Хочу нормального мужика!

Полгода спустя после основных событий…       – Давайте еще раз, начнем с простого. Скажите, чего вы добились к своему возрасту?       Тобирама, исподлобья бросив взгляд на мужчину, устало вздохнул. Уже час его терзают вопросами в дружелюбных стенах кабинета психотерапевта, предварительно уложив на чертову кушетку,       – Знаете, я успел отлично так охуеть, – усмехнулся он, наблюдая, как вытягивается лицо специалиста от услышанного. Вытянув ноги, он слегка изменил положение на кушетке. До сих пор он не понимал смысла в этих посещениях, но брат настоял, дескать, у него проблемы. У него-то? Ну, подумаешь, сломал руку. И не себе, а какому-то курьеру. Не его вина, что у того дурацкая привычка – хватать всех подряд, когда его переполняют эмоции. Что ж, не будет больше так делать. И пиццу теперь будет доставлять вовремя. И не оскалит хищно зубы, заслышав упрек об опоздании.       Тобирама хмыкнул. Сидеть вот так и рассказывать незнакомому мужику о своих проблемах — верх идиотизма. Проблемы? У него? Да у него все под контролем! Просто иногда… случаются небольшие эксцессы. Но у кого их нет?       — А с чем связано это… охуевание? – спокойный голос режет слух — так лезвие скрежещет по стеклу. Тембр его предательски напоминает старшего брата, того самого, что и приволок его сюда, ежедневно и методично выклевывая мозг, словно назойливый дятел, в попытке добыть согласие. Конечно, Тобирама мог бы и послать его к чертям собачьим. Но на задворках сознания мелькнула предательская мысль: если он согласится, то впереди будут ждать целых два часа блаженного отсутствия Хаширамы в его жизни. Два часа без нудных нотаций, бесконечных упреков, душераздирающих стенаний о том, что он снова кого-то довел до ручки, кого-то, не дай бог, убил, или вновь проклял его даму сердца. Правда, сердца там отродясь и не водилось, но это уже совсем другая история.       Блондин снова усмехнулся, уже не весело. Если бы он начал перечислять всё, от чего его тошнило, психотерапевту самому потребовалась бы помощь. С чего начать этот нескончаемый список? С братьев, этих порождений отцовского неуемного либидо? Трое отпрысков, помимо него самого, и каждый считает своим долгом пройтись по его нервам своими подколами, как наждачной бумагой. Старший, с выжженной на подкорке мантрой "Человек человеку друг", ходячая иллюстрация болезненного пацифизма. Младшие же, казалось, с рождения несли в венах ядовитую смесь сарказма и иронии – гуманнее было бы пристрелить их в младенчестве, но в те невинные минуты, пока их рты были закрыты, они казались вполне милыми, так что момент был безнадежно упущен. Лишь он один был великолепен, словно яйцо Фаберже, и об этом он не уставал напоминать своему фамильному гнезду.       Или лучше поведать о недавних событиях? О семейке, что свалилась на их головы, словно куча навоза: то ли парни, то ли девки – черт их разберет, пока не разденешь. Всегда в черном, будто прямиком с похорон, с волосами до задницы, с характерами, способными вывести из себя любого ангела. Разумеется, они сцепились чуть ли не на пороге, щедро осыпая друг друга отборным матом, демонстрируя богатство своего лексикона, и разошлись, до поры до времени. А потом начался пиздец...       Впрочем, если разобраться, "пиздец" начался гораздо раньше, задолго до появления этой готичной парочки. "Пиздец" был прописан в его ДНК. "Пиздец" был неизбежен, как восход солнца и неизбежная встреча с кредиторами. Просто эта семейка стала катализатором, искрой, поднесённой к фитилю. Новые знакомые оказались девушками, хотя, положа руку на сердце, правильнее было бы назвать их исчадиями ада, восстающими из преисподней, дабы терзать его душу. Само их присутствие, отравляющее воздух, уже выводило из себя. Он, разумеется, негодовал. Высказывал свое «фе» в язвительной манере, достойной лучших драматургов. Но его протесты разбивались о стену непробиваемой апатии со стороны братьев и ледяного презрения со стороны девиц из Ада. Они словно наслаждались его муками, подпитываясь раздражением, как вампиры — свежей кровью. И если старшую он почти не замечал – Хаширама, словно мазохист, сам бросился в ее объятия, то младшая… Изуна Учиха терзала его душу с таким упорством, что порой ему казалось - она ниспослана в наказание за грехи. Изуна выводила его из себя с такой изощренной виртуозностью, что порой он готов был поверить в эту дьявольскую теорию.       Психотерапевт терпеливо ждёт, пока Тобирама, нахмурив брови и сверкая безумным огнем в алых глазах, мучительно подбирает слова для исповеди.       Только вот внезапное сообщение на телефоне заставляет его злобно усмехнуться и тут же вскочить на ноги. Экран телефона высветил ехидное:       "Жду пять минут и найду себе член получше!"       — Мое охуевание связано с тем, что я просидел тут два чертовых часа.       Мужчина вылетает из кабинета, с грохотом хлопнув дверью. Ему не нужен специалист. Психотерапевт нужен его старшему брату, если тот до сих пор продолжает верить, что хоть каким-то чудом его можно исправить. В голове роились мысли, смешиваясь в ядовитый коктейль из раздражения, злости и… предвкушения. Изуна умела завести его с пол-оборота, этого не отнять. Играла на нервах, как виртуоз на скрипке, и он, черт возьми, получал от этого какое-то извращенное удовольствие. А после того, как ее ебанутая сестра решила заключить официальный союз с Ашурой через торговлю, делать она стала это достаточно часто. Для заключения договор приходилось учитывать множество вещей, постоянно переписывать какие-то пункты, а, главное, достигать компромиссов. И всё это легло на плечи младшей Учихи. Что предполагало приезд в его город минимум один раз в неделю. И какого-то хрена на время переговоров он негласно стал ее водителем по доставке обратно.       Дверь кабинета захлопывается за спиной Тобирамы с громким стуком, оповещая об окончании сеанса. Ноги сами несут к парковке, на ходу вытаскиваются из кармана ключи. Данное сообщение несло в себе не только вызов, который так любит эта фурия, но и информацию об окончании переговоров, потому сестру Мадары нужно доставить в Индру.        Она ждёт на парковке, прислонившись к капоту его джипа, и вызывающе постукивая каблуком по асфальту, что-то увлеченно набирая на экране клавиатуры. Заслышав шаги, она подняла голову и не смогла скрыть усмешку:       — Ты опоздал, Сенджу.       — Уже нашла новый член? — усмехается мужчина, снимая авто с сигнализации.       — Как раз в процессе, — Изуна открывает пассажирскую дверь и запрыгивает внутрь.       — Забудь об этом. Мой все равно больше, — сквозь зубы отвечает Тобирама, садясь за руль. Ее наглость не знала границ, и это бесило. Но, в то же время, где-то глубоко внутри разжигало странное, противоречивое желание заткнуть ее, доказать обратное не словами, а делом. Ремня касаться он не стал. Вжал педаль газа в пол, и джип сорвался с места, оставляя за собой клубы пыли. Изуна лишь снова ухмыльнулась, пристегиваясь и откидываясь на спинку сиденья.       — Куда так спешим? Боишься, что я передумаю? — ее голос был полон яда и насмешки, но Тобираму это только подстегивало.       — Просто хочу побыстрее избавиться от твоего общества, — огрызнулся он, не сводя глаз с дороги. С тех пор как его навязчивой идеей стало поставить эту бестию на колени прошло чуть больше полугода. Эта мысль, словно заноза, засела под черепом, напоминая о себе при каждом удобном случае. На совещаниях, во время заданий, в телефонных разговорах, и особенно в машине. За рулем желание ощутить ее губы на себе становилось почти нестерпимым. Что ему стоило схватить ее за длинные волосы, перегнуть через рычаг коробки передач, заставив склониться под руль, и продолжить путь в сторону ее города? Хотя, признаться, перспектива лишиться достоинства от зубов этой фурии несколько охлаждала пыл. И слава Богу, а то мысли об этой брюнетке так оплели его разум, что здраво мыслить становилось мучительно тяжело.       Звонок телефона отвлекает его от собственных мыслях, заставляя скосить алые глаза в сторону источника звука. Она сидит в его машине, будто в своей, закинув ноги на приборную панель, обнажив бледную кожу. Юбка коварно сползла, едва прикрывая бедра, искушая и отвлекая от дороги. Он тихо цыкает и тормозит машину, отвлекая ее от девайса. Наверняка это её сестра, только та устраивает истерику по любому поводу, если не видит сестру дольше часа.       — Ноги... — Тобирама рычит, намекая, чтобы чужие конечности испарились с панели, но в ответ - только колкая фраза:       — Что с ними? Недостаточно раздвинуты? Или бесит, что крепятся к телу?       — Да! — он с силой сбрасывает женские ноги с панели и рывком тянет на себя. Благо, водительское сиденье отодвинуто достаточно, чтобы усадить брюнетку на колени, не впечатывая её спину в руль. Его одаривают изучающим взглядом, стараясь игнорировать надменное выражение лица и звук расстегивающегося ремня. Вместо этого Изуна поднимает его подбородок кончиками пальцев, впиваясь в алые глаза усмешкой, и не может сдержать шипения.       — Ты хоть иногда способен думать не своим членом? — она чувствует, как чужие пальцы, нагло скользнув под юбку, отводят в сторону белье, грозясь одним дерзким движением разорвать его в клочья. Обнаженная плоть прижимается к ней, опаляя хуже огня. Может ли он думать о чем-то другом? Возможно. Но не тогда, когда эта фурия в опасной близости от него. Вместо ответа Тобирама грубо притягивает ее бедра на себя, наслаждаясь ее шипением от неожиданного растяжения, и чувствуя длинные пальцы в своих волосах. Ее пальцы не разжимают пряди, даже когда он начинает двигаться, входя резко и неистово, ведомый лишь жаждой разрядки. Шипение у самого уха переходит в стоны, едва его пальцы, сжимая ткань проклятой юбки чуть сильнее, обещают новые синяки на нежной коже. Член, словно одержимый, точными толчками проникает глубоко внутрь, а губы шепчут глухие проклятия – ей, ее семье, и тому, как судорожно она его обхватывает. Изуна отвечает ему тем же – хриплыми, полными наслаждения звуками, с затылка переходя на плечи, впиваясь ногтями так сильно, что вызывает рычание. Он чувствует, как она сжимается вокруг него, горячая и влажная, и его собственный стон вырывается наружу, смешиваясь с ее. Движения становятся все более неистовыми, все более безумными, рваными, резкими. Он чувствует, как приближается кульминация, как напряжение достигает своего предела, и, наконец, взрывается, сотрясая их обоих до самого основания. Тобирама хрипит, удерживая ее бедра, пока пульсация его члена отзывается в ней волной оргазма. Ее мышцы сжимаются вокруг него, словно в тисках, тело бьется мелкой дрожью в его ладонях. Сквозь судорожные вздохи вырывается шипящее проклятие, что он мудак и придурок… А он понимает, что это Изуна — проклятие, от которого ему никогда не избавиться.       После вспышки страсти наступает тяжелое, липкое молчание. Тобирама отстраняется, нехотя отпуская ее бедра. Она съезжает с его колен, поправляя смятую юбку дрожащими руками. В глазах Изуны плещется ярость, смешанная с удивлением и, кажется, даже с некоторым подобием удовольствия, что его только раздражает. Он ненавидит ее за то, что она заставляет его забыть обо всем на свете, за то, что лишает его контроля, за то, что он так отчаянно ее хочет.       Изуна отворачивается к окну, не говоря ни слова, сдерживая поток ругательств, способных затопить целый город. Тишина в салоне давит на уши, нарушаемая лишь ее прерывистым дыханием. Он заводит машину, срываясь с места с визгом шин. Ему необходимо ехать, двигаться, бежать от собственных мыслей, от навязчивого желания повторить случившееся.       Они добираются до ее дома в полном молчании. Изуна выскакивает из машины, не говоря ни слова, с гордо поднятой головой, будто ничего не произошло. Она скрывается за дверью, оставляя Тобираму одного наедине со своей одержимостью. Он глушит мотор, откидывается на спинку сиденья и закрывает глаза, пытаясь унять дрожь в теле. Эта брюнетка разрушила все его планы, сломала все его правила, перевернула его мир с ног на голову. И он, черт возьми, не знал, что с этим делать.       Единственное, что он знал наверняка – он не сможет от нее отказаться. И она от него тоже. Потому что эта проклятая фурия стала его наваждением, его зависимостью, его погибелью. И он готов идти до конца, даже если это приведет к краху. Вздохнув, Сенджу вновь заводить автомобиль, намереваясь вернуться в свой город. Там его ждет очередное нытье по поводу сорванного сеанса у специалиста, на котором настоял Хаширама. Тонна сарказма от младших по типу: «Врач жив или нет?», и вечерние переписки с Учихой. Хаширама, конечно, потом будет нудеть о "понимании" и "компромиссах", но Тобирама уже знал: с этой фурией компромиссов не бывает. Только война – сладкая, изнуряющая, где каждый удар бьет по душе. А старший брат пусть продолжает свои пацифистские бредни. Тобирама же выбрал свой путь – через огонь и мат, к той, кто выводила его из себя с виртуозностью демона. И, черт подери, это стоило каждого мгновения.