лёд и пламень

      в питере непривычно солнечно весь день, на дворе июнь, что предзнаменует скорые излюбленные туристами белые ночи.       за три года в питере андрей успел их возненавидеть, потому что и так страдал жуткой бессонницей, а наличие света ночью было ещё более худшим испытанием — так что увольте. по собственному.       зато свои бессонные ночи он всегда коротал с федей, потому что тот страдал тем же самым. так что они либо катали в игры, сидя в дискорде, либо собирались дома у кого-то из двоих. вдвоём страдать куда круче, чем по одиночке.       к слову о феде. андрея всегда привлекало то, что они прям слишком разные. один холодный, как санкт-петербург, — точнее уж, как усолье-сибирское, — а второй жаркий, как краснодар. один как лёд, спокойный, ровный, гармоничный, а второй как пожар, спонтанный, пылающий, хаотичный. а лёд, как известно, имеет свойство таять, когда рядом тепло.       и федя таял. каждый раз таял, когда был рядом с андреем. он всегда такой пылкий, горячий; противиться не представляется возможным. он, точно огонь, был всегда противоречивым: разрушителем и созидателем сразу.       и федя таял. каждый раз таял, когда андрей был рядом. он всегда такой тёплый, согревающий, донельзя нежный и чувственный. ластился почти котом, пытаясь найти желанное тепло в феде.       федя правда пытался дарить ему столько тепла, сколько нужно; хоть его ладошки всегда были ледяными. пытался; хоть его холодно-карие глаза были больше похожи на ледяные замки.       андрей многого не требовал — лишь бы тут, рядышком; лишь бы в сердце — да надолго. холод фёдора греет андрея, а большего он и не просит.       их любовь — что-то сродни искусству. когда лёд и пламень сплетаются в дикой пляске — выглядит завораживающе. и лёд на этом кострище горит, искрит с ним вместе, отдаваясь полностью. они не гасят друг друга — наоборот, только крепче становятся.       в руках фёдора андрей всегда такой ведомый и чувствительный, что логвинов, казалось, может кончить только от этого прекрасного вида.       касания всегда холодных пальцев обжигали кожу андрея, и он, вопреки тому, что холод он не переносит, всегда льнёт ближе, отдаваясь полностью. взамен опаляя горячим дыханием шею и смазанными поглаживаниями тёплых рук.       в очередную бессонную ночь, они сидят в квартире феди и, как и обычно, разговаривают ни о чём. потому что вдвоём они могут тратить время на любые бессмысленные разговоры, темы для которых всегда находятся.       андрей садится на колени к фёдору, чуть ёрзая, и утягивая того в поцелуй. федя проводит по его бёдрам сквозь ткань пижамных штанов, отвечая на поцелуй, забирая инициативу. ближе прижимает к себе, переходя руками выше, под футболкой одной рукой оглаживая торс, а второй сжимает шею андрея, на что тот сдавленно стонет в поцелуй.       в руках феди андрей полностью расслаблен, полностью отдаётся. искры костра разлетаются, а дикий лесной пожар становится маленьким огоньком в камине. таким уютным и млеющим от каждого аккуратного касания.       он льнёт, как котёнок, пытаясь быть ближе, раствориться полностью, без остатка. так, чтобы взболтать, но не смешивать. хочется быть полностью с федей. бесконечно рядом.       им всегда друг друга мало — они кислород, жадно вдыхают, нехотя делая выдох. и хочется, чтобы никогда не заканчивалось.       андрей жмётся, оглаживая федины плечи. запрокидывает голову, когда чувствует на своей шее родные губы, которые целуют так нежно и одновременно горячо, что хочется взвыть. и андрей стонет.       они уже голые, жмутся друг к другу, опаляя разгоряченным дыханием. им комфортно так — тело к телу, это запредельно интимно. они оба знают, что безгранично друг друга любят, что их доверие — бесконечно. что их секс — это про абсолютно чистую любовь.       федя неспешно растягивает андрея двумя пальцами, а тому всегда нужно всё и сразу. он уже сам насаживается на пальцы, практически умоляя федю быть быстрее. и он ведётся почти сразу.       андрея всегда ведёт от того, насколько же они с федей разные. один вечно осторожничает, боясь причинить боль, а второму хоть бы хны — просит быстрее, резче, потому что горит, как пламя; искрится.       пальцы сменяются на что-то более желанное. федя входит меньше, чем наполовину, опрометчиво решая, что андрею, всё же, нужно привыкнуть. но пирокинезис сам насаживается полностью, надрывно стонет, комкая пальцами простынь, которая расходится волнами по поверхности.       — федь, пожалуйста… — хрипло стонет андрей практически в федино ухо.       а федю дважды просить не нужно — он выходит из него, рывком входя обратно, сразу попадая по нужной точке. андрей почти срывается на крик, потому что боль, пронзающая вместе с удовольствием — это буря. и эта буря сносит.       между ними леса горят и реки разливаются. они и есть та самая буря. они нитями связаны по гроб жизни.       отыскав сразу нужный угол, фёдор продолжает размеренно быстро двигаться, целуя андрея то в шею, то в губы. последнему остаётся только развязно стонать в поцелуй, руками сжимая простынь и федино плечо, прижимаясь как можно ближе.       фёдор изливается в андрея и, делая пару последних размашистых толчков, выходит. андрей кончает вслед без рук.       — я тебя безумно люблю, федь. — хрипит андрей в послеоргазменном экстазе, практически засыпая. сил нет даже для того, чтобы встать и сходить в душ, поэтому он просто прижимается ближе, носом утыкаясь в шею, и почти заснув.       — и я тебя. безумно. — шепчет фёдор андрею куда-то в макушку.       они вместе засыпают в обнимку.