Зависимость

      На перроне, залитом янтарным светом восходящего солнца, меня вдруг охватило дежавю: ровно год назад я сидел так же на скамейке и глядел вдаль, где должен был появится огонёк поезда. И единственное, что отличало то утро от этого — я не предвкушал светлого будущего. Я был опустошён до дна. Ничего не осталось. Даже боли.       Я ни о чём не думал — в голове лишь пролетали обрывки мыслей, за которые трудно было ухватиться. Аштон, который меня предал; Жорж, которого предал я. Не хотелось думать. Пусть эти мысленные обрывки унесёт ветер, куда-нибудь далеко-далеко, вслед за перелётными птицами. Лишиться мыслей — вот он первый шаг к исчезновению.       Нэтдвилл… Теперь, дожидаясь поезд, я не понимал, почему решил туда вернуться, ведь умереть я мог в любом другом городе, в Нью-Йорке, Лос-Анжелесе или в Новом Орлеане. Там же есть высокие мосты? Висящие над тёмной водяной бездной? В Нэтдвилле такой был, и для многих наркоманов и отчаявшихся людей этот мост стал последним пристанищем. На сколько я знал, никто из пригнувших не выжил. Да и тела их часто не находили… То, что мне нужно. Я должен был исчезнуть.       Вскоре мимо пронёсся поезд, и потревоженный им ветер, поднял в воздух опавшие листья, брошенные кем-то бумажные стаканчики и газетные листы. И внезапно в голову попала мысль: я же не попрощался с Жоржем. Я его даже будить не стал. Аккуратно убрал с себя его руку, перелез через него и тихонечко оделся. Да, я оставил записку. О том, что не захотел его будить, ведь у него сегодня выходной. Поблагодарил его за всё. Но… самое главное не написал. Не написал ему «прощай».       Я не вернусь. А Жорж будет ждать. Он будет с улыбкой брать незнакомые номера, думая, что это я звоню. Будет с замершим сердцем бежать к двери, в которую постучали, надеясь, что за ней увидит меня — того, кто уже несколько месяцев гниёт на дне реки. Я оставил у него свой телефон. Он, наверное, улыбнётся, посчитав меня растяпой. Оставил и вещи, которые собирал в сумку, пока не решил, что не за чем с ними таскаться в последнем пути… Взял лишь кошелёк и паспорт.       «Лемми, спасибо. Спасибо, что ты появился в моей жизни», — внезапно вспомнились слова Жоржа, и я возненавидел себя сильнее. Какой же я урод. Так поступить с человеком, для которого я был всем… Сначала подарил ему надежду, затем — любовь, а теперь отнимаю, втаптывая в грязь все его старания ради меня.       «Я живу тобой…»       Нет, пойти назад я не мог. Я уже всё решил.       Поднявшись со скамейки, я пошагал к своему вагону. Тёмные пятна сновали мимо меня, и я ощущал себя призраком среди них. Вот кто-то задел меня локтем. Кто-то рюкзаком, закидывая его на плечо. И никто не извинялся, лишь я промямливал беспричинные извинения. Был мямлей, мямлей и подохну.       Когда я вошёл в своё купе, встретился взглядом с темноволосым парнем, утыканным пирсингами. Его присутствие меня разозлило. Я так надеялся, что до конца пути буду один… Но пришлось терпеть присутствие этого фрика, который ещё оказался болтливым.             — Привет, — поздоровался он сразу же. — Меня зовут Джэй.             — Лемюэль, — не скрывая раздражения ответил я.       Показывая, что разговаривать с ним не намерен, я бросил рюкзак на пустеющую верхнею полку, а сам повалился на диван, отвернувшись от Джэя к стене.             — Куда едешь? — спросил он. — Я вот в Бостон, хочу океан увидеть.       Судя по сильному акценту, парень был не местный. С иностранцем тем более не хотелось разговаривать: я не горел желанием разбирать, что он пытается сказать.             — Я видел Тихий океан, когда в Австралию летал, — сказал парень и затянулся вейпом. Выдохнув дым с запахом ягод, он продолжил донимать меня: — А ещё я был в Индии, и там по Индийскому океану плавал на яхте. Я вообще много путешествую.       Не получив ответа, иностранец замолчал на некоторое время, заполняя купе сладким клубящимся дымом.             — Мне говорили, американцы любят поболтать. Ты не американец, или мне наврали?             — Тебе наврали, — я повернулся к нему. — И прекращай парить, а то я эту штуку засуну тебе в задницу.       Парень тут же спрятал свой вейп в карман и устремил печальный взгляд на окно. Мне сделалось немного стыдно, что так грубо ему ответил, но теперь я мог побыть в тишине и покое, в которых так нуждался…       Вместе с желанной тишиной пришли и мысли об Аштоне. А думать о нём совсем не хотелось. Где та пустота, которая была в голове всё утро? Я попытался думать о чём-нибудь другом, о родном городе, о смерти, о том, какая могла бы быть у меня жизнь. И всё равно возвращался к Аштону. И самое ужасное, его образ представал перед мысленным взором. Пришлось открыть глаза и пялится в белую стену, на которой тоже виделся Аштон.             — Лемюэль, будешь кофе? — аккуратно спросил Джэй. — В соседнем вагоне есть кофейня. Не Starbucks конечно, но тоже ничего. Я угощаю.       Я проигнорировал и почему-то испытал укол вины. Джэй ведь пытается подружиться, а я отношусь к нему точно так же, как относились ко мне… Иностранец снова замолчал. И на этот раз его молчание было невыносимым.             — Я сам себе куплю, — сказал я, поднимаясь.       Иностранец заметно оживился: он широко улыбнулся, а его голубые глаза заискрились. Встретившись с ним взглядом, я ощутил, как в душу снова впились осколки разбитого сердца — этот пацан так напомнил Аштона. Вроде ничего общего с ним… Он даже не так божественно красив, как он. Похоже, я свихнулся на теме Аштона, и теперь каждый тёмноволосый парень будет напоминать мне его…             — А давай вместе сходим? — предложил Джэй.       Мне было плевать, пойдёт ли он со мной или нет. Я его даже ждать не стал, вышел из вагона и пошёл туда, где, по моему мнению, находилась кофейня. Она была в другой стороне. Хорошо, что Джэй окликнул.       Вернувшись в купе с горячими напитками и круассанами, мы разговорились. Я не горел особым желанием разговаривать и поэтому в основном выступал в роли слушателя, время от времени отвечая на вопросы или спрашивая ради приличия. Потом, узнав меня получше, Джэй решил поделиться своей историей.             — Я из России, — начал он. — Из города… А, в общем не важно. Его даже на картах нет.             — Ого, — только и мог ответить я. Потому, что Джэй уже начал отвечать на мой несказанный вопрос.             — Я приехал в Америку в поиске лучшей жизни, — он усмехнулся. — Без образования, без денег… Я считал, что достаточно одного знания английского, чтобы выжить. Но…       Его история оказалась занимательная. И печальная. А ещё недосказанная. Я чувствовал, что Джэй многое от меня скрывает по ходу рассказа. Допытывать я его, конечно же, не стал и лишь мог догадываться, что таилось за той недосказанностью.             — В общем, выбора у меня не было, — макая круассан в латте, сказал Джэй, — поэтому я согласился. Он об этом ещё так красиво рассказывал, что любой бы согласился. А на деле… Та же проституция, только в красивой обёртке. Да, денег больше. Клиенты более-менее. Путешествия, светские вечера, дорогие подарки… и богатые старпёры.       Слушая его, я невольно вспомнил о своём дяде. Говорить о нём мне было так же стыдно, как и о родителях, хотя его занятие намного хуже, чем простое распитие алкоголя с друзьями. Он продавал людей. Эксплуатировал наивных девочек и мальчиков в своём «модельном» агентстве. Втирал им сказки про богатства и известность, обещал оплачивать салоны красоты, больничные, отпуск… Многие велись. И попали в сексуальное рабство.       Помнится, дядя Кирк говорил, что мне незачем учиться. Он собирался передать свой бизнес мне, когда уйдёт на пенсию, и потихоньку учил меня, как вербовать «моделей». И как наказывать.       Отчего-то я ощутил себя виноватым перед Джэем.             — Надеюсь, они меня не найдут, — сказал Джэй с печальной улыбкой.       «Я тоже надеюсь, что с тобой будет всё хорошо», — ответил я ему мысленно. Конечно, я сомневался, что Джэй вылезет сухим из воды, но так хотелось верить, что хоть у кого-то случится счастливый финал…             — Тебе надо вернуться домой, — сказал я. — Там тебя точно никто не найдёт.       Город, которого нет на картах. Интересно, согласился бы Аштон сбежать в Россию?             — У меня там ничего не осталось, — Джэй достал вейп и вопросительно на меня посмотрел. Я кивнул, доставая из пачки сигарету. Не одному ему же воздух в купе портить.       Джэй тем временем продолжил:             — Но ты, наверное, прав. Мне, как гражданину, там легче будет устроиться. А здесь у меня даже визы нет — ещё год назад просрочилась… — Он поднял на меня внимательный взгляд. — Расскажешь о себе?             — Не люблю о себе говорить.       Он не настаивал. Вместо этого начал рассказывать о России. Было интересно послушать о незнакомой стране, которая всегда казалась мне какой-то суровой, отталкивающей и враждебной ко всему и вся.             — Так Джэй не твоё настоящее имя, — понял я.             — Не настоящее, — подтвердил он.       Мы болтали обо всём. Джэй давал послушать музыку, которую любили в его стране. Мне она даже понравилась, хоть я и не понимал, о чём они там поют. Джэй подпевал, а если я просил, переводил их, и потом объяснял смысл почти каждой песни, который я всё равно не понял. «Каждый увидит здесь свой смысл», — говорил Джэй. Каждый русскоговорящий, добавлял я.       К вечеру поезд достиг станции Нэтдвилла, и настало время прощаться со своим новым другом. Навсегда.

***

      Я стоял, провожая глазами поезд. Вот и всё, с Джэем я больше никогда не увижусь. Пустота, занятая непринуждённой беседой, снова начала расползаться. Снова одиночество. Тоска и холод… Может, мне стоило продолжить путь? Не покидать Джэя, с которым неизвестно что будет дальше.       Огонёк поезда исчез за горизонтом. Я ещё стоял, глядя в даль, долго стоял, пока кто-то торопящийся не задел меня плечом. Тогда-то я вышел из транса.       Вспомнив, зачем я здесь, я бросил рюкзак на скамейку и пошёл прочь из вокзала. Мост, с которого я собирался спрыгивать, находился на окраине Нэтдвилла, и, поскольку город небольшой в отличии от Метланда, то до него возможно было добраться уже к десяти. Сейчас было полдевятого.       Шагая по мостовой, я понял, как соскучился по родному городу. В голову тут же хлынули воспоминания о детстве, о счастливых моментах, которых оказалось не так мало. Было место радости в моей жизни… И за эти счастливые обрывки воспоминаний я хватался всеми силами, лишь бы не убить себя раньше времени.       Я шёл по серым улочкам, и воспоминания вырисовали двух играющих ребят — худого и лохматого блондина и высокого брюнета с бирюзовыми глазами. Они бегали по Бранд-авеню, по Солар-Стрит. Сновали между муниципальных зданий, — в одном из них когда-то жил я, — и ломали песочные замки девчонок вон на той детской площадке. Вот и парк, в котором они любили играть. Я шагал вдоль аллеи и видел, как двое ребят бегают друг за другом и дерутся палками «мечами». Вот тот самый холм, где я попрощался с Аштоном.       Когда мне становилось плохо, я приходил на холм и после того, как Аштон уехал. Тут я переставал ощущать себя одиноким, ведь представлял, что он где-то рядом, и вот-вот придёт. Скажет ещё: «Опять ты плачешь, Лемми. Ну и плакса же ты!»       Я старался нигде не задерживаться. Но тут не смог удержаться и залез на холм, на котором ясеня уже не было — остался лишь почерневший столб. Вот так…       Ребята понеслись вниз по холму и скрылись под пожелтевшими кронами. Я в последний раз окинул взглядом застывший в безмолвии парк, и последовал за ребятами. Моросил дождь.       Озеро, в котором плавали утки. Ребята задерживались около него, чтобы посмотреть на утят, или покормить птиц булочками. Потом они выбегали из парка на Дафилт-стрит, самую большую улицу Нэтдвилла; тут было скопление магазинов, кафешек и прочего. И вот тот самый магазин велосипедов. Та витрина с тем же крутым скоростным велосипедом. «Мама обещала мне на день рождение такой подарить, — говорил Аштон, любуясь великом. — Буду тебя катать!» Три года подряд говорил, пока не понял, что мать его обманула.       Я следовал за ребятами попятам, не обращая внимание на дождь, на пронизывающий ветер, срывающий с деревьев листья. Сегодня я умру. О простуде можно не волноваться.       Ребята скрылись за проулком. Я зашёл за ними и наткнулся на музыкальную школу. Помнится, Аштон мечтал в ней учиться, но его мать почему-то была против. А ведь душа Аштона лежала к музыке… Как она могла этого не понять?       Детская площадка. Тут Аштон дрался с пацанами, которые меня доставали. И лез к девчонкам, отбирая у них игрушки или рюкзаки, дёргал их за волосы. Я, как обычно, был наблюдателем.       Школа, в которой я учился. Серое, сливающееся с улицей здание, холодное и унылое — оно никогда не готовило для меня ничего хорошего. И даже здесь, в тюрьме для тех, кому стукнуло шесть, было, что вспомнить: знакомство с Аштоном во втором классе и внезапная дружба (я ведь считал, что с таким, как я, никто не будет дружить); и добрая библиотекарша, помогавшая мне с уроками. Везде есть хорошее.       Правда, всё хорошее в школе тонуло на фоне вечных издевательств. От учителей, от учеников… Я бы не выжил, не будь рядом Аштона. Он был лучиком света, ведущий меня через тьму. Теперь он погас. А я вместе с ним.       Миссис Джонсон была права: меня ничего не ждёт. Ради того, чтобы она свой поганый язык прикусила, я и получил гранд на обучение в престижном университете, чего даже её сын не смог. И она опять обозвала меня никчёмным. Теперь я понимал, что миссис Джонсон была права, я ничтожество, я никчёмный, и будущего у меня нет и никогда не было. Как я мог о нём вообще мечтать? На что-то надеяться?       Я пытался доказать свою значимость. Мечтал о светлом будущем, в котором только я и Аштон. О любви. О хорошем образовании. И хотел, чтобы те, кто смеялись надо мной, начали мне завидовать.       Сейчас… Что сейчас? Нет желания кому-то что-то доказывать. Им плевать на меня, может, уже и забыли о каком-то нищем, уродливом лошке, над которым весело глумиться.       Такая уж у меня судьба. Стремиться к чему-то бесполезно, когда ты пустое место. Рано или поздно меня бы постигла участь родителей, и каким бы успешным я не стал, скатился бы и нашёл свой конец в каком-нибудь гетто.       Если бы Аштон со мной остался… С ним я совершенно другой человек, которого та незавидная судьба никогда не настигла бы.       Сгущались сумерки, а я шёл и шёл.       Воспоминания вывели меня к дому, где я провёл своё детство. Однажды в этом доме с красной крышей жила моя любимая бабушка, — тоже путеводный лучик моей жизни. Вспоминая о ней, я ощущал, как на душе становится тепло. Она всегда меня любила, даже зная о моей нетрадиционной ориентации, и ни разу в жизни на меня не кричала, даже голос не повышала. Она всегда угощала меня печеньем, которые сама выпекала. Я до сих пор помнил их сладкий аромат. Ещё у неё получался самый вкусный гаспачо, — такого я больше никогда и нигде не ел. И руки у неё были самими мягкими и нежными, несмотря на бороздившие кожу морщины. Пахло от неё имбирём — запахом тепла. Воспоминания — вот и всё, что осталось от бабушки.       Дом продан. За окнами, откидывающими золотистый свет на газон, сновали фигуры. Я следил за ними и ненавидел, ведь они заняли это прекрасное место покоя, сделали его холодным и оскверняют своим присутствием. Теперь это дом, в котором меня никто не ждал…       Постояв напротив дома некоторое время, я решил навестить бабушку. Давно там не был.

***

      На мост я пришёл в одиннадцать часов. К этому времени дождь перешёл в ливень, а ветер стал прерывистее и холоднее. Я промок и замёрз до чёртиков. Казалось, что даже кровь во мне теперь холодная…       Я шёл вплотную к перегородке. За ней, внизу, бурлила тёмная, как бесконечная пропасть, вода. Я пока старался не смотреть вниз, и смотрел на шоссе, заполненное автомобилями. Люди торопятся домой. Дома их ждут, они предвкушают вкусный ужин в кругу семьи, горячий душ и тёплую постель. Вряд ли кто-то из них остановится, чтобы снять какого-то идиота с перил, в солнечную погоду остановились бы и помогли, но не в эту. Вот и хорошо.       На мокром асфальте отражались фары. Кроме фар другого освещения не было — фонари почему-то не горели. Возможно, меня никто и не замечал, а если я внезапно выскочу на дорогу, то меня собьют, не успев затормозить. Интересно, это больно? Или случится болевой шок, а пока он проходит, я умру? Хотя, маловероятно, что вообще умру. А вот сбросившись с моста я сто процентов сдохну.       Поэтому, чтобы не соблазнить себя колёсами, я бросил взгляд через мост на бурлящую реку. Оказывается, я уже дошёл до середины моста. Настало время…       Я перелез через перила. Смотреть вниз было совсем не страшно. Волны бушевали, качая блики городских фонарей, пенились, разбиваясь об скалы. Холодные, жестокие и беспощадные. Они так и манили… Вот так всё и закончится. Я упаду, меня поглотят волны и больше никто обо мне не вспомнит.       Я сжал перила крепче. Ещё не поздно передумать, да? Всего лишь нужно вспомнить лучшие моменты из жизни, опять внушить себе, что всё не так уж и плохо. И да, я вспоминал. Бабушку, Аштона, Жоржа… Ещё Энн, ведь она тоже была ко мне добра. И как же умереть и не вспомнить об университете, в котором никто надо мной не смеялся.       Сжимающие перила руки замерзали. Совсем скоро они замерзнут настолько, что у меня не останется сил держаться… и я наконец упаду.       Есть ли у меня причина жить? Я попытался отыскать её — но внутри меня лишь пустота. Мне не хотелось себя обманывать, что Жорж — моя причина, я ведь ничего к нему не испытывал. Дружеская симпатия и только…       Моя причина жить и мой смысл — Аштон и никто больше. Он был моим спасеньем… Никто и никогда не сможет его заменить.       Вдалеке замерзал персиковый огонёк. Наверное, от яхты какой-нибудь или рыбацкой лодки… Плевать было.       Моё время пришло.       Я закрыл глаза и увидел перед собой Аштона. Растрёпанный и сонный, он с улыбкой протягивал мне кружку горячего какао. «Я люблю тебя и всегда буду рядом с тобой», — прозвучали в голове его слова. Я невольно улыбнулся. Всё-таки я был самым счастливым человеком на свете. Приятно это осознавать, и в бесконечно раз приятно с таким осознанием умиреть…       Как жаль, Аштон, что ты не выполнил своего обещания. Но я по-прежнему люблю тебя, и готов ради тебя на всё, даже свою никчёмную жизнь отдать… Аштон, спасибо тебе за проведённое со мной время. Спасибо за всё.       Перила выскользнули из рук.       Прощай, Аштон…