Mad world

Когда всё наконец заканчивается, Рис обеспокоенно спрашивает: — Он мёртв? — Да, — Деклан обессиленно сползает на пол, переводя дух. Несколько минут они проводят в молчании, привыкая к нормальному миру, пока Рис не поворачивается к нему. — Я правильно услышала, ты сказал Ловкому Джеку, что… что любишь меня? Деклан к такому вопросу не готов. Желая быть честным с Рис, он, немного поразмыслив, отвечает: — Люблю ли я тебя? Ну… эмм… мы по-настоящему узнали друг друга совсем недавно, — Деклан пытается подобрать нужные слова. — Поэтому. Наверное. Это просто. Ээ… Рис смотрит на него немигающим взглядом, ожидая завершения речи. — Ну, это было бы безумием, — наконец ставит точку Деклан. И вновь тишина. Которую Рис нарушает только двумя словами: — Я голодна. Деклан каменеет. Он испугался бы — если бы после всего увиденного был способен хоть чего-нибудь пугаться. Но теперь он, как ему кажется, готов к любому повороту событий, и не слишком сильно удивился бы, если бы и Рис превратилась в монстра, одержимого голодом до чужого сумасшествия. Деклан напряжённо наблюдает за ней, ожидая, что она с минуты на минуту обзаведётся парой дополнительных лиц и конечностей, или разорвёт свою плоть, обнажая внутренние органы, или… Но ничего этого не происходит. — Жрать хочу, — небрежно бросает Рис. — Мы от этого ублюдка целые сутки бегали, если не дольше. Тревога Деклана испаряется так же молниеносно, как совсем недавно испарилось в воздухе изуродованное тело Ловкого Джека. — Правда, пошли на кухню. Там и поговорим. Деклан кивает, поднимаясь на ноги. В кухню Рис он первый и единственный раз заходил сегодня, и дороги туда не помнит. Сначала он по ошибке открывает дверь в ванную, а затем и вовсе впечатывается лбом в угол, пока Рис не отводит его за руку. Деклан распахивает холодильник и сканирует его взглядом на предмет наличия съестного. Не желая сильно заморачиваться, вытаскивает колбасу, но встречает протест Рис: — Нет, после всего этого я, наверное, неделю не смогу на мясо смотреть. Давай лучше сыр. Деклан исполняет её просьбу, и спустя некоторое время на доске появляются четыре толстых ломтя хлеба, накрытых кривыми кусками сыра — руки плохо его слушаются. Но им обоим не до эстетики. Рис жадно вгрызается в свой бутерброд, и Деклан решает объяснить собственную реакцию: — Ты понимаешь, я думал, меня скоро начнёт тошнить от одного слова «голод». — А меня — от одного слова «безумие». Ещё минута проходит в ритмичном движении челюстей, перемалывающих пищу. Вдруг Рис произносит: — Между тем я совсем тебя не знаю. Ты сидишь сейчас на моей кухне, ты полгода жил в моей квартире, я наблюдала тебя в больнице пять лет. Но единственное, что мне известно — это скудные выписки из твоего личного дела и те разрозненные сведения, которые ты сообщал мне, когда мы были в эпицентре всей этой… вакханалии. Кто ты, Деклан? Кто ты вообще такой? Он откладывает бутерброд в сторону. — Как ни забавно, я психиатр. Вернее, был им. — Тогда как ты оказался пациентом психушки? — О, это банальная история. Хоть я и был самым молодым специалистом в своей клинике, я подавал большие надежды, — Деклан чуть ухмыляется. — Мои методы были самыми эффективными, и меня решили попросту убрать с дороги. Меня подставили, обвинив в смерти одного из пациентов, а потом задумали и самого свести с ума, накачав эрготамином. Отправили гнить в лечебнице для заключённых, продолжая меня им травить. Так я перестал быть Декланом Томасом и стал пациентом под номером 0040… А можно чаю? Рис кивает и встаёт со стула, чтобы поставить чайник на плиту. — Так почему именно эрготамин? Он ведь применяется для лечения мигрени. — Это в нормальных дозах. А в таких лошадиных, какие давали нам, он выворачивает мозг наизнанку. Ещё они использовали его для каких-то опытов над нами, для каких-то исследований. Но я был не в том состоянии, чтобы вникать в такие вопросы. Ну и не забывай, что они вдобавок садисты. Издевательства над нами доставляли им подлинное удовольствие. Поверь, я ещё относительно легко отделался. Рис ёжится, словно от холода, и выключает так вовремя вскипевший чайник. Разливая кипяток по чашкам и опуская в них чайные пакетики, почему-то виновато замечает: — Чай только такой. Деклан пожимает плечами: — Мне любой сойдёт. — Ну а что было потом? — А потом после очередной передозировки психушку поджёг тот самый безумец, помешанный на огне. Эрготамин попросту сорвал его и так уже сдвинутую крышу. Что в пожаре выжил только я, и что меня заморозил Ловкий Джек, ты и так знаешь. Деклан долго греет пальцы о кружку, прежде чем сделать глоток, и продолжает: — Но во всём этом были и плюсы. Находясь среди настоящих сумасшедших, я стал ещё лучше понимать их, а после того, как я начал замерзать, то научился исцелять их, рассеивая их безумие. Исцелил я и себя — только Джеку было об этом знать необязательно. Как ты помнишь, я умел также и насылать безумие, но пользовался этим умением только в целях самообороны. Рис обхватывает голову руками, силясь восстановить в памяти слова Деклана. — Ты упоминал 1941 год. — Ну да, верно. Наша страна тогда готовилась вступить во Вторую мировую войну, и никого не побеспокоила бы судьба психиатра, превращённого в психа. — Боже мой, сколько же тебе лет? — Я сам не помню. Но лет сто, думаю, точно будет. Глаза Рис широко распахиваются от удивления. — А на сколько лет я, по-твоему, выгляжу? — Ну… — Рис вглядывается в черты его уже приобретшего здоровый цвет лица. — Года на тридцать три. — Тогда можно считать, что у нас не такая уж и большая разница в возрасте. Всего четыре года. — Как же твоя сестра? Она-то не замерзала! Сколько ей должно быть лет? — А это и не моя сестра. Это её внучка. Меня, как ценную реликвию, передавали из поколения в поколение, — Деклан заговорщически усмехается. — В самом деле, не у каждого же найдётся родственник — медицинская аномалия! Рис отводит взгляд — она вспоминает, что изначально рассматривала Деклана именно так, и ей становится немного стыдно. — Я вот теперь думаю: не успела ли я поседеть от ужаса, пока мы с тобой носились по сумасшедшим мирам? Деклан улыбается, придвигаясь к ней ближе. — Могу проверить. Рис охотно подставляет голову под его руки, и он несколько минут аккуратно раздвигает её пряди на затылке, на макушке, на висках — больше лаская, чем исследуя, отчего та блаженно прикрывает глаза. Пригладив растрепавшуюся причёску, Деклан выносит свой вердикт: — Всё в порядке. Ни одного седого волоска. Рис наливает себе вторую чашку, когда её взгляд падает на термометр. Он постоянно находился на виду, потому что Рис ежедневно измеряла температуру Деклана, каждый раз иррационально надеясь на чудо. И пусть все эти шесть месяцев он не показывал больше шестидесяти градусов — это уже стало своеобразным ритуалом. Вот и сейчас Рис хочет на всякий случай убедиться. Только уже в обратном: что нормальная температура Деклана — не иллюзия, не обман, не очередная проделка какой-нибудь хтонической твари. Он безропотно суёт термометр под мышку, и спустя минуту раздаётся пронзительное верещание, а цифры на экране констатируют факт: 98,5 по Фаренгейту. Неожиданно Деклан произносит: — Я покопался в себе и, кажется, смог разобраться в своих чувствах к тебе получше. Пальцы Рис нервно теребят ниточку от использованного пакетика, а он тем временем продолжает. — Ты всегда разговаривала со мной, потому что верила, что я тебя всë-таки слышу. Читала мне вслух. Доверяла мне свои проблемы и мечты. Заботилась обо мне и оберегала меня. А тут ещё этот мудак Джек вернулся… Когда я понял, что тебе угрожает опасность, то почувствовал, что теперь хочу заботиться о тебе сам. Кажется, это можно назвать любовью? Рис кладёт пакетик, ниточку от которого она уже начала завязывать в какое-то подобие морского узла, обратно в чашку, и выдавливает из себя только: «наверное…». — И согрелся я лишь благодаря тебе. Начал вспоминать тебя. Вспоминать минуты, проведённые с тобой, которые, как думал, в моей памяти не сохранились. Это не может быть случайностью. Рис берёт руку Деклана в свою и с силой сжимает. — А я думала, такое бывает только в сказках. — Как ты могла убедиться, мир вокруг порой и сам напоминает сказку. Только жуткую. — Вроде тех сказок про отрубленные пальцы, съеденных в лесу детей и тому подобное? — Именно. Они застывают плечом к плечу, и повисшая между ними тишина не кажется им неловкой. — А ты? — Деклан поворачивается к Рис лицом. — Какие чувства у тебя? — А я… я иногда не понимала, что заставляло меня на протяжении пяти лет ухаживать за тобой. Жалость? Синдром спасателя? Желание прикоснуться к тайне, которой ты являлся? Рис решает быть тоже честной. — Но теперь я осознаю, как же сильно я к тебе привязалась. Не могу представить эти стены без тебя. Тем более теперь, когда ты перестал быть молчаливой статуей… К тому же мы за эти два дня успели пережить вместе столько, сколько некоторые и за десять лет не переживают. Деклан обхватывает Рис за плечи, и этот ставший уже привычным жест наполняется новым смыслом. Раньше он был ледяным — теперь стал тёплым, раньше он защищал её от опасности — теперь опасности нет. Во всяком случае, пока. — А ведь я теперь начну стареть. — Неважно, — срывается с губ Рис. — Главное — ты больше не холодный. Она проводит пальцем по щеке Деклана — щетинистой, впалой, но всё же тёплой. Порывисто обнимает его, шаря руками по его спине под футболкой, чтобы наверняка убедиться, что он действительно отогрелся. Деклан отвечает на это объятие, замыкая её в кольце своих рук. — Рис, поверь, у нас впереди ещё много времени, чтобы узнать друг друга. И полюбить.