Отражаясь в осколках.

А-Яо мертв.

Кажется, пора это запомнить раз и навсегда. И когда рука на автомате начнет выводить аккуратные иероглифы с описанием прошедшего еще одного бессмысленного дня, смять письмо до того, как оно успеет причинить боль. Хотя… боль, это, кажется, единственное, что в нем осталось. Как бы ему не хотелось выжечь из своей жизни Яо, тот всегда был с ним, во снах, в повседневных вещах, везде. Покойный господин Цзинь звал его за собой, тянул к своей могиле. Всеобщий враг, его единственный друг. Так было и будет. Он ложится на пол ханьши пытаясь унять огонь, сжигающий его изнутри, сворачивается калачиком и кричит в собственные колени. Ему уже не хочется ни есть, ни пить. Прошло не больше недели с его уединения, а он уже утратил смысл вставать с этого пола. Хочется остаться так и заснуть, заснуть и никогда больше не просыпаться. Нет больше ни одного человека во всей Поднебесной, способного его понять. Некому выплакать свою печаль. Да и не плачет он вовсе. Не положено по статусу, кажется, запрещено одним из… Сколько там их сейчас? Около четырех тысяч? Так вот, каким-то точно запрещено. Раздается стук в дверь. Он точно должен открывать? Может, притворится спящим? — Брат, я знаю, что ты меня слышишь. Лань Чжань? Разве брат вчера не уехал со своим мужем куда-то там в свадебный отпуск? — Открой, либо я выломаю дверь. Я не шучу. «Ты никогда и не умел шутить». Эти слова ему приходится проглотить, как, впрочем, и просьбу уйти. Сичэнь встает аккуратно, так, чтобы не сильно тревожить больные легкие* и добирается до двери, отпирает её. Брат предстает перед ним сквозь призму темных пятен, красивым и отдохнувшим, таким же холодным и божественным. Пожалуй, у кого-то в отличие от него налаживается жизнь. — Брат… — он начинает, но резко замолкает, глядя куда-то через его плечо, — Брат, когда ты в последний раз… В последний раз что? Ел? Спал? Выходил на улицу? Или занимался самосовершенствованием? Он и сам толком не знает, но точно уверен, что должен сказать: — Всё хорошо. — Нет. — Что? — удивленно переспрашивает он, пока Ванцзи бесцеремонно вталкивает его в ханьши и закрывает дверь. — Нет. — повторяет брат — С тобой не всё в порядке. — Да ладно, я нахожусь здесь всего лишь… — Месяц? — перебил его Ванцзи. Месяц?! Разве прошла не неделя? Как могло пройти столько времени, он ведь лишь недавно заперся здесь. Наверное, это шутка… — …брат, ты должен что-то есть…прекрати себя истязать…ты не можешь просидеть здесь вечность…я боюсь за тебя…этот гадский выблядок Гуаньшаня не достоин того, чтобы ты страдал. — Хватит! — прерывает А-Хуань речь, большую часть которой всё равно прослушал, — Я уже взрослый человек и сам решаю, кто достоин того, чтобы я страдал, а кто нет. Разве когда ты плакал по своему мужу, я хоть словом обмолвился о том, что тебе следует делать, а что нет? Дай мне спокойно побыть одному. Ванцзи нервно втягивает воздух, прожигая брата взглядом, но Сичэню, к сожалению, всё равно. — Ладно. — говорит Ванцзи, — Это тебе из Ланьлин Цзинь. Он протягивает ему богато украшенную шкатулку. — Я не занимаюсь делами клана, разумней было бы отдать её дяде. — Знаю, но глава ордена Ланьлин Цзинь просил отдать её именно тебе. — Глава ордена Ланьлинь Цзинь? — Цзинь Жуалань. — Ванцзи кланяется, ставя подарок на стол, — Простите, что нарушил Ваше уединение, глава клана Лань. Младший нефрит уходит, оставляя старшего бессознательно пялиться на шкатулку. Он его разочаровал. Надо будет попросить прощения. Потом.

А-Яо мертв.

Глава клана Ланьлин Цзинь — А-Лин.

Что в ней? Зачем новому главе дарить ему что-то. Они даже не знакомы, за исключением пары «встреч» на советах, где тот скорее играл роль мебели, прячась за спиной Саньду Шэншоу. Что изменилось?

А-Яо мертв.

Цзинь Лин — глава клана.

Он подходит ближе к шкатулке, рассматривая богатый узор. Нефриты в золотой каемке сверкают словно звезды. Играя и переливаясь между собой, они всё время будто шепчут что-то загадочное на своем сказочном языке, невольно завлекая глаз дразнящей красотой. Мальчик явно не скупился на обертку и безусловно точно не прогадал. Несмотря на всю свою дороговизну, композиция не была вычурно яркой, что безусловно нравилось Сичэню. Он аккуратно провел пальцем по гравировке, камни отозвались приятным холодом. Прикрыв глаза, старший нефрит клана Лань открывает незамысловатый замок.

Вдох.

А-Яо мертв.

В шкатулке лежит ханьфу. Золотое ханьфу. Он, будто бы не веря своим глазам, берет обжигающую ткань. Это оно. Он принюхивается. Точно. Ошибки быть не может. Ханьфу принадлежит Яо. По щеке скатилось что-то влажное. «Принадлежало» — про себя поправляет Сичэнь.

Выдох.

Цзинь Лин — глава клана.

«Я думал, что в обители сожгли всё, что когда-то ему принадлежало» — он садится, аккуратно поглаживая ткань, и тут пальцы нащупывают что-то плоское. В кармане лежало письмо. Без адреса, без имени, самое обыкновенное. Он аккуратно разворачивает его. «Глава клана Гусу Лань, Лань Сичэнь, если позволите, простите, что отвлекаю Вас от чего-то важного, просто мне больше некому об этом написать, чтобы не получить осуждения. Все считают бывшего главу клана «паршивым предателем, мерзким червяком, недостойным своей жалкой жизни.» Но, мне кажется, Вам он был так же дорог, как и мне. А-Яо — мой дядя. Он останется им несмотря на то, что оступился. При всем своем желании я не смогу вычеркнуть из своей жизни хорошие воспоминания, связанные с ним. Я правда пытался. Но чем больше пытался забыть, тем больше вспоминал. Я даже не ручаюсь точно ответить, когда перестану вскакивать от ночных кошмаров, в которых снова буду видеть его мертвое лицо. Я подумал, дядя Яо был вашим братом… Мне почему-то кажется, что Вы сейчас чувствуете то же, что и я, поэтому я хочу поделиться с вами тем немногим, что у меня от него осталось. Если моя догадка не верна, не злитесь, и, умоляю не сжигайте ханьфу, лучше верните обратно и забудьте об этом письме, как о страшном сне.

Ц. Л.»

Текст, написанный дрожащей юношеской рукой, задел Сичэня до глубины души. По разводам чернил стало понятно, что он плакал. Мальчик чувствовал то же, что и Сичэнь. Ему нужно будет ответить, он не должен находиться с такими мыслями один. Сичэнь обязательно ему ответит, но сначала…