэтому следующие два хода опасность мне не грозит. — Правда или желание? — спрашиваю я Криса и слышу, что в моем голосе мелькает нечто мстительное. — Ну, беря в расчет то, что теперь ты явно вознамеришься мне мстить… Давай правду. — Ты когда-нибудь принимал участие в групповушках? Мэтт хихикает, потом вдруг задумывается. — Смотря с какого количества народа она начинается, — уточняет Беллз, но во мне проснулась жажда крови, поэтому уже все равно. — Да хотя бы и с трех. Не суть важно даже, кто участие принимал. — А если я откажусь отвечать? — Тогда ты делаешь вокруг нас пять кругов на четвереньках и с высунутым языком, — пожимаю плечами. — Как альтернативу могу предложить разом съесть все бананы Мэтта. Беллз мычит с негодованием, протестуя. Крис откровенно мнется. — Ладно… да. Мэтт издает торжествующий вопль, затем вдруг вопросительно смотрит на меня. Кажется, я знаю, что он хочет сказать. — Почему нас не позвал? — негодующе озвучиваю я, Мэтт одобрительно кивает. Дылда пожимает плечами. — Давно это было. Темнеет, поэтому мы быстро собираем по периметру кое-каких веток, разжигаем костер. Просто так, чтобы все казалось только интереснее, потому что ничего готовить на нем мы не будем, а воздух теплый, в нем замерзнуть нельзя. Пока ребята возятся с розжигом, успеваю сбегать к вещам и надеть майку: все равно солнца уже нет. — Так, моя очередь, — Крис потирает руки. — Можно даже сразу к вам обоим. Правда или желание? — Правда, — в один голос отвечаем мы с Беллзом. — Где вы были ночью? — Осматривали территорию, попали в церковь, — примадонна пожимает острыми плечами. На него падает тень от костра; он кажется в сотни раз меньше, чем есть на самом деле. Кажется, сквозь него можно разглядеть даже море. — Доминик, правда или желание? — Желаний с меня уже хватит, поэтому правда. — Лучше б ты выбрал желание, — зловеще произносит Мэтт. — Ты правда дрочил ночью в исповедальне? Забываю сделать вдох. Быстро смотрю сначала на него, потом взгляд перебегает на Криса. Тот с интересом ожидает ответа. — Если откажусь отвечать, что будет? — Тогда ответ будет автоматически засчитан как «да», а вокруг на четвереньках будешь скакать ты. Мы тебе еще Беллза на спину посадим, он будет называть тебя лошадкой и издавать воинственные кличи. Согласен? — Хватит с меня унижений. Ладно. Скрипя сердцем, я отвечаю, что… да. Крис падает прямо на песок и начинает судорожно ржать, едва ли не захлебываясь собственным дыханием. Мэтт победоносным взглядом пытается меня просверлить; по его довольной мордочке заметно, что отчасти именно этого он тогда и добивался, когда со страстными придыханиями — секс по телефону позавидует — рассказывал мне сказочки. Ну и ладно! Мне-то что? Ему нельзя забывать, что у меня есть на него гораздо более жуткий компромат. Для уравновешения справедливости стоит отметить, что это одновременно компромат и на меня, но все же он оказался в более незавидном положении. — А ты чего ликуешь? — обиженно говорю я. — Сам-то мне такого понарассказывал, что тут удержаться было сложно. — Так, это уже интересненько, кто кому что рассказывал? — оживляется Крис и даже перестает ржать. Мэтт неловко ерзает. — Сейчас, кстати, мой ход, — с нежной улыбочкой оповещаю его. — Рискнешь выбрать правду или все-таки желание? — Хуже уже не будет, поэтому давайте начистоту до конца. Беру правду. — Все то, рассказанное тобой, — правда? Ты не придумал даже про задние сиденья в машинах? — Не-а, — Мэтт мотает головой. — От первого до последнего слова. Правда, уже другой вопрос — когда я это все успевал, но уже не суть важно. Твой ход все равно закончен. Кажется, в его голосе слышно откровенное облегчение. Он рад, что я не буду копать глубже; к тому же, к разговору об этом мы так ни разу и не возвращались. — Ты рано радуешься, потому что теперь моя очередь, — заявляет Крис. — Правда или желание? Несправедливости ради хочу отметить, что желание тебе лучше не выбирать, иначе будет пиздец. Да, я хочу знать правду о том, какого хера вы вчера весь день друг на друга дулись, подождали, пока я лягу спать, а потом пошли шляться по каким-то непонятным церквям и развращать друг друга непонятными разговорами. Именно так. — Правда, — убито выбирает Беллз, хотя у него и выбора-то не было. Либо он играет на собственной эфирности, на нашем инстинкте опекать кого-то, кто младше и меньше, либо ему действительно перестает все это нравиться. Но сейчас я все же на стороне громилы, потому что желание отомстить за ночное и сегодняшнее сильнее желания обнять и прижать к себе, которое преследует меня перманентно. — Что ты там ему рассказывал? Я тоже хочу знать. Причем во всех подробностях. С одобрением киваю, давая добро говорить. Хотя почему-то мне кажется, что, даже если он начнет немного уходить с основного курса и умалчивать кое о каких вещах, я не буду заострять на этом внимание. — Вообще это был разговор о том, где и с кем мне пришлось… ну… — Это был монолог, а имена не фигурировали, — одергиваю его я. — Давай называть вещи своими именами. — Ладно. Понятно, в общем. Там имели место быть и ванные, и задние сиденья в автомобилях, и учительские столы в некоторых кабинетах в школе, и какие-то непонятные прихожие, и крыши домов, и стандартные кровати, и крыши домов… Да, как-то так. — А потом? — Потом я сказал что-то вроде того, что всего этого мне оказалось мало… Дальше речь пошла об экзаменах. Вернее, об их подготовке. Мы же с Домиником готовились вместе, — осторожно продолжает Беллз, и невольно появляется ощущение, что волосы на затылке становятся дыбом, словно меня погладили «против шерсти». Даже не представляю, как он будет выкручиваться. Ему явно досталась самая незавидная роль в этой игре. Крис слушает с заметным интересом, внимательно рассматривает лицо теряющегося Беллза, который каждое следующее слово говорит тише и невнятнее предыдущего. У него абсолютно растерянный, потерянный и отсутствующий вид, он запинается, а потом и вовсе замолкает. — А еще?.. — пытаюсь поддать ему ускорения, но он бросает на меня уничтожающий взгляд. — Да и все… Мы тогда пытались что-то учить, но не было никакого настроения, тогда я нарыл какое-то пойло у предков, мы вмазали, и… — И?.. — нетерпеливо подзуживает его Крис. Кажется, рядом с уже зарубцевавшейся ранкой на губе сейчас появится новая. Больно, но не могу заставить себя разжать челюсти, потому что разговор подошел к очень опасному рубежу, после огласки которого будет что-то непредсказуемое. Беллз беспомощно смотрит сначала на него, потом на меня, пару раз открывает и закрывает рот, затем вдруг вскакивает. В каждом его движении сквозит отчаянье. Похоже на немую истерику. — И ничего! А ты-то чего радуешься? — обличающий тычок пальцем в мою сторону. — Словно тебя там не было и ты в этом не участвовал! Все, я больше не играю. Мэтт стремительно уносится в фургончик. Крис вопросительно поднимает брови. Костер весело потрескивает, но все веселье как ветром сдуло. С одной стороны — это настоящее облегчение, что он ничего не сказал, но с другой — кажется, правда обиделся. А ведь все начиналось так невинно. — Что это с ним? — с недоумением спрашивает дылда. — Понятия не имею, — деланно равнодушно пожимаю плечами, встаю следом, отряхиваюсь от песка. — Пойду гляну, как он там, а то еще решит задушить себя бананом. Все хорошо будет, забей. * Мэтт сидит в самом углу, поджав под себя ноги, обняв колени и уткнувшись к них подбородком. Он смотрит куда-то перед собой, но его взгляд невидящий и отсутствующий, словно астрально он не здесь, а пошел пива попить. — Беллз, — тихо зову я, садясь рядом. Он не шевелится; только, кажется, пытается стать еще меньше, сжаться в комочек, обратиться песчинкой и затеряться среди миллионов таких же, рассыпанных здесь. По-моему, он всхлипывает — а может, мне показалось. В последнее время мне кажется много идиотских вещей. Например, то, что он мне друг и никто больше. — Мэтт, откликнись. Тишина. — Беллз. Мальвина! — Сгинь. — О, есть контакт! Мальвина, Мальвина, это Пьеро, как слышно? Никакой улыбки, даже дежурной, вежливой. Дело и правда плохо. — Мэтт, не обижайся. Правда. Это всего лишь игра, ты же понимаешь. — Игра, которая пытается вытрясти то, что уже давным-давно пытаешься забыть? Блять. Теперь оказывается: я ошибался. Неужели он все-таки пожалел, что тогда подчинился порыву, а все это время просто хорошо играл и притворялся, что для него это абсолютно ничего не значит? — Ну, ну, тише, — осмеливаюсь коснуться его плеча. Не дергается. Приобнимаю, прижимаю к себе. Беллз немного распрямляется, вцепляется рукой в воротник моей футболки, еще раз всхлипывает, но это уже звучит спокойно. — Твоя затея была, между прочим, — улыбаюсь я. — Сам хотел призвать нас к правде, а все тайное рано или поздно становится явным. — Утешил. — Ты правда жалеешь? Он едва заметно кивает. Поглаживаю его по голове, по волосам, ставшим немного жестче от невымытой соли. Сквозь ненатуральный даже для искусственного синий цвет проглядывает свой собственный — темный, теплый, мягкий, который всегда будет нравиться мне больше даже самых прекрасных красок мира. — Я с тех пор все думал и хотел поговорить начистоту, но боялся, что ты не поймешь… — Поняв то, что и зачем ты сделал, я не пойму, когда ты захочешь об этом поговорить? У тебя странная логика. — Да, я знаю, — Мэтт отстраняется, выпрямляет ноги, спину, устраивается поудобнее, поворачивается ко мне всем корпусом, чтобы открыто смотреть в глаза. — Просто с того самого дня уже почти год мне не дает покоя мысль… Может… Я… — Нет, — неожиданно даже для себя тихо смеюсь. Он смотрит на меня широко распахнутыми глазами; они такие прозрачные, большие, красивые. Никакой другой цвет не отражал бы так четко и ровно всю его чистоту. Наверное, именно поэтому небо того же цвета. — Даже не думай об этом. С тобой все в порядке, ибо один раз — не пидорас. Хотя от лучшей подружки я бы не отказался. Беллз смаргивает, приближается еще немного ближе. Приобретаю примерно такое же положение, нечаянно цепляю его колено своим, но он даже не замечает. — Ты правда так думаешь? — Хочешь сказать, я бы не заметил? Он колеблется. Вопрос с подвохом: он ведь не заметил за тысячу с лишним дней. Или заметил и молчит? Только что как раз выяснилось, что он замечает то, что другие надеются скрыть и затем навсегда сохранить в секрете. — Не знаю. Я уже ничего не знаю, Доминик. Знаешь, так погано ощущать себя… не так. Не так, как все, и не так, как обычно. Мне казалось, что мы должны относиться к этому с омерзением, презрением, потому что, ну, это противоестественно… Понимаешь? Киваю. Я — его лучшая подружка. — А я так спокойно к этому отнесся… — продолжает Мэтт, то и дело запинаясь. — Сделал — и сделал. Ровным счетом ничего не почувствовал, просто попробовал сделать что-то, что никогда не делал и, по идее, делать не должен. Да и ты не возражал… Неужели тебе не было противно? Улыбаюсь, поглаживаю его по щеке. Сначала он вздрагивает, но затем вновь расслабляется, даже пытается скривить губы, однако у него получается только дернуть какой-то лицевой мышцей. Ответная улыбка вянет. — Мы говорим совсем начистоту? — Мэтт кивает. — Тогда ответ: нет. Ни разу не противно. Здесь и не должно быть никакого омерзения, особенно мне. Во-первых, это дико приятно, правда. Во-вторых, это должно строиться хотя бы на минимальном доверии. Доверяя жизненно важный орган чьему-то рту, я должен подумать сначала о том, как много времени этот человек уделяет своей гигиене, а затем — о том, не откусит ли он мне чего. Он хихикает, забавно и весьма очаровательно морща нос, несмотря на всю серьезность разговора. Только что я собственноручно закопал единственную дохлую тропку, которая могла бы привести меня к тому, о чем я не осмеливался мечтать даже в самых смелых, отчаянных мечтах. Испугался? Нет. Все только ради его спокойствия? Наверное. — То есть… все со мной… хорошо? — Конечно! Если не веришь, проведем небольшой тест. Блестящее любишь? — Нет. — Розовый любишь? — Нет. — Кто такой Фредди Меркьюри? — Гений. — И последний вопрос. Привлекаю его к себе за плечи, прижимаюсь ртом к его губам, сразу же пытаясь отыскать языком ход дальше. Мэтт не сопротивляется, даже напротив — перехватывает инициативу на себя, не обходит стороной прокушенный участок, осторожно щекочет его кончиком языка, зарывается пальцами в мои волосы. Как бы сейчас не приперся Крис — он обладает поразительной способностью появляться в ненужное время в ненужном месте. Или наоборот — в самое нужное время в самом нужном месте. Беллз тихо выдыхает в мои губы; надеюсь расслышать стон, но его не следует. Его дыхание ровное, в то время как мой пульс зашкаливает; кровь бегает по венам с дикой скоростью — обзавестись мне сейчас многочисленными внутренними кровотечениями и разрывами тканей. Он зажмуривается, следом закрываю глаза и я — только чтобы поглубже прочувствовать друг друга и самих себя. Вскоре приходится разорвать контакт, поскольку слышны шаги с улицы. Машу Крису рукой, прося немного подождать снаружи, вновь оборачиваюсь к Мэтту. — Ну как? Он облизывает губы и прислушивается к ощущениям. Хочется снова вернуться к ним, изучить его всего губами, языком, кончиками пальцев, оголенными нервными окончаниями, распробовать его кожу на вкус, добраться до нутра, сделать так, чтобы центр остановился, а затем запустить его вновь. — Легко. Свободно, спокойно, просто. Здесь мы равны. Понимаешь? — Не очень. — Никто не пытается никого укусить. Никаких засосов, никаких стремлений продемонстрировать, кто здесь главный. Просто обычные прикосновения, показывающие нашу друг к другу привязанность. Знаешь, я всегда задавался вопросом, почему я считаю себя вправе целоваться с лучшим другом, не являющимся девушкой, и при этом продолжать думать, что все нормально. — Почему? — Не знаю. Мне кажется, что, когда люди по-настоящему друг друга чувствуют, знают, доверяют, они могут позволить себе немного больше, чем просто знакомые. А то, что мы принимаем это как должное — оба, — еще раз подтверждает нашу духовную близость. Я могу сделать так, — он смазано проводит по моей щеке языком, запечатлевает легкий поцелуй в уголке губ, — и ты ничего плохого на меня не подумаешь. Так надо. Мы уже настолько проросли друг в друга, что порой не различаем, где еще можно, а где — уже нельзя. Мэтт ныряет руками под мою футболку, неслышно обнимает, прижимается ближе. Снова обхватываю его плечо; кажется, что я оболочка без нутра, потому что все внутренности отправились в свободный полет. Если он проведет пальцами по моему животу — почувствует, как бабочки трепещут крылышками. Ощущение невесомости переполняет и пытается вырваться наружу, одновременно это и какая-то опустошенность, словно выкачали все эмоции. Вроде и полегчало, потому что один барьер между нами успешно разрушен и больше не встанет, но вроде примешивается какая-то грусть. Немного эгоистично жалеть о том, что нам удалось разобраться с этой проблемой, ведь это более, чем прекрасно, но теперь я точно знаю, в какие рамки входят наши отношения, и надежд не остается. Ничего сложного: взаимности можно не ждать. Чувствую себя так, словно прорыдал полдня. Невъебенно мужественно. Отчего-то хочется положить голову на его плечо и заснуть, но он же сломается под моим весом. С легкостью переломится позвоночник, он весь рассыплется на кусочки, а как мне их потом собирать и склеивать обратно? В который раз поражаюсь его философии. И в который раз не знаю, кого за нее благодарить. И за него. За то, что свалился на мою голову. — Гей-тест пройден с отрицательным результатом, счетчик Ховарда зашкаливает. Мои поздравления! — Доминик, знаешь… я тебя очень люблю. Блять. Я тоже тебя люблю. — И что? Мэтт тяжело, судорожно вздыхает; расслабляю сжавшиеся на его плече после этих слов пальцы. — Твоя реакция наглядно демонстрирует то, что это словосочетание уже давно опопсело. Сто лет назад после этого высказывания ты бы отшатнулся от меня и больше никогда в жизни не подошел, а теперь тебе просто все равно. И если бы можно было сказать, насколько мне не все равно. — Иногда это случается. — А я просто тебя люблю. За то, что с тобой легко. За то, что ты все-таки такой хороший. Ты умеешь слушать. Наверное, ты единственный, кто понимает меня. И меня неосознанно тянет к тебе все это время… Только пообещай мне больше в такие игры не играть. Может, мы и разобрались, но пусть это останется нашим грязным маленьким секретом. * Спустя несколько райских дней, которые мы постарались провести с большой пользой и минимальным количеством проблем, мы возвращаемся в Девон и вновь приступаем к своим повседневным обязанностям. Меня ждут кое-какие дела в Тинмуте, Беллз продолжает брошенную на неделю работу в мастерской, не вылезая из нее сутками, а Криса мне не доводится видеть целых четыре дня, которые, по его собственным словам, он нагоняет и вливается. Ну, «нагоняет» — это громко сказано. Просто делает вид, что продолжает хорошо учиться, придумывает правдоподобную причину своего отсутствия и отрабатывает пропущенные дни в магазине. Так проходит неделя, затем десять дней, а потом меня начинает волновать тишина. Мне кажется, что все должно было наладиться: уезжали мы довольными, выспавшимися, подкоптившимися, Беллз просто светился здоровьем — не было ни намека на то болезненное полумертвое состояние, поглощающее его день за днем. Мэтт просто пропал. Приходится бить тревогу. Правда, тревогу я пока бью очень тихо и мирно, потому что не знаю точно, что происходит и происходит ли что-нибудь вообще. Всего лишь небольшое затишье; этого следовало ожидать после бурных, ленных выходных, но я слишком хорошо знаю этого человека, чтобы поверить в то, что он нашел в себе силы сидеть на заднице ровно. Именно это мне и предстоит выяснить. Такси приезжает быстро, через час я уже стою перед входом в мастерскую, которая почему-то закрыта. На ручке заметен тонкий слой пыли, показывающий, что в нее никто не заходил где-то несколько дней, на втором этаже тоже все тихо. Обстановка, напоминающая второсортный триллер, так и кричит: «не ходи туда, не ходи!» — но когда это меня останавливали сложности? Сейчас я — туповатый главный герой, которому платят только за то, что он красиво кривляется в камеру и идет как раз туда, куда нельзя идти. Ноги сами несут на второй этаж, хотя я никогда прежде там не был — Беллз очень ненавязчиво, но настойчиво не позволял нам подниматься туда даже в период ремонта, отнекиваясь, что грязно, пыльно, «даже еще хуже, чем внизу». Но чутье не подводит, да я и сам бы разобрался: передо мной только одна дверь. Она выглядит повидавшей виды, но чисто. Звонок не работает. Стук никто не слышит, хотя стучу я на убой — сказываются длительные тренировки игры на ударных. Что ж, не хотят пускать — я войду сам. Замок поддается сразу. Кажется, он даже не был закрыт. Сразу с порога буквально сшибает духота, над полом застыла полупрозрачная завеса дыма, причем непонятного происхождения — сигаретный я отличу хотя бы по консистенции, что уж о запахе говорить, а этот горячий и влажный, будто кто-то напускал целую ванную кипятка. Осторожно вхожу, прищуриваясь и ощущая, как на коже мгновенно выступает испарина. Думаю, можно будет не разуваться, тем более под ногой мгновенно что-то трескается — использованный шприц. Рядом — недокуренная сигарета. Так пофигистично разбросанный огонь в местах, где на каждом шагу может попасться легковоспламеняющаяся краска. Пиздец, и куда я попал?.. Быстро, стараясь смотреть под ноги, преодолеваю нечто, что раньше должно было быть гостиной — теперь здесь есть только обдолбанные кадры непонятных возрастов, среди которых, надо отметить, самих хозяев обиталища не заметно. Ничего не остается, кроме как проследовать во вторую комнату, исходящую из первой. Плотно прикрытая в нее дверь выглядит ничуть не лучше, чем ее сестра — дверь входная; заметны несколько отпечатков обуви нехилого сорок пятого размера. Из-под нее выбивается тонкая полоска света. Мэтт сидит к проему спиной — лицом к окну. Со спины он представляет еще более несчастное и избитое зрелище, чем с лица. Он не двигается, тем самым напоминая статую, плечи ссутулены. Создается впечатление, что он смотрит в одну точку. — Нет, не трогай меня!.. — тихо, с мольбой в голосе бормочет Беллз, когда я касаюсь его плеча. Затем моя рука перебегает на затылок, мягко взлохмачивает его волосы, и он снова вздрагивает, но на этот раз — явно от неожиданности. Видимо, к нему давно никто так не прикасался. — Кто?.. — Это я, — так же тихо отвечаю я, но он вновь приобретает ориентацию в пространстве только после того, как вытаскивает из ушей наушники. — Привет. — Доминик?.. Как ты здесь?.. Почему?.. Зачем?.. Что?.. — Тише, тише, успокойся, все в порядке. Хотя я бы так не сказал. Мэтт несколько раз быстро моргает, трет руками глаза, снова смотрит на меня, не в силах поверить, что это не галлюцинация. Сжимается сердце: теперь понятна природа его изможденности. Сейчас только десять утра, но он, кажется, даже не ложился. По столу разбросаны какие-то наброски, рядом стоит набор красок с торчащей из него изгрызенной кисточкой. Все его руки в цветных пятнах — единственных ярких цветах на его белой коже. Осторожно сажусь на его незастеленную кровать, пружины протестующе скрипят. Он смотрит на меня широко открытыми глазами; в уголке белка левого глаза заметно кровавое пятно — там лопнул сосуд от перенапряжения. Но все равно невооруженным глазом видно, что мне он искренне рад. На улице уже давно светло, пусть и пасмурно, но у него горит лампа. — Я вообще ее не выключаю, — тихим голосом бормочет он, чуть ли не оправдываясь; его пальцы беспокойно вертят в руках и наматывают друг на друга проводки от наушников. — Глупый детский страх темноты, неизвестности, ну, знаешь… Монстры под кроватью, все такое. — Монстры у тебя за стеной. Кто все эти обд… люди? При упоминании тех личностей Беллз вздрагивает и бросает быстрый взгляд на дверь. — Это друзья Дэна. Они здесь в последнее время постоянно. Хотя я ни разу не видел одно и то же лицо дважды… Они шумят и мешают мне спать. А я рисую. Мне это нравится. Я включаю погромче музыку, никого не слышу и рисую все, что придет в голову. Это расслабляет, позволяет сосредоточиться. Потом я выбрасываю все рисунки и рисую еще. Под его столом целая гора скомканных альбомных листов. — Почему ты не на работе? — У меня сегодня выходной… Решил немного отдохнуть. Скоро в больницу загремлю от переутомления. — От нервного срыва ты туда загремишь, — сквозь зубы цежу я. Злость и негодование так и переполняют меня: заставить его жить в этом грязном притоне рядом с вмазавшимися нариками, у половины из которых минимум СПИД! Повсюду разбросаны использованные иголки, здесь достаточно всего лишь уколоться, чтобы познать все «радости» неизлечимых заболеваний, а на его несколько килограммов веса вообще ничего не надо, он загнется совсем скоро! — Черт, ты не представляешь, как я скучал, — выдыхает он, наклоняется и обнимает меня, уютно дыша мне в ухо. Глажу его по спине, соображая, что делать с этим дальше, пальцы то и дело цепляются за торчащие позвонки. Вашу мать, да у меня на установку кожа натянута плотнее, чем на него! — Как давно у тебя выходной? Мастерская выглядит так, словно в ней год никого не было. — Несколько дней. Пока эти не стали принимать прямо здесь. Потом все как-то сразу перестало иметь смысл. Я вообще на ногах еле держусь, но спать уже не могу. Привык. — Что вообще происходит? Мэтт садится ровно, облокачивается на спинку и пустыми глазами смотрит в окно. Майка, и прежде немного свободная, теперь просто на нем болтается, словно он служит для нее всего лишь вешалкой. Если раньше его скулы казались аристократично выпирающими, теперь это — кости. Больше в его прежнем очаровании не осталось никакой красоты. — Дэн… Он связался немного не с теми парнями. И начал толкать наркоту. Сначала он делал это где-то на нейтральной территории, а потом эти мудаки, не смыслящие себя от ломки, начали заваливаться к нам и вмазывать прямо здесь, конечно, после этого уже никуда не уходя. Я столько повидал, что теперь спокойно могу идти в патологоанатомы. А человек такое животное — привыкает ко всему. Вот и я привык. Стараюсь выходить отсюда как можно реже и вообще о себе никак не напоминать. Они меня не трогают. — Дай сюда руки, — требую я. Мэтт непонимающе качает головой. — Давай. Обе. Внимательно рассматриваю сгибы локтей, провожу по коже пальцами, не обделяю вниманием тыльные стороны ладоней. Кожа тонкая, но цельная, ничем не поврежденная. Хочется осторожно касаться ее, чтобы не порвать, бесконечно, не отпускать от себя никуда, показывать, что все хорошо и лучше никогда не будет… С души словно сваливается камень. — Я чистый, если ты это хочешь узнать, — тепло улыбается Беллз, грациозным движением вытягивает свою руку, скользит кончиками пальцев по моему подбородку, ненавязчиво заставляя поднять голову. Прохладным ветерком он пробегает по щеке, кончику носа. Как же давно мне этого не хватало. Кажется, за один только этот его жест, полный отчаяния, я уже способен убить кого угодно. — Зачем ты здесь? — Вообще изначально я пришел сюда, чтобы разведать, куда ты пропал. А теперь, очевидно, затем, чтобы вытащить тебя отсюда. Ты этого не заслуживаешь. — Но… Но я не могу просто так уйти! Он… Он мой друг! И у нас есть совместное дело, которым нам нравится заниматься! — Забудь об этом. Бросай все вещи и забудь о них. Мы уходим отсюда. Но не успеваю я забросить его на плечо, если потребуется, как открывается дверь, вваливается мокрый Дэн — кажется, секрет горячего пара раскрыт — и весело смеется: — Беллз, там надо… — но осекается, заметив меня. — Это у нас еще кто? Я тебя не знаю. — Зато я тебя знаю, — легким движением поднимаюсь с кровати и в один шаг оказываюсь прямо напротив него. Наши глаза находятся на одном уровне, и, в отличие от того же Беллза, они — живые, яркие, чистые. Трезвые. — Полгода назад я помогал вам обустраивать мастерскую, а теперь я забираю Мэтта домой, в Тинмут. — Хы, это кто тут у нас такой героический? Мэтт, ты знаешь этого придурка? Но не успевает тот ответить — замахиваюсь и резко, без излишнего героизма запечатлеваю достойный уважения удар на скуле этого дельца. Он отшатывается в сторону, хватается за лицо; не останавливаясь на достигнутом, еще двумя ударами украшаю его рожу яркими фонарями под глазами, но вдруг со стороны, от которой никак не ожидал, получаю вскользь слепящий шлепок по лицу, затем — в живот. Потеряв ориентацию, сгибаюсь по полам, меня валят на пол, еще один удар по лицу — судя по силе, нанесенный уже ногой. В черепе слышится треск и громкий звон, словно от его стенок отскакивает монетка; Мэтт издает страдальческий вопль и бросается мне на выручку, но его отталкивают без особых усилий. Он скулит, стирает с губы выступившую кровь. Еще два пинка в живот — и я отключаюсь. В себя прихожу уже на улице от удара об асфальт. Толчок сам по себе был силен, а для избитого тела это — двойная боль. Кажется, что-то внутри оборвалось и отправилось в свободный полет. Надеюсь, они ничего мне не отбили. Почки, например; я пока еще хочу пожить без пособия по инвалидности. Нахожу в себе силы, кое-как поднимаюсь, сажусь, тыльной стороной руки осторожно стираю с лица кровь. Не знаю, откуда она — из разбитых губ или расквашенного в нечто бесформенное носа. Теперь этот мир выглядит немного не так. Цвета не посерели, но из-за заплывших глаз сейчас я вижу гораздо меньше. Хорошенько меня отделали, ничего не скажешь, добротно. Я не рассчитал, что там может быть не только он. Одного я бы с легкостью отметелил до полусмерти, но двое плюс эффект неожиданности — здесь справился бы только супермен. Снова вытираю лицо, шмыгаю носом — втягиваю кровавые сопли обратно. Больно даже от этого. Минимум кинозвездой мне теперь не быть. Лишь бы только не перелом. Кое-как отдышавшись, что оказалось весьма непросто, воздвигаю себя на ноги, запрокидываю голову, пытаюсь рассмотреть что-нибудь в окне, но в нем отражается только унылое серое небо. Как бы с Мэттом ничего не сделали, пусть даже пострадал я, но лишь бы его не трогали… Все в карманах оказывается на своих местах — даже шманать не стали. Деньги на такси остались — остались и сигареты. Пытаюсь прикурить, но первый глоток дыма легкие встречают с очевидным сопротивлением, а разбитые губы отказываются удерживать сигарету, поэтому просто выбрасываю ее в сторону и иду ловить такси. Водила нехорошо на меня косится, и я понимаю его реакцию — скорее всего, я сейчас выгляжу не лучше пропойцы, не поделившего с сотоварищами бутылку. В зеркале заднего вида открывается ужасающая панорама: щели вместо глаз, заплывшие непроглядной синевой, нос в пол-лица, нечто непонятное на месте губ, все это приукрашено начавшей подсыхать кровью. Да уж, дело. Правда, домой в таком виде лучше не заявляться, иначе предков хватит удар. Сразу отдаю двадцатку, чем притупляю подозрительность, и прошу довезти до Тинмута. Шофер сначала присматривается, пытаясь понять, не испачкаю ли я ему сидения, затем рассматривает побои и вдруг сочувствующе спрашивает: — Парень, тебя кто так отделал? — Нехорошие друзья хорошего друга, — нехотя отмахиваюсь, подпираю подбородок ладонью и пытаюсь осторожно восстановить дыхание. — Поехали? Водила послушно жмет на газ, но продолжает недоверчиво коситься в мою сторону. — Может, тебя лучше в больницу отвезти? Хреново выглядишь, если честно, домой в таком виде лучше не заявляться. Тебе помощь нужна. — Помощь будет потом. А пока мне нужно кое-кого вытащить. Едем быстро и без лишних разговоров. В каком-то роде я благодарен этому человеку: от его скорости зависит очень многое. Он не задает вопросов, не несет неразборчивую херню сам, только один раз пытается осторожно поинтересоваться, что произошло, но снова получает в ответ что-то односложное, не располагающее к дальнейшим разговорам. Не понимаю, почему людям всегда так интересны чужие проблемы, и не просто чужие, а человека, который является всего лишь работодателем на час. Я заплатил ему за то, что он довезет меня до дома, мы больше никогда не встретимся, а даже если и встретимся, вряд ли он меня узнает. Нормального. — Ты бы поосторожнее был, — говорит он, выезжая на финишную прямую, от которой до пункта назначения осталось минут десять. — На Майка Тайсона ты не больно похож. — Просто их оказалось больше, чем я рассчитывал. Совсем скоро мы подъезжаем на место, я скомкано благодарю и выскакиваю из машины. — Сколько же тебе лет, герой? — доносится вслед. — Девятнадцать, — бросаю в ответ через плечо и довольно быстрым шагом — насколько это сейчас возможно — направляюсь на свою улицу. Домой я действительно не пойду. Сейчас мне там делать нечего, только пугать маму, которая обязательно разнервничается и упадет в обморок, и трепать нервные окончания Биллу, а у него и так осталось мало нервных клеток. Поэтому я пойду к Крису. Дверь открывается не сразу — сначала слышны тяжелые, грузные шаги, затем какая-то возня, щелчок язычка замка, и только после этого на пороге передо мной вырастает дылда. Он громко охает, увидев меня, сначала явно не понимает, кто перед ним, а затем охает еще раз — уже громче. — Дом? — Скорее то, что от него осталось. — Кто это тебя так? — Дружки Мэтта. Они превратили их совместное жилище в притон, держат его там едва ли не в заложниках, он стал похож на мумию, но по-прежнему свято верит в то, что все будет хорошо, хотя сам едва держится на ногах. Как можно быть таким наивным? — Плохи дела. За что они тебя отделали? — Попытался его забрать. Слушай, не важно, что они сделали со мной. Мне не впервой разбитым ходить. Я боюсь, как бы они там с ним ничего не сделали. Беллз же сейчас вообще на приведение похож, на него подуешь — и все. Помогай. Нужно его спасать оттуда. Крис отрицательно качает головой. — Сейчас тебе нужно в больницу. Они не посмеют его тронуть. — Но… — Не «нокай». Правда, Дом. Ты хоть видел, на что ты похож? На тебе же места живого нет! Судя по твоему общему виду, били тебя не только по лицу и не только руками. — Почки вроде на месте, я проверял. Да и печень не сильно болтается. Жить буду, пить — тоже. Ну, так как? Я же могу рассчитывать на твою поддержку и твои кулаки? — Конечно. Я думаю, теперь мы будем готовы. В одиночку не суйся, иначе будет гораздо хуже получать по уже разбитому лицу, а они явно будут ждать рецидива. Короче, тема такая: приходить нужно ночью, чтобы все было более-менее тихо и спокойно. Желательно еще с собой скотч прихватить. — А его-то зачем? — Мэтту рот заклеивать, зачем. Чтобы не орал от неожиданности, — Крис начинает загибать пальцы. — Замок на двери у них есть? — Нет, просто так открывается. — Отлично. Тогда берем лом и являемся к ним, как Христос к грешникам. Но сначала мы идем в больницу и штопаем тебя, никаких возражений я не потерплю. Молись, чтобы у тебя был не сломан нос, да и челюсть явно выбита с места… — А потом? — А потом спасать Мэтта. * Все оказывается не так плачевно, как я боялся: легкое сотрясение, неприятные ушибы и прочая херня, правда, с носом понадобилось повозиться. Собирать его осколки по частям не приходится, конечно, однако заметно повреждена перегородка, поэтому под местным наркозом мне пытаются вернуть ее на место, а затем в каждую ноздрю до самого мозга заталкивают по ватному тампону внушительных размеров, пропитанных мазью с антибиотиком, и наставляют, что за следующие три дня я должен отрастить жабры или привыкнуть дышать ртом, поскольку именно этот период мне придется ходить в таком виде. Объясняют мне это тем, что сейчас там все разбито, поэтому ожидаются частые, продолжительные и обильные кровотечения. Естественно, в сказочку про то, что я очень неудачно упал с лестницы, мне никто не верит. Однако из чисто человеческой вежливости вопросов лишних задавать мне не задают тоже. Чувствую себя боксерской грушей, на которой силу ударов отрабатывала целая толпа озверевших чемпионов мира по боксу, причем отрабатывала не вручную, а минимум кирпичами. При каждом движении тело отзывается болью везде, даже в самых неизвестных закоулках, череп стабильно трещит по швам, то и дело мутит, координация не к черту. Но со спасением Мэтта от этих отморозков тянуть нельзя тоже, поэтому мы с Крисом дожидаемся ночи, прихватываем длинную продолговатую железку и со всех ног гоним в Эксетер, морально подготавливая себя валять без разбору всем, кто только сунется. Обстановка с утра не изменилась: те же обдолбыши, та же духота, только пар успел рассеяться. Сравнительно тихо и спокойно, что настораживает: не верится, что понятие «ночь» они воспринимают прямо и спят. Но плевать. Железка доверена мне, поскольку самый убитый здесь я; несомненно, можно ожидать того, что, снова завидев меня, они перейдут к тяжелой артиллерии и просто вколотят мне нос прямо в мозг и даже тампоны извлечь не потрудятся. Крис ступает осторожно, бесшумно и грациозно, чего довольно сложно ожидать от человека с его комплекцией. Аккуратно переступаем через эти еще живые, но уже трупы, стараясь ни на кого не наступить, чтобы не поднять шум. Уже знаю, куда идти, поэтому без лишних разговоров направляюсь к той самой двери, тихо ее открываю, ожидая застать Мэтта за тем же столом, но он лежит, свернувшись в позе эмбриона, на кровати спиной к стене, кажется, даже не дышит. Оставляю друга на шухере; пораженный происходящим до глубины души Крис хлопает глазами, затем шепотом спрашивает: — Что… что они с ним сделали? — Он спит, — в тон ему отвечаю я, подхожу поближе, опускаюсь рядом с ним на колени, убираю с лица волосы. Слышно тихое дыхание, хотя он не спит, а скорее просто отключился, выдохшись. Обычно дети во сне похожи на ангелов; эта черта пропадает с возрастом, но вот опровержение — через несколько недель ему девятнадцать, а он даже не кажется чем-то неземным — он и есть. Похож на Спящую Красавицу, хочется поцеловать, чтобы пробудить ото сна. Не могу остановиться, даже несмотря на присутствие Криса, задерживаюсь на его пульсе. Слабый, но есть. И как-то спокойнее становится. — Ты это, — окликает меня дылда, — если будить его собрался, отдай железку мне, что ли. Он же до конца жизни заикой останется, тебя сейчас увидев, да еще и с ломом. Решит, что всадник Апокалипсиса с бодуна хорошенько навернулся по пути с коня и решил дотопать пешком. — Тьфу на тебя с твоими шуточками. И без того тошно. Действительно — штормит. Хотя от мысли о том, что через десять минут все закончится, хочется петь, скакать галопом и даже не думать о болезненном пульсе, бьющем в виски. Дылда незаметно скрывается в первой комнате, прикрывает за собой дверь. Теперь я точно уверен, что просто так нас не достанут — все-таки он надежный. — Мэтт, проснись, — мягко треплю Беллза за плечо, на что он морщится и что-то тихо бормочет. — Ау, просыпайся, это я. В следующий момент я уже зажимаю ему рот, неся что-то несвязное в попытке его успокоить. Мэтт громко, протестующе мычит, в его широко открытых глазах — уже живых, не стеклянных — застыл настоящий ужас. Все-таки Крис был прав. Наверное, ему не понравились мои тампоны, пропитанные наполовину лекарством, наполовину — кровью. — Д… Доминик? — выдыхает он, стоит мне осторожно убрать руку, когда убеждаюсь, что первый шок прошел и кричать он не будет. — Это ты? — Угу, как догадываешься. Я, правда, сейчас выгляжу не самым лучшим образом: косметичку дома забыл. Не обращай внимания. — Это… это они тебя так? — Они самые. Словно он при этом не присутствовал. — Что ты снова здесь делаешь? Дэн сейчас вернется, будет хреново. — Я подстраховался. Собирайся, теперь мы точно уходим. — Но… — Блять, хватит! — Мэтт вздрагивает; он выглядит забито, а резкое движение, сделанное им, похоже на то, с каким обычно маленькие дети бросаются под одеяло от страха. — Я долго терпел, не совал нос в твои дела, чем поплатился теперь, но я не собираюсь смотреть на то, как мой, твою мать, лучший друг постепенно загибается в этой дыре! И не вздумай сейчас ни хрена говорить, — тыкаю в него пальцем. Наверное, вид у меня действительно ужасающий, но плевать. — Если ты не идешь сам — я тебя отсюда выношу. Довольно. — Но… — Пиздец, ну, тупой. Несмотря на острую боль в пояснице, буквально за ухо притягиваю к себе, молниеносным движением хватаю на руки и перебрасываю через плечо. В нем веса не больше, чем в пушинке; Мэтт сучит в воздухе ногами и, шипя, требует опустить его обратно на твердую землю, пытается колотить кулаками по моей спине, но все же не кричит, за что я искренне благодарен. Быстро преодолеваю расстояние до двери, дергаю на себя, плюю на все предосторожности — не до них сейчас. — Как обстановка? — спрашиваю у темной фигуры, застывшей у стены, Беллз пораженно охает. — Крис?! — А ты что думал? Что я отпущу этого задохлика одного? — усмехается он. — Тогда он не рассчитал, но, увы, он не Терминатор и даже не Джеки Чан. Все чисто, пойдем. Во пиздец у вас здесь творится! Трупы, горы трупов. Не наступи, иначе вопли поднимут. И как эту лавочку еще не прикрыли?.. Осталось только успешно спуститься один-два пролета по лестнице, не свалившись с нее, и все кончено, наконец-то снова все пойдет на лад, по-старому… Раздается звук открываемой двери. Внутри все холодеет. Крис вопросительно оборачивается на меня, даю знак немного подождать, спрятавшись с обеих сторон от входа из прихожей. Беллз тихо, конвульсивно бьется, пытаясь извернуться и оценить обстановку, легко шлепаю по ноге, призывая успокоиться. Сейчас будет весело. — Крис, бей! — бросаю я, подловив момент. Он делает стремительный выпад ломом в тот самый момент, как Дэн заходит в комнату. Тот издает судорожный выдох, как если бы из его легких разом выкачали весь кислород, и тихо падает, подобно срубленному дереву. — Добивать будем? — кровожадно осведомляется громила, замахивается еще раз. — Не надо, не следует опускаться до их уровня. Иди вперед — в случае чего будешь нас ловить. Он кивает и выходит на лестничную клетку; однако следовать за ним не спешу. Подхожу на шаг ближе, опускаю голову — к горящему носу приливает кровь, чувствуется, как быстро колотится в него пульс. — Помнишь меня, дорогой? Да-да, это снова я. И за мной должок. Два удара ногой в живот, один — в лицо, теперь можно смело отсюда съебывать и больше никогда сюда не возвращаться. Одних только сегодняшних приключений мне хватит до конца месяца, если не года. Решаю, что Мэтта можно опустить на землю, только через квартал. В крови при бешеной температуре закипает адреналин; чувствую в себе силы набить морду кому угодно, покорить Китайскую стену и сделать еще что-нибудь настолько же абсурдное. Дыхание вырывается из груди сдавленными всхлипами, все горит, хочется согнуться пополам, опереться руками о колени и сильно, глубоко дышать, втягивать в себя прохладный воздух, который остудил бы жажду вернуться и добавить еще пару раз. Это совсем на меня не похоже — подобная злость и мстительность еще никогда не находили себе места внутри меня. Беллз выглядит довольным. Пусть даже он пытается заставить свое лицо отображать забитость, негодование, вызванное наглым вмешательством в личную жизнь; что-то такое, что примерно можно прочитать как «я-десятая-жена-шейха-и-у-меня-нет-никаких-прав». Но в тот же миг, когда он осознает, что все закончилось, его мордочка приобретает свое обычное выражение, радостное, немного загадочное, тусклые глаза начинают светиться, даже в осанке появляется что-то гордое, сильное. Похоже на преображение гусеницы в бабочку. На такого Мэтта я готов смотреть неотрывно. Только где была его внутренняя стойкость там, почему он не ушел? Или, может быть, именно она и помогла не загнуться за почти целый месяц столь искусных издевательств? — Все. Мы это сделали, — довольно озвучивает Крис. — Теперь все мы свободны, у нас снова все охеренно, мы можем продолжать жить, творить… Хорошо-о-о. Куда подадимся? — В Тинмут, ясен хрен, куда ж еще, — пожимаю плечами, отрываю плотоядный взгляд от Мэтта. — Где там наш фургончик? Мы едем домой. Видимо, попасть на малую родину нам сегодня не суждено — это очень отчетливо написано большими светящимися буквами на лице Беллза. Он сразу как-то теряется, виновато склоняет голову, прячет глаза. Выглядит подозрительно, но мы ждем, что он раскается сам. — Тут дело такое… — «исповедь» не заставляет себя долго ждать: очевидно, это по-настоящему его грызет. — Мы больше не на колесах. — Как? — в один голос восклицаем мы с Крисом. — Вот так. Просто произошло… кое-что. Его пришлось отдать в качестве расплаты местному авторитету, иначе всем бы нам был такой пиздец… — Твою мать, вы ведь за него даже полностью еще не расплатились, — стонет дылда, хватаясь за голову. — Я же говорил, что нельзя доверять ему что-то серьезное! Блять, блять, блять… — Успокойся, — притормаживаю его потуги. — Мы еще не до конца все знаем. Беллз, рассказывай. И Мэтт, втягивая голову в плечи, начинает повествование. Мы стоим посреди ночной улицы с раскрытыми ртами, у меня болит лицо, а сам я похож на третьего с краю зомби в подтанцовке фильма ужасов, и все, что сейчас происходит, настолько смешно и глупо, что хочется упасть прямо на асфальт, кататься по нему, молотить кулаками, дрыгать ногами и неудержимо ржать до боли в горле. — Короче, как-то собрались мы гулять куда-то с друзьями Дэна — веселые ребята, было шумно, интересно, все такое… — лопочет под нос Беллз, и половину смысла я не улавливаю, так как в ушах шумит еще не успокоившаяся кровь. — Мы посидели, немного выпили, потом слово за слово… И меня развели на «слабо». Сам не знаю, как так получилось! — он пытается сразу же оправдаться. — Наверное, пить не надо было. Но я же не знал! И забавы ради помог… ну… машину угнать. Стоящий рядом Крис исторгает страдальческий вздох; я и сам едва не падаю от этой новости. Но молчу, помня, насколько тяжело ему пришлось в последнее время. — Дальше. — Повеселились — и хватит. Разбрелись по домам, а через пару дней к нам пришел какой-то громила и сказал, что я спер и кому-то толкнул его тачку. Я этого не делал, меня подставили! Он не поверил, не захотел слушать, сказал, что я должен ему компенсацию, иначе мне пиздец. Делать ничего не оставалось, вы же сами понимаете, — Беллз шмыгает носом, словно подводя итог и ставя точку. — Ни хуя себе друзья, — присвистываю, смотрю на медленно закипающего дылду. — Ты честно никому ее не продавал? — Честно. — Да плевать, продавал он или нет! — взрывается Крис. — Мы, блять, на него горбатились, на фургончик-то наш, мы так старались привести его в божеский вид, беречь… А ты просто так тупо его просрал! Оставили, блять, на некоторое время одного, позарившись на возраст в паспорте, а он, оказывается, глупее ясельной группы детсада! — Крис, — пытаюсь охладить его пыл, но это будет сложно. — Перестань. Ему же сейчас и без того тяжело, он и без твоих воплей обойдется. Пытаюсь ободряюще подмигнуть Мэтту, он испуганно хлопает глазами, и стараюсь не представлять, как это только что выглядело. — Ребят, я правда очень виноват, мне жаль… — Молчи, женщина! О какой ответственности, твою мать, может идти речь, когда ты банально не можешь присмотреть за собственностью?! Я бы тебя сейчас убил. Задумчиво смотрю на его руки — на автомате заслоняю Мэтта собой. Да, дальше драться уже некуда. Но в обиду я его не дам. — Крис, послушай. Да, он поступил неправильно. Но разве и ты безгрешен? Неужели у тебя не было ошибок? — Он, блять, взрослый человек, он должен думать верхней головой, которая на плечах! Скажи мне, Доминик, неужели тебе положить на это? Беллз благодарно касается моей спины. Сквозь это движение чувствуется все: его благодарность за то, что мы вытащили его оттуда, его признательность за то, что сейчас я защищаю его, несмотря на то что он виноват, его раскаяние в том, что он сделал это и подвел всех нас. Только бы мой голос сейчас не дрожал. — Конечно, мне не плевать. Но тебе, я так понимаю, нужны какие-то древние колеса, в то время как мы только что чуть близкого, блять, человека не потеряли! Я никогда не ожидал от тебя подобного. Крис тяжело дышит; еще чуть-чуть — и он начнет извергать пламя не хуже сказочных драконов. Его глаза мечут молнии, пальцы крепко сжаты в кулаки; Мэтт за моей спиной испугано сжимается в комочек. — Ладно, отлично, я понял. Но знаешь, Дом, хочу открыть тебе секрет: ты ведешь себя, как влюбленная баба, и хреново это скрываешь. Сколько можно ему подпевать? Завтра он кого-нибудь убьет, а ты полетишь за ним на крыльях любви брать вину на себя? Как наседка со своим потомством, честное слово… Взрослые они, блять. Затылком чувствую горящий взгляд Беллза, силящегося понять, правду ли озвучил Крис или нет. Но сейчас мне все равно, гонит он или не гонит; мне уже вообще плевать на его слова. Хватит этих разборок. — Крис, успокойся. Выговорился? Молодец. Не нужно обвинять никого в том, чего нет. Остынь. — Я и не горю. Но плевать, правда. Не желаю больше разговаривать с вами, двумя идиотами. Знаете, я теперь пас. Я больше не буду вносить свою часть в оставшуюся сумму оплаты. И я с радостью посмотрю, каким местом безработный долбоеб и белоручка-метросексуал будут искать деньги, чтобы погасить задолженность. А теперь разрешите откланяться. Крис стремительно разворачивается и быстрым, уверенным шагом уходит в противоположную от нас сторону. Легким движением Мэтт обвивает мою талию, кладет голову на плечо, тепло дышит в ухо. В любой другой момент я не преминул бы обнять его — хоть на какую-то минуту, пока выдалась такая возможность, но отчего-то этого не делаю. Пусто. Сейчас по всем законам жанра должен пойти холодный ливень, который промочит нас насквозь и заставит жалостливых зрителей сморкаться в платочки, но этого не происходит. От асфальта исходят волны тепла, пахнет пылью, приближающимся летом, свежей листвой. И не хочется осознавать, что только что нас бросил лучший друг, наша третья часть, без которой с некоторых пор мы, может быть, и целое, но уже не полное. Хочется сесть прямо на землю и позорно разреветься, как девчонка, чтобы через слезы выпустить абсолютно все, накопившееся внутри за последнее время. Но, конечно, желание остается желанием. И это длится до тех пор, пока Беллз вдруг не подает удивленный голос. После этого снова хочется истерически ржать, захлебываясь кислородом, и мотылять всеми конечностями, как опрокинутый на спину восторженный таракан: — А чего это я белоручка-метросексуал? * Эксетер — не настолько большой город, чтобы по нему двадцать четыре часа в сутки разъезжала целая толпа народа, каждый второй человек из которого направляется точнехонько в Тинмут. Дороги пустые — на них можно спать, не боясь, что собьет машина. Именно этого хочется сейчас больше всего. Нет, не быть сбитым машиной — спать. И Мэтта нужно бы уложить, иначе придется нести на себе; он зевает с периодичностью раз в полминуты, это передается и мне, но в моем случае лучше вообще не совершать лишних телодвижений — больно. Стоим десять минут, пятнадцать, переминаемся с ноги на ногу. Скучно. Говорить тоже особо не о чем. Нет, не потому, что мы отдалились, что что-то произошло между нами, еще что-нибудь. Всему виной общая усталость, моральная опустошенность — пережить столько всего за сутки и не ебануться умом подвластно не каждому. Беллз то и дело с сочувствием, но одновременно и какой-то благодарностью поглядывает на меня, видимо, уже записав своим героем в мысленный блокнотик. Надеюсь, я где-то между Бэтменом и Человеком-пауком. — Доминик… — тихо зовет он меня, когда вдали уже показываются фары такси. — У тебя это… Мэтт медленно протягивает руку, пытается коснуться пальцем моего носа, но от одной мысли об этом передергивает. — Не надо! — быстро, немного испуганно отвечаю я; он вздрагивает, отдергивает руку. — Что там? — У тебя кровь идет. Вытираю под носом рукавом толстовки — ткань сразу же промокает. Теперь понятно, о чем именно меня предупреждали, говоря о частых кровотечениях. Скорее всего, во всем виноваты переутомление и напряжение вкупе с довольно душной погодой. — Сильно? — Не очень, но тампон полностью пропитался. Менять надо. Зажимая нос рукавом, взмахиваю рукой и останавливаю машину. Не обознался — действительно такси. Пропускаю сначала Мэтта, затем залезаю сам. — Куда едем, молодые люди? — вопрошает водитель. — До Тинмута, — бросает Мэтт, роется по карманам, достает какой-то платок, который сейчас так кстати. — Вот, зажми, он лучше впитывает. — Спасибо. — Тебе придется еще всю эту херню извлекать. Не будешь же ты ходить с ссохшимися тампонами? Они там по новой все раздерут! Зачем они тебе, кстати? Комкаю платок как можно плотнее, чтобы кровь не просачивалась сразу, хочется с силой пережать все сосуды одним движением, но только от мысли об этом скручивает живот, словно организм намекает, что так лучше все-таки не делать. Конечно, теперь мне будет весело — предки до сих пор меня не видели, — но будем оптимистами и решим, что нос наполовину цел, а не наполовину сломан: моя медсестра снова со мной, я думаю, он меня не бросит. Рядом с ним я готов болеть постоянно. — Перегородка расхреначена. Они форму держат, пока это все срастаться будет. Твои дружки постарались на славу. Правда, Дэн теперь тоже не скоро сможет нормально дышать. — Ты жить-то хоть будешь? — обеспокоено спрашивает Мэтт. Улыбаюсь. — Буду, конечно, иначе куда ж ты без меня. От легкого сотрясения еще никто не умирал. Он радостно улыбается в ответ и отворачивается к окну. Там ничего не видно — только изредка мелькающие мимо огни. Наверное, уже поздно. Сколько там сейчас? Два часа, три? Не важно. Мы уже взрослые, поэтому домой можно приходить когда угодно. — Слушай, блин, — вдруг начинает бормотать Мэтт. — У меня же совсем ничего с собой нет, все вещи там остались. Денег никаких. Машина резко тормозит; едва не впечатываюсь в сидение перед собой, громко нецензурно ругаюсь. — Какого хера?! Водила демонстративно трет палец о палец, намекая, что без оплаты дальше не поедет. Мэтт расстроено сутулит плечи. Толкаю его локтем в бок, запрокидываю голову. — Посмотри у меня в кармане — там что-то должно быть. Он извлекает десятку и протягивает ее шоферу. Тот с готовностью жмет на газ, но через пять минут вновь останавливается, постукивает пальцем по счетчику, на котором высвечивается все по нулям, и говорит, что дальше не поедет. Но больше у меня ничего нет, поэтому, громко ругаясь и обвиняя его в бесчеловечности — может быть, нам нужна скорая хирургическая помощь или что-нибудь еще, а он тварь такая — вылезаем на улицу прямо посреди дороги. Мэтт демонстративно показывает ему в зеркало заднего вида средний палец и осматривается. Спереди дорога, сзади дорога, по бокам — промежуточная степь, разделяющая два родственных города. Куда идти и сколько идти — хрен проссыт, поэтому решаем направиться не спеша по направлению езды, то есть сразу прямо. Междугородные трассы обычно имеют всего два направления, на их пути встречаются знаки, поэтому, думаю, мы не заблудимся. Не понимаю, куда я спустил все имеющиеся на данный момент деньги, так что двум сирым и убогим не хватило даже на проезд до дома, чтобы оказать друг другу первую помощь и поскорее попадать спать, но, видимо, всему виной широкий шаг, шик и легкость, с которыми я их тратил. Ну и ладно, не умрем, пройдя пешком лишнюю пару километров. Не совсем искалеченные, воздух в этих местах хороший. Хотя нам даже воздух уже не поможет. Битый небитого несет. Сказка такая есть. Только у нас немного по-другому. Я — разбитый снаружи. Мэтт — разбитый изнутри. И нельзя сразу сказать, какое из этих зол меньшее. — Телок кадрить пойдем? — спрашивает Беллз, с надеждой оглядываясь на меня. — Сначала начнем с того, что всех телок Тинмута мы перекадрили точно. И потом, ты давно меня при свете дня не видел? — Твоя правда. Он тяжело вздыхает, спотыкается, громко ругается. Замечает, насколько теплый под ногами асфальт. — Мэтт, ты любишь ролевые игры? — интересуюсь я, вглядываясь вдаль — там ничего не видно. Даже в темноте заметно, как Беллз смущается. Он пытается рассмотреть выражение моего лица, чтобы понять, на что я намекаю и как лучше ответить, но на нем сейчас даже глаз нельзя разглядеть, чего уж там говорить об эмоциональных полутонах. — Ну… затрудняюсь ответить. — Скажем, как ты отреагируешь на то, если мы с тобой немного поиграем? Скажем, я пациент, а ты — медсестра. — Да, хорошо они тебе по голове дали… Ты чего? — Мне нужно будет увечное лицо сейчас обработать. Себе я не доверяю, а ты хозяйственный, пропасть не дашь. Не хочу просто в таком виде домой заявляться. Конечно, побоев не скроешь, но хоть максимально в приличном виде. И рукав бы мне простирнуть… Лучше вода, чем кровь. Даже в темноте заметно, что Мэтт бледнеет, хотя дальше уже некуда. Но не возражает. Уж чего-чего, а крови он не боится. — Что ж ты, блин, сразу не сказал-то? Конечно, помогу! Помнишь, что тебе делали? — Думаю, смогу воспроизвести. Главное, чтобы у тебя обезболивающее оказалось, а остальное уже не суть важно. Кстати, идти осталось совсем мало — этот столб я везде узнаю. И, пожалуйста, Беллз, пообещай мне, что больше никогда не полезешь в воду, не зная броду. Не каждый раз мне взбредет в буйную голову нестись к тебе на всех парах и проверять, все ли хорошо. Он ничего не отвечает, старается смотреть под ноги, чтобы ни на что не наступить. Со стороны это выглядит даже как-то… романтично. Если смотреть со спины и без фонарика: две фигуры, пристроившиеся с краю дороги, вокруг ни души, тишина, только свежая трава по бокам растет, да мимо мелькают высоковольтные столбы с натянутыми проводами. Вдалеке виднеются смазанные огни Тинмута, который уже давно, должно быть, спит. Мэтт радостно улыбается, завидев родные панорамы; все-таки хорошо, что мы его вытащили. Нет, не так. Это звучит неправильно — как будто мы могли наплевать и бросить его там. Просто хорошо, что он сейчас рядом. — Плохо, что Крис ушел, — словно прочитав мои мысли, противопоставляет Мэтт. — Так погано себя чувствую. Я очень виноват перед вами. — Виноват, но со всеми бывает. Я тебя не виню. Обидно, конечно, что мы втроем на него работали, хотели и все такое, но ведь плохой опыт — это тоже опыт? Не грызи себя. Крис оттает скоро, ты же знаешь, он хороший. — Но водила все-таки мудак, — с негодованием в голосе вдруг восклицает Беллз. — Два трупа попросили его довезти и даже денег нашли, а он!.. — …а он, очевидно, боится трупов. — Пассивный некрофил по кладбищу бродил. Хихикаю, представив себе эту картину, едва не проглатываю язык. Мэтт тоже улыбается; это поразительная перемена: еще два часа назад он был похож на свой собственный призрак, а теперь он заметно ожил, и словно не было всех этих продолжительных проблем. Следующий поворот — уже наш, он ведет почти прямо на родную улицу. Молюсь, чтобы у него дома никого не было, потому что лишние свидетели нам, двум раненым птицам, не нужны. Тихо проскальзываем в прихожую его дома, не включаем свет, надеемся, что ни на кого не натолкнемся. Но из-за поворота вдруг выплывает его маман и, даже не обратив внимание на то, что мы как с поля боя вернулись, где пропадали добрых десять месяцев, просто говорит, что звонил некий Джон, спрашивал, где его дети, почему они пропали и почему альбом еще не записан. Глаза вылезают из орбит — неужели до нее действительно не доходит, что родной сын прожил в чужом городе до хрена времени, почти целый год, он пришел домой среди ночи, исхудавший и с запавшими глазами, под ручку с не самым презентабельным товарищем, без вещей и звонка? — Забей, проблем меньше будет, — шепчет Беллз мне в ухо и пихает в спину на второй этаж — в ванную. — Спасибо, мам. — Слушай, а что за Джон? — интересуюсь я, подставляя лицо холодной воде, которая сейчас не сравнится даже с манной небесной. Вода в слив утекает розовая, мутная. — Леки, у нас другого нет. Мэтт достает аптечку, довольно долго в ней ковыряется, затем извлекает на свет какую-то склянку, внимательно разглядывает ее, читает надпись на этикетке. — Здесь написано, что это какой-то гидрокодон, — задумчиво произносит он, покусывает губы. — Название знакомое, где-то я его уже слышал… Точно! Самый банальный викодин. Пей — подействует на убой, вообще ничего не почувствуешь. Глотаю сразу две таблетки, сажусь на краешек ванной, жду, пока начнется действие, наблюдаю за тем, как Беллз деловито моет руки, разматывает бинты, достает вату, стягивает все это в крепкие жгуты, смазывает какой-то вонючей дрянью. До сих пор не могу привыкнуть, что самые мощные лекарства — они всегда самые горькие. — Вытаскивай старые, — командует он; осторожно, крепко зажмурившись, вытягиваю первый тампон. При малейшем давлении из него вытекает кровь, стекает по руке. Бросаю его в умывальник. Больно, но скорее от осознания происходящего, чем на самом деле. Мэтт был прав — действительно, на самом деле не слышно ничего, только неприятно думать, что творится там, внутри, пока все свежее. Запрокидываю голову, позволяю ему затолкать бинт поглубже и поплотнее. Он действует мягко — не так, как врач, который знает свою работу, до момента приема в глаза не видел пациента и которому плевать на боль; как неопытный, неумелый человек, друг, который боится в первую очередь сделать неприятно. Это тенденция: все в первый раз у него получается хорошо. — Нужно будет к Джону смотаться, — ловлю момент, пока друг отворачивается, снова моет руки и начинает смазывать мазью второй жгут. — Мы целый месяц не виделись. Решит еще, что мы передумали, пойдет на попятную. Нам материал писать надо, сколько можно времени терять? — Надо ему хотя бы сначала позвонить… Так, поднимай голову. Популярно объяснить, что у нас за веселье здесь происходит и как со всем этим бороться. Привет, Джон, — смешным писклявым голосом говорит он. — Прости, конечно, но у нас тут такая беда, такая беда! Басист обиделся за машинку, полудохлого солиста, которого усиленно пытали и пытались подсадить на наркоту, откармливают, а барабанщик совершенно случайно повстречался с бейсбольной битой в супермаркете, теперь он боится смотреть на все деревянное, в том числе и на собственные палочки! Не смеюсь только потому, что сейчас он одновременно мой целитель и мой палач; нельзя допустить, чтобы у него дрогнула рука. — Мэтт, — тихо зову я, когда он в очередной раз отворачивается, чтобы помыть руки. Что-то в моем голосе заставляет с беспокойством посмотреть на меня. — Ты, наверное, не хочешь об этом говорить, но все же… Тебя пытались пристрастить? — К героину-то? Было дело, звали к себе, предлагали. Слушай, давай, пока я ничего не убрал, и другие увечья тебе обработаю. Траву с ними я раскуривал, мне не впервой, я знаю, что это такое. Было весело. Пару раз предлагали ширнуться. Он смазывает пальцы той же самой универсальной мазью, приподнимает мою голову к свету, осторожно проводит кончиком указательного пальца по верхней губе. От неожиданности вздрагиваю — еще никто и никогда прежде не касался меня с подобной нежностью и заботой, любовью, лаской. Едва удерживаюсь, чтобы не обхватить его губами, но не потому, что будет горько, а потому, что это будет странно выглядеть. Хотя Беллз поймет. Он продолжает говорить, легкими движениями покрывая ссадины антибиотиком. Не больно снаружи — приятно. Больно где-то внутри. Больше всего пугает равнодушный тон, которым он это говорит, будто и не с ним происходило. — Соблазняли тем, что, типа, нахаляву можно, все такое. Потом следуют феерические ощущения и фантасмагорические видения, в первые несколько раз отпускает легко, но даже после этого в голове остается какая-то эйфория. И что творить под этим можно — вещи будут получаться потрясающие и незабываемые. Много всякого рассказывали. Еще где-нибудь открытые раны есть? — Нет, только лицо. Дальше ушибы. — Все равно посмотрю, — Мэтт заставляет меня отклониться назад, опускается на колени, задирает толстовку, осматривает синяк на бедре. — Не возражаешь, если я и его? Отрицательно мотаю головой, тяжело сглатываю. Он моет руки и выдавливает на пальцы уже что-то другое, круговыми движениями втирает в кожу. — А что сказал ты? — Я отказался в первый раз, потому что точно знал: не слезу. Все сначала думают, что это так просто. А где потом деньги брать, чтобы расплачиваться? Я отказался во второй раз. В третий уже задумался: может, правда стоит попробовать? После этого остановлюсь, запрещу себе и больше никогда не буду пробовать. Почти согласился, но почему-то вспомнил тебя. Подумал о том, что не хотелось бы тебя терять по собственной глупости. Спина? — Нет-нет, с ней все в порядке. — Тебе всегда нравилось рассматривать мои руки. Ты не раз замечал, что у меня необычно длинные и тонкие пальцы, кожа гладкая, тонкая, прозрачная. Меня можно изучать, как анатомическое пособие, так ты сказал? — киваю. — Было бы неправильно это портить. Да и что я буду обводить маркером, если все вены уйдут глубже под кожу? И не стал. Просто жил там, не осмеливаясь убежать. Чего-то боялся, хотя сам не знал, чего. Спасибо, что пришел. Правда. Без тебя я бы загнулся. И прости за… — Что? — Это. Мэтт снова делает попытку коснуться моего лица, но на этот раз не отстраняюсь. Его прикосновения воздушные, кажется, ими он забирает боль, как кошка. Даже глаза кажутся кошачьими, только зрачки обычные, круглые, не вертикальные. Задерживаю дыхание; он проводит пальцем от брови до подбородка, поднимается к губам, еще раз скользит по затягивающейся ранке. Потом неожиданно обнимает меня. — Мэтт… Мэтт, ты чего… — бормочу я, гладя по спине так, что выработавшегося электричества хватило бы на год всему Девону. — Тише, тише… Тебе тоже, между прочим, досталось. Он громко фыркает. — Вообще не задело почти. Я счастливый обладатель прокушенной от неожиданности губы. Конечно, тебе со мной не сравниться. Беллз шумно дышит в мое ухо, щекотно, но не могу заставить себя пошевелиться. Только продолжаю проводить рукой по его спине, как заведенный, и не смыслить себя от осознания того, что все это происходит именно со мной, не с кем-то другим. — Ты мой ангел-хранитель, — шепчет он, в его голосе — благодарность вперемешку с оставшейся грустью. — Ты всегда приходишь тогда, когда надо. Ты рядом тогда, когда надо. Что я сделал, за что мне такая награда? — Ну, ну, тише. Ты же знаешь, что я далеко не подарок, ну. Все, Мэтт, отлезь, что мы с тобой как бабы тут слезы льем. Успокойся, все уже хорошо. Он отпускает меня, смущенно краснеет, отворачивается, делая вид, что собирает медикаменты обратно в аптечку. Ругаю себя за эту слабость, он тем временем поворачивается обратно, наклоняется, внимательно осматривает собственную работу. — Ну, красавчик! Мать родная не узнает… Ой. Смеемся, понимая, как двусмысленно это звучит. — Точно не узнает. Я смогу звонить вам в случае ее удара, доктор Беллами? — Да пожалуйста, — великодушно разрешает «доктор Беллами — пластический хирург». — Ничего, нормально? Не болит? — Отлично, спасибо. — Конечно, неприятнее всего даже не полностью раскрошенный в фарш нос, а этот отек под глазами. Бурый такой… Выглядишь ужасно, чего скрывать. — Ужасно будет, когда все это нальется фиолетовым. Вот тогда будет плохо. Как я на пашню ходить буду? Люди же от меня шататься будут. Если честно, плевать. Это не их проблемы, им со мной не спать, не жить, не видеть меня каждый день. Потерпят. К тому же в таком состоянии постоянного крена в сторону я и сам не собираюсь вставать с постели. — Может, останешься? — вдруг спрашивает Мэтт. — Идти сейчас домой — не лучший вариант. — Нет, я все-таки пойду. Обрисую ситуацию, малость отлежусь — да поедем на свиданку с Джоном. Правда, надо. Дела не ждут. И, Мэтт, пожалуйста, спи. Побольше спи. И вспомни о наличии дома холодильника. Он скромно пожимает плечами, показывая, что наставления приняты, но я-то знаю, что он все равно сделает по-своему. Ну и пусть. Лишь бы только снова не исчезал никуда так надолго. Мы вернулись туда, откуда все начиналось, и теперь нам снова придется стартовать с точки отсчета.