Зависимость

      У него самые красивые глаза. Самая прекрасная улыбка, способная осчастливить меня даже в самый поганый день. У него мягкие, шелковистые волосы, в которые я люблю зарываться пальцами; от него всегда вкусно пахнет, и я наслаждаюсь его запахом, как теплом. Он одевается так, что при взгляде на него трепещет сердце. Он самый красивый. Самый лучший на свете.       Я не достоин его, я ничто на его фоне… Но он, почему-то, меня любит: простил ложь и вернулся. Аштон вернулся!       И стоит в дверях, из которых в мою тёмную комнату вливается яркий, янтарный свет. Топчется на месте, не решаясь поднять на меня взгляд; а я вижу, или скорее чувствую, какую тяжёлую вину он испытывает передо мной.       Я хочу побежать к нему. Вместо этого зарываюсь в свой тёмный угол, до которого свет не достаёт. Почему я боюсь света? Он причиняет боль, на нём кожа плавится…             — Прости меня, Лемми… — наконец говорит Аштон. — Я хотел тебе всё объяснить… Но знал, ты не остановишься… и вот, короче… — он отворачивается, покусывая губу.       Аштон… Он был похож на ангела, спустившимся забрать меня из этого Ада. Неужели мне удалось умереть? Моя жизнь завершена? Предсмертные галлюцинации? Я не верю, что он здесь, рядом… Кажется, стоит мне прикоснуться до него, как наваждение растворится вместе со мной в обжигающем свете.             — Я на тебя не злился, — отвечаю. — Просто не могу… Я же люблю тебя. Очень сильно.             — И я тебя очень-очень люблю, — улыбается и идёт ко мне.       Свет следует за ним.       Точно ангел.       Аштон протягивает руку. На ногтях его пальцев чёрный облезлый лак, на них самих кольца, которые я до единого помнил. Те же татуировки: разбитое сердечко на большом пальце, на оставшихся буквы, складывающиеся в »love»; на запястье минимализм: «око провидения», паук, полумесяц с человеческим профилем, ветка сирени и много прочих маленьких тату.       Нет сомнений, что стоящий перед мной человек — настоящий Аштон.       — Пошли со мной, — говорит он. — Туда, где Майкл нас не найдёт.       Я хватаю его за руку, и тьма моментально растворяется.       Свет больше не причиняет боли.       Мне хорошо.       Я открыл глаза и сразу же их закрыл из-за ослепительных, солнечных лучей. Сон таял, возвращая меня в ужасную реальность, где нет Аштона, где холодно и одиноко. Почему я не умер и не остался в том сне? Не ушёл с Аштоном в то прекрасное место, где жили бы мы долго и счастливо?..

***

      Миновал месяц. Самый мучительный и кошмарный июнь в моей жизни… Трудно было восстановить жизнь на прежний лад, отказаться от наркотиков, из-за которых я мучился, пытаться устроиться на работу. Жорж так же посоветовал записаться к психологу. Психолог мне уже не поможет, хотел сказать я, нужно к психотерапевту. Но промолчал и записался. О чём и пожалел…       До этого я посещал психолога. В школьные времена, после попытки самоубийства. А также часто бывал у школьного, хотя ту хамоватую тётку с жирной родинкой под губой вряд ли оным можно назвать… Привила во мне чувство вины. «Может с тобой что-то не так, поэтому над тобой издеваются?», — спрашивала она. «Ты сам виноват». «Просто не обращай внимания!». «Пытайся понравится ребятам!». Концом моих визитов стало то, что она назвала меня девчонкой из-за длинных волос.       И психолог, к которому я попал, оказался таким же…             — Как прошёл сеанс? — спросил Жорж, когда я сел в машину.             Взглянув на моё лицо, он сразу понял: хреново. Я и не пытался скрыть от него влажные, покрасневшие глаза, и всхлипы тоже не сдерживал.             — Я больше к нему не пойду! — сказал я. — Он дебил!       «Сделал только хуже. Похоже, у него метод такой, до конца сломать человека, а потом новую личность на пепле построить, — подумал я, вытирая щёки. — Или, он в прошлом был школьным психологом…»             — Ты ведь сказал, что он твой давний знакомый, и точно не гомофоб…             — И что он тебе наговорил? — Жорж засунул ключ в замок зажигания, и автомобиль закряхтел, заводясь.             — Всякое…       Проматывая в голове беседу с мистером Джарвисом, я прикусил губу. Его слова стали для меня колючей проволокой, которая обвязала тело и сжималась, вонзая в плоть свои острия. Сейчас, вспоминая их, я снова ощущал боль. Душу просто рвало на части.             — Он меня выслушал, а потом долго молчал. Я рассказал ему всё. Абсолютно. Рассказал, как над мной издевались родители и одноклассники, о попытках суицида, как всю жизнь люблю одного парня… О расставании с ним, о том, как после скатился… Короче, душу ему излил. И первое, что он, блядь, сказал: «хватит реветь, мне неприятно смотреть на рыдающих парней».       Бывает, видишь человека впервые, а он уже тебе не нравится. Так и мистер Джарвис мне сразу не понравился: над ним будто нависла мудачья аура. И выглядел он неприятно.       Но он был вежлив, и я ему доверился. Мистер Джарвис предложил прилечь, сам сел напротив и начал задавать стандартные вопросы, типа «сколько лет?», «как сейчас себя чувствуешь?», «есть ли партнёр?». И, стоило узнать ему, что я — гей, так замолчал. На все тридцать минут, в течение которых я, рыдая, поведал о своей жизни. Мистер Джарвис слушал, превозмогая ко мне отвращение.       В общем, я самому себе был мерзок… Особенно теперь.             — Потом он назвал меня эгоистом, — продолжил я. — Потому, что Аштон прав. Прав в том, что выбрал семью вместо меня. И я не имею право на него обижаться. А то, что эта семья над ним издевается, так ничего…             — Семья же… Семья святое, — пробубнил под нос помрачневший Жорж.       Я отвернулся к окну, за которым лил дождь, и в отражении увидел себя, — казалось, я с каждым днём становлюсь уродливее и уродливее. Отвернулся.             — Спросил ещё: почему ты считаешь себя достойным Аштона? Ты правда думаешь, что он тебя когда-то любил? Он — разбалованный ребёнок, он просто тебя использовал, — я сжал ладони в кулаки, будто собирался дать по роже этому мистеру Джарвису. — Он ещё интересовался, был ли у нас секс… И затем выдал, что я, возможно, ему не понравился в постели… Да и вообще, может ему девушки нравятся… Но, по его мнению, я от бабы далеко не ушёл, поэтому Аштон некоторое время перебивался мной, податливой шлюхой.             — Он тебя прямо так назвал? — Жорж приподнял бровь.             — Намекнул.       «Ты просто доступен, вот тобой и пользуются, — прозвучали в голове слова мистера Джарвиса. — И будут пользоваться дальше.» Да и чего скрывать? Он прав.             — Не слушай его. Ты не такой.       Автомобиль наконец завёлся, и мы поехали домой. За окном проносились машины и зажжённые фонари, плавали чёрные, мельтешащие пятна. Среди них, сотен одинаковых силуэтов, я пытался найти тот, который принадлежит Аштону, что не представлялось возможным с моим зрением и затуманенным слезами взглядом.             — Ты не такой, — повторил Жорж. Он скорее убеждал самого себя, чем меня. — Любой человек может оступиться… Это ведь не делает его плохим! Главное, помочь ему вовремя подняться, и всё будет хорошо. — Жорж сжал руль с такой силой, будто представил на его месте шею моего «психолога». — Блядь! Я этого Джарвиса… Порву, если увижу! Какой сволочью нужно быть, чтобы такое говорить? Человеку, который в шаге от суицида! Придушу суку…             — Не обманывай меня. Ты тоже считаешь меня шлюхой, — я посмотрел на Жоржа, и встретился с ним взглядом. — Как тебе не мерзко находится рядом с мной? На твоём месте я бы давно…             — Заткнись, Лемюэль, — неожиданно рявкнул на меня Жорж. — Просто заткнись.       И правда… Пора бы мне заткнуться. Своим нытьём уже и спокойного Жоржа из себя вывел…       По дороге мы заехали в аптеку. Хоть какой-то толк был от мистера Джарвиса: он прописал мне антидепрессанты.

***

      Дни шли медленно и муторно, и отличались друг от друга лишь употребляемой едой на завтрак, обед и ужин. Книги я не читал. Фильмы не смотрел. Ни на что не было сил. Прописанные таблетки мало чем помогали. От них, да, прибавлялась энергия, которую я направлял либо в работу, либо в домашнее хозяйство. После завершения действия таблеток становилось гораздо хуже. В выходные я большую часть времени проводил в постели, пялясь на высокий потолок и думая об одном: вернуться в ночной клуб, к Теду и Гарри. У них есть то, что делало меня счастливым. Наркота, алкоголь, секс…       К чёрту таблетки. Кокаин — вот что нужно. Один приём — и мир моментально становится ярче и позитивнее. Неподдельный экстаз. У меня снова будут крылья. Я снова буду лететь среди звёзд. И Аштон вернётся, ляжет рядом и начнёт гладить по голове. Нам станет так радостно… Ненадолго, но ведь это того стоит!       Иногда я вставал среди ночи и выходил на крыльцо, где сидел и курил, глядя на высокие, мерцающие звёзды. Ночи были тёплые, и я проводил на крыльце часы напролёт. Так я борол желание сбежать от заботы Жоржа и вернутся к жестокому Теду и властному Гарри. «Нет, ты не вернёшься! — повторял я самому себе. — Ты не оставишь Жоржа одного!»       В одну из таких ночей ко мне присоединился сам Жорж. Я только закурил, как услышал скрип двери и, повернувшись, встретился с ним взглядом. Он выглядел напуганным. Глаза в распашку, побледневший, куртку в спешке накидывал на голый торс. Куда он среди ночи?             — Что случилось? — спросил я.       Жорж замер, как вкопанный.             — Я… просто я мимо твоей комнаты проходил… заглянул, чтобы тебя проведать… и не обнаружил… испугался…             — Понятно…       «Всё-таки, ты считаешь меня шлюхой», — хотел добавить я, и, к счастью, передумал.       Жорж сел рядом, и я предложил ему сигарету, от которой он не отказался. Теперь мы сидели вдвоём. Два серых столба дыма поднимались к чернильному небу. Мы молчали, смотрели на звёзды, среди которых время от времени описывали полукруги метеоры, наслаждались ночным запахом. Ночью и правда пахнет особенно… Остывающей землёй, влажными растениями и сыростью.       Было тихо. Тишину не нарушил ни далёкий гул машин, ни крики ночных птиц. Я слышал дыхание Жоржа, а если бы я положил голову на его плечо, то, наверное, распознал и бешеный стук сердца.       Первым молчание прервал Жорж.             — И часто ты тут сидишь?             — Частенько.             — Успокаивает?             — Да. Потом уснуть намного легче.             — А я испугался, что ты меня бросил, — улыбнувшись, он стряхнул с сигареты пепел.       Наблюдая, как ветер уносит тлеющий табак прочь, я испытал вину перед Жоржем. Я напугал его… Заставил волноваться, может отчаяться. Он ведь так пытался помочь мне, какого ему было, не обнаружив меня в постели?             — Прости… Мне стоило тебя предупредить…             — Нет, ты что! Ты не обязан перед мной отчитываться! Это мои проблемы… — Жорж печально улыбнулся. — Просто… Мой бывший так ночью уходил. Но ведь ты не такой!             — Не такой, — просто согласился я.       Потом мы молчаливо смотрели на полную луну. Да и не требовалось разговаривать: каждый думал о своём. О чём Жорж — не знаю. Я же думал о смерти и уже был уверен, что смерть моя совсем скоро.

***

      Работать не хотелось. Но и быть на полном обеспечении Жоржа я себе не позволял. Поэтому я устроился в одну кафешку официантом, с удобным и одновременно ужасным графиком. Два через два. А приходить нужно за час до начала рабочей смены.       Чтобы хоть как-нибудь держаться на тонкой верёвке, перекинутой через пропасть, я заставлял себя просыпаться, идти в душ, завтракать, одеваться и собираться на работу. Каждое утро рабочего дня было желание спать дальше. Уткнуться лицом в подушки, накрыться одеялом от ослепительных солнечных лучей, и погрузиться в сон. Где хорошо. Где спокойно. Сон стал для меня единственной отрадой…       Каждое утро Жорж увозил меня на работу, и также забирал. Он проделывал это даже в свои выходные, когда любой нормальный человек предпочтёт нежится до обеда в постели, а не ездить ранним утром невесть куда. Видимо, он до сих пор боялся за меня. Да чего скрывать, страх его вполне оправданный. Если бы я один шёл на работу, то точно свернул не туда и снова оказался на дне…       В тот день у Жоржа был выходной. Я снова испытывал перед ним вину, ведь из-за меня ему приходится рано вставать. Уговаривал его лечь обратно в постель, но Жорж стоял на своём, и, видимо, чтобы я наконец отстал, взялся печь блинчики. Для него «я уже не маленький» не являлось весомым аргументом почему он не должен меня сопровождать. Пришлось смериться, глотая комок вины.       На новой работе меня сразу невзлюбили. Причина до сих пор окутана тайной, ведь я всегда приходил вовремя, выполнял все поручения и никогда ни с кем не спорил. Я даже пытался общаться. Правда, не учёл того факта, что люди по умолчанию испытывают ко мне раздражение.       Здесь меня за всё критиковали: повара за то, что я неправильно засовываю в печь подносы с выпечкой, или не так достаю; кассир сетовал, что я некрасиво выставляю готовые булки с пирожными на прилавок; официанты постоянно кричали, чтобы работал быстрее. Хотя, от их криков я терялся и тупил.       У хозяйки кофейни вообще, видимо, очко зудеть начинало, если не докопается до меня. Поэтому, каждый мой рабочий день выносила мозг. «Почему тут крошки?», — проходя ладонью по столу, спрашивала она, и не раз-два на день, а чуть ли не каждый час. «Лемюэль, почему столы не убираешь?» — указывала она на те, которые находились не в зоне моего обслуживания. «Почему так грязно в зале?», — кричала, заметив лужу от пролитого напитка.       При том, что я не был уборщиком. И в трудовом договоре ни слова о том, что на мне ещё и уборка. В заведении уже имелась уборщица, которая, по всей видимости, родственница хозяйки — сидела целыми днями в подсобке и пила кофе с булками, пока я за неё работал.       «И не стыдно тебе?», — спросила хозяйка, стоило мне возмутиться на сей счёт, — «Она — пожилая женщина! У неё проблемы с суставами! А ты, тебе тяжело пол помыть?». Конечно, откуда у неё здоровые суставы… У любого к шестидесяти годам износятся, таская такую тушу.       В тот день было также. За исключением, что я по приходу не стал помогать поварам на кухне, а сразу отправился полировать полы до блеска. Чтобы мозг не ебли. Конечно, хозяйка найдёт до чего докопаться. Ничто от её зоркого взгляда не скроется, ни единое пятно, ни единая крошка.       Одно радовало — до зарплаты осталась неделя. Всего неделю потерпеть эту сучку, а потом, получив деньги, больше сюда не возвращаться. Деньги сейчас были необходимы. Те, которые оставил мне Тед, я потратил на психолога и на всякие безделушки. А стоило бы купить билет до Нэтдвилла, и уехать от Жоржа, чтобы он не видел, как я умру.       Да. С моей стороны — это по-уродски. Бросить его, того, кто доверял мне и помогал, того, кто не бросил в трудный момент… Он ведь старался для меня. Верил, что я справлюсь. Радовался моему обещанию: «я больше не буду убивать себя».       Хотя… Какая мне разница? Будет ли грустить Жорж или ненавидеть меня? Всё равно. Мёртвому мне всё равно.       Из раздумий меня вывел противный голос начальницы, кричащей:             — Лемюэль, у нас открытие через полчаса! А зал до сих пор грязный! Давай живее!       «Не нравится, мой сама», — ответил я, конечно же, мысленно. Храбрость грубить начальникам у меня прошла вместе с наркозависимостью.       После открытия день начал тянуться медленно. Секунды растянулись на часы, те в свою очередь — в вечность. Я бродил от стола к столу, записывал заказы, бегал с зала на кухню, с кухни обратно. Когда посетителей не предвещалось, мыл столы и посуду. Короче, выполнял ту работу, которую никто делать не желал, даже те, у кого это в обязанностях. Хорошо хоть, готовить не заставили. И на кассу не зажали.             — Какой ты трудяжка, — с улыбкой сказала кассирша. — Не устал? Сядь, попей чаю.       Она была единственная, кто более-менее относился ко мне хорошо.             — Чтобы на меня наорали?             — Джил справится, отдыхай.       Джил… Я окинул взглядом зал и не обнаружил её. Видимо, опять засела на кухне вместе с уборщицей и начальницей, где они дружно обжираются списанными булками и сплетничают.             — Пока никого нет, — сказала Кэли. — Отдыхай, я сейчас сделаю тебе кофе.       И, стоило ей подойти к кофемашине, прозвенел колокольчик, оповещающий о новом госте. Я закатил глаза и, ожидая увидеть в посетителе очередного деда или очередную бабку (в основном они и приходили), повернулся и замер. Им оказался Жорж.       Я бросил взгляд на наручные часы: всего три часа. Тем временем Жорж радостно помахал мне и занял столик, стоявший напротив окна. Я поспешил к нему. И, когда приблизился на достаточное расстояние, чтобы учуять гвоздичный парфюм, заметил, что Жорж куда-то вырядился. Беспорядочные светлые волосы причёсаны и убраны в пучок, а борода аккуратно пострижена; вместо растянутой футболки — выглаженная рубашка, вместо спортивок брюки.       «На свидание, что ли, собрался?», — подумал я, ощущая уколы ревности. Откуда ревность? Я же не испытывал к Жоржу того же самого, что к Аштону. И вообще, радоваться должен за него, он ведь нашёл свою половинку, с которой будет счастлив… Зачем ему я?             — Решил прогуляться, — сказал Жорж, когда я подошёл. — Дома одному не сидится…             — Понятно. Что-нибудь принести?       Бросив мимолётный взгляд на меню, Жорж ответил:             — Латте с карамелью. Больше ничего не нужно.             — Хорошо.       Я развернулся в сторону стойки, как Жорж схватил меня за рукав безразмерного свитера.             — Лемми, я забронировал столик в одном хорошем ресторане. Сходим?       «Жорж в тебя влюблён, и это меня очень бесит», — вспомнились слова Аштона. Я так долго отказывался в них верить… И, одновременно желал, что Аштон не соврал, и Жорж действительно меня любит.             — Свидание? — вырвалось из уст.             — А ты против?       С лица Жоржа слетела улыбка.       Да, я был против. После работы я хотел лишь одного: лежать на кровати. Укрывшись тёплым одеялом, под которым занимался любовью с Аштоном, и смотреть на потолок до тех пор, пока не засну. А меня берут и тащат в какой-то сранный ресторан… Но как Жоржу отказать? Отказывать я не умел.             — Нет… Что ты… Давай сходим.             — Отлично! — воскликнул снова развеселившийся Жорж. Затем чуть тише добавил: — Отпросить пораньше.             — Вряд ли отпустят…             — Ты один официант на всё кафе?             — Нет.             — Тогда отпустят. Притворись, что тебе стало плохо.       Поставив перед Жоржем латте, я отправился на кухню, через которую был путь в кабинет хозяйки; из него слышался женский смех. «Скоро тебе будет не до смеха, Джил», — злорадно подумал я, открывая дверь.       Стоило мне появится на пороге, сразу поймал на себе три пары недовольных взглядов. Женщины, глядя на меня, замолчали и даже перестали жевать, а Джейн, хозяйка заведения, нахмурила густые брови. Она открыла рот, чтобы наорать на меня. Если она начинала ругаться, то её было не остановить, пока вдоволь не наорётся, поэтому мне стоило начать первым.             — Опусти меня домой, пожалуйста, мне плохо, — выпалил я на одном дыхании.             — В смысле тебе плохо?             — Тошнит… — «от этого кафе, коллег, посетителей, и в том числе от тебя», — и голова кружится… не могу…       Я сделал страдальческий вид, припав к стене плечом.             — А работать кто…       Джейн осеклась и посмотрела на Джил, спокойно попивающею кофе. Видимо, уверена, что меня, вместо того, чтобы отпустить, заставят выпить аспирин и пинком прогонят обратно в зал. Как же она ошибалась.             — Простите, пожалуйста… Я отработаю… — после этих слов попытался выдавить из себя кашель. — У меня, кажется, давление…             — Ладно, иди, — затем, повернувшись к Джил: — Бегом в зал.       Девушка посмотрела на меня с такой ненавистью, словно я всю её родню сжёг в печи. Наверное, она и сдохнуть мне пожелала.

***

      Поход в ресторан был запланирован на восемь вечера. В запасе пять часов, что позволило мне не торопливо приводить себя в порядок. Хотя… Какой порядок? Я такой урод, сколько не прихорашивайся, ничего не изменится.       «И что Жорж во мне нашёл?» — глядя на себя в зеркале, думал я. После расставания с Аштоном я, казалось, стал ещё уродливее. И становился уродливее с каждым днём, из-за чего, порой, не узнавал своё отражение. То нос становился совсем поросячьим, то глаза сужались, словно их пчела ужалила. Иногда подбородок удлинялся, прыщи высыпались по всему лицу; бывало, оно вовсе отекло и посинело, будто я выловленный из недр реки труп. Наверное, я сходил с ума… Никто же не видел моего уродства кроме меня самого.       И сейчас, стоя полуголый перед зеркалом, я держал под глазами линейку и пытался понять, действительно ли они посажены на разных уровнях. Оказалось, это так. Один глаз выше другого на несколько миллиметров. Затем я проверял, нормально ли у меня торчит нос, соблюдены ли на моём лице хоть какие-то пропорции.       От полученных результатов я чуть не ударился головой об зеркало. Так захотелось разбить лицо, разорвать на нём кожу и обнажить череп. Может, так я стану чуточку красивее?       Были же у меня деньги! Те, которые Тед оставил. Стоило их потратить более разумно, на пластического хирурга, нежели на психологов. Эффекта бы больше получил. Депрессия бы ушла, уверенность появилась. В антидепрессантах перестал бы нуждаться, ведь это сама радость просыпаться, смотреть в зеркало и видеть красивое личико, а не отвратительного квазимодо.             — Почему ты таким родился? — процедил я сквозь зубы. Отражавшийся я смотрел в ответ с не просветной ненавистью. — Зачем ты вообще родился, уродище ебанный?       А ведь меня и не должно быть. Я случился по ошибке, после очередного маминого блядства. Она сама мне рассказывала, как расстроилась, когда тест показал две полоски; собиралась избавится от «опухоли», которая окончательно угробит её жизнь. Оказалось — поздно. «Я надеялась, случится выкидыш, поэтому била себя по животу», — отхлёбывая пива со стакана, говорила мама. «Зачем ты родился?» — спрашивала она каждый день, словно я знал ответ. «Ты мне всю жизнь испортил, ублюдок!», — сквозь слёзы кричала она и таскала по дому за волосы, избивала и выставляла на улицу.       Иногда я хотел, чтобы она меня случайно убила. Может, моя смерть сделает её счастливой? И она, наконец-то, изменится? Так я думал.       …и оказался не прав. Мама не бросила ни пить, ни блядствовать даже тогда, когда меня забрали. У неё нашлось другое оправдание. «Что я сделала не так? Я всю жизнь ему посвятила, последнее ему отдавала, почему эта карга отняла его у меня?». Иногда она пьяной вваливалась к бабушке и орала, чтобы она отдала меня. «Мне так одиноко, я так скучаю по сыночку, а ты, сука, его против меня настраиваешь!».       Я её ненавидел. Хотел забыть. Кому хочется помнить о такой маме? Но каждый раз, глядя на себя в зеркале, я вспоминал… В своём отражении видел её. Тот же янтарный цвет глаз — однажды тёплый, а сейчас отталкивающий и холодный. Непослушные светлые волосы, пухлые щёки и покрытые шрамами от ожогов ключицы — почти всё о ней напоминало.             — Лемми, ты как? — в ванную заглянул Жорж.       Не отдавая себе отчёт, я бросил на него сердитый взгляд, и Жорж тут же спрятался за дверью.             — Прости, что без стука… Просто тишина напрягла.             — Всё хорошо, Жо.       «Я всего лишь засмотрелся на своё страшное хлебало», — продолжил в мыслях.

***

      Всю дорогу до ресторана мы не обмолвились ни словом. На удивление, Жорж не пытался разговорить меня, как прежде, а засунул в уши аирподс и забыл об моём существовании. Правда, я время от времени ловил его взгляд в зеркале заднего вида. Так что, если бы я вышел на светофоре, Жорж бы непременно заметил пропажу. «Сдался тебе этот ресторан, — говорил я ему мысленно, — мне достаточно и простой прогулки».       Я смотрел в окно. За ним скучный городской пейзаж, слякоть и сырость. Когда-то я восхищался Метландом, его эдвардианской архитектурой, цветущими парками и просторными скверами; сейчас же испытывал лишь раздражение. Здесь всё напоминало об Аштоне…       Особенно Райан-Стрит, которая своими небоскрёбами не вписывалась в городские пейзажи. На неё и свернул Жорж, и я успел разозлиться, что он специально выбрал место именно на этой улице, чтобы сделать мне больно. Но быстро успокоился.       Жорж не желал мне зла. У него и в мыслях не могло быть обидеть меня. Если бы хотел — бросил бы в том мотеле, побрезговав меня даже коснуться.       Вскоре Жорж припарковался около торгового центра. Здесь я часто бывал с Аштоном, ходил с ним в кинотеатр, по кафешкам, по магазинам… Внезапно на меня нахлынула волна воспоминаний о тех счастливых днях, и глаза затуманили слёзы. Неужели Жорж намеренно привёз меня сюда?.. Каждый квартал, каждое здание, каждая сияющая вывеска — всё напоминало об ушедших днях.       Вот, напротив, светящийся логотип его любимого кафе. Я невольно вспомнил вкус клубничного чизкейка, от которого Аштон балдел, а я морщился. Вспомнил, какой там запах: кофейный, с нотками осенних листьев. Там играл джаз, который меня раздражал. Аштону же нравился, несмотря на его любовь к хардкор-року и постхардкору.       В нескольких метрах от торгового центра находилась тату-студия. Я там был несколько раз с Аштоном, когда он набивал очередную дурацкую татуировку на запястье. Он и мне предлагал. Но я отказался из-за страха. Хотя, по словам Аштона, это совсем не больно.             — Жо… Зачем ты меня сюда привёз?             — Как зачем? У нас же, типа, свидание, — он потупил взгляд.             — Почему здесь?             — А что не так?       Ясно. Не понимает… Зря доебался…             — Забей, — отмахнулся я.       Ресторан находился в каком-то витражном здании неподалёку от места парковки. Должно быть, когда-то оно принадлежало какому-то знатному роду, а теперь стало отелем, решил я по дороге.       Через арочные окна на сырую лестницу падал янтарный свет. Мы поднимались — Жорж впереди, а я плёлся за ним позади, разглядывая здание. В общем, ничего особенного в нём не было. Кроме горгулий, сидящих и свисающих с карнизов.       У двойных дверей нас встретил портье. Жоржа он поприветствовал с обворожительной улыбкой. Меня же смерил надменным взглядом, словно я только что встал на колени и попросил у него милостыню. «Неужели я так ужасно выгляжу…», — подумал я.       Кажется, он пропустил меня без желания. Не возьми Жорж меня за руку, я бы, наверное, так и остался на пороге.       Мы вошли в холл. Я без интереса огляделся и поморщился от недовольства: тут была излишняя роскошность. Высокие потолки, с которых свисали каскадные люстры; пол, начищенный до глянцевого блеска; стены с золотыми панелями и витиеватыми выграненными рисунками.       Окажись я тут раньше, пищал бы от восторга… Одно лишь не изменилось: среди чистоты и блеска я ощущал себя куском дерьма, портившим эстетику. Стало не по себе. Голова закружилась, затошнило… И, поймав на себе презрительные взгляды одной парочки, я развернулся и пошёл было прочь. Жорж меня одёрнул.             — В ту сторону, — сказал он и потянул меня ко входу в зал.             — Я не хочу туда! Жо, серьёзно, давай поужинаем в другом месте…       Жорж не стал меня слушать и, дойдя до порога зала, из которого лилась музыка оркестра, протолкнул меня вперёд. Я чуть дух не испустил. Показалось, а может и нет, что на меня тут же обратили внимание десятки глаз посетителей. Я тут же спрятался за спину Жоржа, и даже не поздоровался с официантом, который подошёл, чтобы проводить нас до нужного стола. Он, должно, поморщился, заметив меня.       Почему Жорж выбрал именно такое место? В попытках меня впечатлить? Не удалось, я был в смятении, я ощущал себя ужаснее некуда. Меня бы куда больше впечатлила обычная кафешка, может, какой-нибудь тематический бар; или, ещё лучше — ужин, который он сделал своими руками.       Звуки затихли. Музыка, голоса, смех — словно за стеной. Все смотрели на меня, хихикали, на их лицах — отвращение и презрительные ухмылки, они морщились, думая, как один: кто впустил сюда это отрепье? Наверное, при виде меня, многие потеряли аппетит. По этой причине, наверное, собирались позвать охранника, или закидать меня объедками.       «Вы только посмотрите, какое убожество сюда запустили!» — смеющийся голос тучной тётки. «Будто на пол плюнули!» — возмущается другая тётка, но тоже тучная и с идиотской причёской. «Приодел бы своего шлюшонка, прежде, чем людям показывать», — голос какого-то мужика.       Жорж легонько приобнял меня за плечо. Я вздрогнул и чуть не ударил его, но туман из головы от его прикосновения тут же улетучился. А вместе с ним — голоса. Голоса в моей голове. Боже… Я действительно схожу с ума…       Вместо голосов вернулись привычные для этого места звуки. Никто не смотрел на меня, гости были заняты ужином и общением со своими половинками.             — Лемми, ты как? — спросил Жорж. — С тобой всё хорошо?             — Да… — я рьяно закивал, будто боясь, что Жорж мне не поверит.       К этому моменту официант довёл нас до стола и отодвинул стул, приглашая «даму» сесть. Скорее по-привычке, а не чтобы меня задеть. Но меня это задело. Немного. Поэтому, глянув сердито на парня, я отодвинул себе стул сам. «Какая-то глупая традиция, — подумал я, садясь. — Неужели женщины настолько неспособные и слабые, что стул с места сдвинуть не могут?». В этом я сомневался.       Жорж с неловкой улыбкой сел напротив. Официант протянул ему и мне меню, и я, увидев ценники на блюда, ошеломлённо ахнул. Откуда у меня столько денег? На них, как минимум, можно три дня прожить…             — Жо… Пошли в другое место? — снова предложил я. — Тут дорого. Слишком…             — Выбирай, что хочешь, Лемми, — Жорж ласково улыбнулся. — Я всё оплачу.             — Я тебе…       «…не баба, чтобы за меня платить», — вот чем я собирался ответить на доброту Жоржа. Какой же я всё-таки мерзкий.             — Что?             — Ладно… Я буду тоже самое, что и ты.       Я вернул меню официанту. Жорж, тяжело вздохнув, начал с ним советоваться насчёт выбора блюда. Это заняло несколько минут, и, пока Жорж определялся с выбором между пастой и запечёнными овощами, я разглядывал фреску на потолке: на ней было небо. Синее, с грязно-алыми облаками. Солнце загородил какой-то чувак, и оно вытекает из-за его спины, создавая подобие ореола. Он смотрит вниз: там, по облакам, расселись обнажённые женщины и мужчины, смотрящие на верхнего с обожанием. В самом внизу — затемнение и кто-то падает. Конечно, я не всю фреску мог разглядеть — что-то воображение и дорисовало.       Когда официант ушёл, я проверил кошелёк. Пусто.             — Я заплачу, — повторил Жорж и чуть погодя добавил: — Возвращать не нужно. Я же пригласил тебя на свидание, а не ты меня.       Я опустил глаза на белоснежную скатерть: почему я ощущаю себя униженным потому, что кто-то за меня платит? Так было с Аштоном. Теперь с Жоржем.       Пока мы ждали наш заказ, Жорж рассказал мне несколько интересных историй. О семье, которая возненавидела его. О друзьях, оставшихся в далёком прошлом. О университете, учёба в котором стала для него самым прекрасным временем несмотря на сложности. Ещё он рассказал историю, в которой чуть не погиб ужасной смертью…       Палящее солнце. Одинокая яхта среди синего-синего океана. Суши не видно, а на горизонте синева сливается с небом. Страх и отчаяние. И вопрос, поселившийся в головах у каждого: повезло ли нам выжить в шторме?             — Мы остались без воды, еды и навигации, — говорил Жорж. — Волны смыли сумку с продовольствием и сигнальными ракетами, которые мы на всякий случай прихватили с собой. Мотор заглох, и мы просто плыли по волнам неизвестно куда.       По коже прошёлся холодок, и я поёжился. Сложно представить чувства, которые испытывал на тот момент шестнадцатилетний Жорж.             — Кошмар… И как вы выжили?       Жорж вдруг посерьёзнел.             — Пришлось съесть Хэнка. Он был самым толстым.       Я открыл рот от удивления. Жорж хотел ещё что-то сказать, но вместо слов из его груди вырвался смех. Он расхохотался, откидываясь на спинку стула. Его смех оказался заразительным.             — Лемми, видел бы ты сейчас своё лицо! — воскликнул Жорж, и соседи с соседнего стола неодобрительно покосились в нашу сторону. — Если серьёзно, то мы все шесть дней нашего плавания питались одними креветками, хорошо, что сети не унесло. С тех пор я ненавижу креветки…             — А воду где брали?             — В трюме был ящик с пивом. Ну, ещё пытались из морской воды выпарить соль, правда, не очень удачно. Это был мой первый запой, — Жорж усмехнулся. — И, вроде не всё так плохо. Многие только и мечтают о таком отдыхе… Первое время я кайфовал, да и батя с Хэнком тоже. Потом прошло два дня, три, четыре… Тогда-то и началась паника. Солнце осточертело, креветки не лезли, от бухла тошнило. Я думал, сдохну. Батя и вовсе от отчаяния решил повесится. Благо, Хэнк вовремя подоспел и снял его.       «Какая интересная у тебя жизнь», — подумал я с улыбкой.             — Среди океана мы провели неделю! Но тогда, когда я, обессиленный, валялся в трюме, казалось, что миновала целая вечность… Представлял, как нас искали, как объявили пропавшими без вести, а вскоре — мёртвыми. Я уже прощался со своими близкими и мечтами, со своим котиком. В голове был такой туман… Потом нам повстречалось судно, на которое нас, полуживых, и забрали. Я после этого приключения долго лежал в больнице… У меня почка отказала из-за морской воды.             — Жесть… — выдохнул я.       Конечно, приключение Жоржа не сравнится с теми ужасами, происходящими в моём детстве. У него этот ужас — всего две недели, мой же длился долгие четырнадцать лет, наполненные страхом, болью и унижениями. И, если бы было можно… Если бы к тому двенадцатилетнему мальчику, рыдающему после очередной порции избиения, пришёл бы волшебник и дал выбор между двумя неделями посреди океана и этот кошмар закончится, либо жить так дальше… Я бы несомненно выбрал первое.             — Расскажешь что-нибудь о себе? — вдруг спросил Жорж, — А то всё про меня, да про меня…             — Ну… Мне нечего рассказать. Не интересно. Я всю жизнь только за книгами и провёл.       Заказ принесли. На серебристых блюдах лежал огромный кусок стейка, пара картофелин и какие-то овощи. Еда пахла божественно, что у меня внезапно пробудилось чувство голода, аж слюнки потекли. Два дня как не ел… Официант положил справа золотую вилку, слева нож. Затем предложил открыть бутылку с вином, отчего Жорж отказался.             — Что-нибудь ещё?             — Сам справлюсь, — сказал он с улыбкой. — Я позову, если понадобишься.             — Понял, — официант улыбнулся в ответ и, поклонившись, отправился восвояси.             — Всё такое прилизанное, аж тошно, — сказал я.             — Тебе не нравится?             — Люблю уютные недорогие кафешки, а не это…       «Лемюэль, заткнись. Тебя пригласили, тебя, блядь, хотели порадовать! Что ты тут начинаешь?» — начал мысленно на себя ругаться. Стоило ещё треснуть себя хорошенько, правда, не хотелось привлекать лишнее внимание. Да и Жорж сочтёт за ненормального. Хотя, он, должно, и без того считает меня припизнутым.             — Ясненько, — Жорж вздохнул. — Я думал, сделаю тебе приятно.       Дурак! Взял и расстроил Жоржа! До чего же я тупая, бестактная тварь! От злости к самому себе я сильно ущипнул себя за бок, — только болью и мог наказать себя за тупорылое поведение.             — Мне приятно! — воскликнул я, ущипнув себя ещё сильнее. — Ты же старался для меня.             — Я рад, — Жорж широко улыбнулся. — Давай приступим к еде, пока горячая?             — Угу, — я взял вилку и стал с аппетитом поглощать стейк с овощами.       Жорж снова стал делится со мной разными историями, забив на своё правило: не болтать за столом. И хорошо, что забил. Мне было интересно его слушать. Это отвлекло меня от бушующей внутри боли, и я, впервые за месяцы не просветной тоски, ощущал себя хорошо.             — Ни за что не поверю, что в твоей жизни ничего интересного не случалось, — сказал Жорж, разливая вино по бокалам.             — Я скучный человек…       «И всё самое интересное в моей жизни связанно с Аштоном», — продолжил мысленно. Я же не дурак, чтобы на свидании о бывшем трындеть. А рассказывать о том, как меня в школе окунали головой в унитаз, как били и прятали мои вещи — только испортить настроение и себе, и Жоржу. Да и не любил я о себе говорить…             — Нет, ты не скучный. Застенчивый.             — Это тоже самое, — усмехнулся я.             — Не тоже самое, — возразил Жорж. — Синоним к «застенчивому» — скромный, робкий; никак не скучный.             — Ну ладно…       Осушив залпом бокал, я собрал с тарелки остатки еды. Посмотрел на Жоржа, который ещё не закончил со своим блюдом, и подумал, что в меня влезет ещё десерт. Взял меню. И ценники моментально отбили во мне желание чего-нибудь сладенького.             — Не смотри на цены и заказывай, что хочешь.             — Я передумал…       После ужина Жорж оставил для официанта щедрые чаевые. Затем помог мне надеть пальто, хоть я мог и сам справиться, и, взяв под руку, повёл из ресторана.       На улице было прохладно. Пахло бензином и сырым асфальтом, мокрыми деревьями и свежестью. Я с удовольствием вдохнул запах приближающейся осени, — он оказался куда приятнее ресторанного, — и потянулся в карман за сигаретами. Оказалось, я их не взял. Видимо, забыл в куртке, в которой ездил на работу. Жорж, заметив печаль на моём лице, предложил свои «Winston red», от которых я не отказался.             — Съездим загород? — спросил Жорж, поджигая кончик сигареты.       Я согласился, не спрашивая, зачем; просто хотел, как можно дольше провести с ним этот вечер.

***

      Была уже глубокая ночь. Тихая и спокойная. Вверху чёрное-чёрное небо, затянутое тучами. Внизу, чёрная сырая земля с колыхающимся на ветру зверобоем и осокой. Ещё ниже, вниз по холму, на котором мы остановились, трепещущие деревья и стонущие сосны. А на горизонте мерцал город. Отсюда он был похож на рождественскую гирлянду на дне пропасти.       Я сидел на капоте форда и курил. Жорж стоял рядом.             — Ты мне нравишься, Лемюэль, — сказал он.             — Ты мне тоже, — ответил я и запил слова коньяком, который мы купили по дороге.             — Ты не понял… — Жорж положил руку на моё колено. — Ты нравишься мне не как друг…       Затянувшись, я взглянул на взволнованного Жоржа. Я ждал, когда он скажет это, я желал услышать от него эти слова… «Скажи мне, Жо…», — мысленно торопил его.             — Лемюэль, я люблю тебя.       Его рука крепче сжало колено. Мы смотрели друг на друга — глаза в глаза. Внутри меня всё затрепетало, казалось, сдохшие бабочки в животе снова ожили. Меня просто распирало от счастья. Значит, меня любят! Я кому-то нужен!       В мыслях я уже накинулся на шею Жоржа и целовал его. На деле моё лицо ничего не выражало, даже улыбку из себя не смог выдавить. Я просто замер, как статуя. А сигарета между моих пальцев догорала, и ветер сдувал с неё пепел.             — Знаю, не взаимно, — Жорж опустил глаза. — Я и не ждал…             — Почему ты меня любишь?             — Потому, что ты…       Поджав губы, он стал внимательно разглядывать свои ладони, словно на них был ответ. Я терпеливо ждал, закурил третью за вечер сигарету, и приготовился ждать вечность — ведь я сам не знал, за что любить себя, ещё и у Жоржа спросил.             — Я не знаю, как это объяснить. Просто люблю. Просто — потому что, — Жорж ухмыльнулся. — И я готов на всё ради тебя. Потому, что хочу. Хочу помогать тебе, защищать тебя. Рядом с тобой я… Я чувствую себя живым. Ты будто вдохнул в меня жизнь, за что я тебе очень благодарен, — его тёплые серые глаза снова смотрели на меня. — Ты снова показал мне, что важно, Лемми.       «Для меня таким человеком был Аштон», — вспомнив о нём я ощутил, как поперёк горла встал ком. Значит, Жорж испытывает ко мне тоже самое, что я к Аштону. Для меня спасением был Аштон, а я стал спасением для Жоржа. Но хотел для Аштона…             — Извини, Жо…       Я не мог принять его чувства. Не мог предать Аштона.             — Я не заслуживаю тебя, — добавил, туша сигарету. — Такой, как я не заслужил вообще ничьей любви.             — Лемми, ты заслужил гораздо большего. И я это большее готов дать. Дам, даже без взаимности.       «Может, стоило ему соврать? — вдруг заговорил внутренний голос. — Ты же Аштона не побоялся обмануть, чего его не обманешь? Всё равно сдохнуть собрался».       Я не знал, что ему ответить, и засунул в рот четвёртую сигарету. Жорж задумчиво смотрел вдаль, на мерцающий под луной город; и на его лице читалась такая глубокая печаль, что мне самому сделалось больно. Наверное, он в глубине души надеялся на взаимность. Как и я, признаваясь Аштону. Мы похожи. И поэтому я понимал, какую боль он испытывал… Отказ человека, который вытащил тебя из тоски, который, буквально, спас — худшее, что может случиться.       Почему я такой? Не отвечаю взаимностью человеку, во всём мне помогавшему. Человеку, который не отвернулся от меня, — тупого наркомана и грязной шлюхи, и протянул руку, когда так нужна была помощь. Он вывел из темноты. Снова показал мне, где находится свет. А я неблагодарный, я не отвечаю…       «Солги ему. Ты всё равно скоро умрёшь».             — Ладно, поехали домой, — предложил Жорж и поёрзал, кутавшись в пальто.       Потушив об капот сигарету, я потянулся к лицу Жоржа. Он вовремя повернул голову, и я поцеловал его в губы, придерживая рукой подбородок. Жорж ответил на поцелуй. Но потом отстранился, закрывая мой рот ладонью.             — Лемюэль, я хочу целовать тебя. Но только тогда, когда ты почувствуешь ко мне тоже самое… Не заставляй себя.             — Не заставляю, — я уткнулся носом в шею Жоржа. — Я всего лишь хочу сделать приятно человеку, которому я нужен.             — Мне будет приятно, когда ты перестанешь грустить, — он погладил меня по руке, на которой совсем недавно появились свежие царапины, — и перестанешь себя наказывать.       Жорж обнял меня. И так мы просидели в обнимку очень долго, пока не замёрзли.

***

      За несколько дней до своего дня рождения я твёрдо решил: умереть. Бороться с судьбой дальше не осталось сил. Она возьмёт своё. Один раз получилось — получится ещё. И меня ужасно претила мысль, что Жорж снова увидит меня таким — наркоманом, готовым отдаться за дозу. Зависимость от кокаина и экстази прошла, да… Но я бы не отказался. Они ведь давали то, чего мне так не хватало. Радость. Счастье. Желание жить.       И Аштона.             — Когда? — спросил Жорж, остановившись на светофоре.       Глядя на затуманенную дождём дорогу, я нервно теребил в кармане кошелёк, где был билет «Метланд-Нэтдвилл». Я собрался уезжать. Не при Жорже же мне кончать со всем этим адом. Не в городе, где я прожил самые лучшие и счастливые дни.       Нэтдвилл. Первое и последнее пристанище. В этом городе я родился и рос, здесь же я нашёл своего ангела. Этот город уничтожал меня. Растерзал душу, пытался сломить волю… Я дам доломать себя. В этом городе и умру.             — Завтра, — ответил я. — Утром поезд.             — Так скоро! А почему раньше не сказал?             — Я сомневался, ехать или нет. Вот и не сказал.             — Понятно. Надолго?             — Не знаю…       «Навсегда.»       Засветился зелёный, и Жорж снова сосредоточился на дороге. Теперь я ощущал себя хуже прежнего: казалось, будто я предаю своего лучшего друга.             — Не моё дело, конечно… — Жорж поджал губы. — Но, Лемюэль, ты уверен, что хочешь к ним ехать? Они ведь тебе всё детство испортили.       «Точно. Я же рассказал ему, как родители надо мной издевались», — подумал я.             — У дяди буду жить. Мне отдохнуть нужно… немножко.             — А, понятно. Твой опекун? Он хороший человек?             — Относительно…       Вряд ли человека, эксплуатирующего других людей в своей секс-индустрии, можно назвать хорошим. Но, стоит отметить, он меня никогда не бил. И не оскорблял. Хотя, и внимания от него не дождёшься… Я для него был мебелью, на которую приходится тратить деньги, чтобы не позорила дом своим внешним видом.

***

      Вечером перед отъездом я прибирался на кухне, когда ко мне подошёл Жорж. Выглядел он подавленным. Взглянув на него, мне самому стало тяжко. Жорж, наверное, единственный человек в этом мире, который меня любил по-настоящему; а я, мало того, что на чувства его не ответил, так ещё покидаю его на целую вечность.             — У тебя завтра день рождение? — спросил он.       Я замер, потому, что понял: Жорж разговаривал с Аштоном. Один Аштон знал о моём дне рождении, и мог помнить о нём, и не забыл даже теперь… Захотелось расплакаться, и, чтобы этого не случилось, я продолжил с большим усердием отмывать полки холодильника.             — Да. Откуда ты знаешь?             — Аш… Меня предупредили. Если бы я узнал об этом раньше, сделал бы тебе подарок, — он со вздохом уселся на стул. — Лемми, что ты хочешь, чтобы я тебе подарил?       «Аштона», — чуть не слетело с губ.             — Не знаю… У меня вроде всё есть.             — Я догадывался, что ты так скажешь, — Жорж улыбнулся, запуская в свои волосы пальцы. — Давай съездим куда-нибудь? Я как раз в отпуск собираюсь.             — Давай. Куда предлагаешь?             — А куда ты хочешь?       «На тот свет.»             — Ну… — бросив мытьё холодильника, я задумчиво поднял взгляд на люстру, потемневшею из-за пыли. Куда я бы хотел съездить с Аштоном? — Я хочу увидеть Нью-Йорк…             — Ты никогда не был в Нью-Йорке? — удивился Жорж.             — Никогда.       Внезапно мне стало радостно. Я вспомнил, как много лет назад я ночевал у Аштона дома. Мы сидели пол одеялом с фонариком, листали путеводитель и выбирали города, в которые вместе поедем, когда станем взрослыми. Нью-Йорк, Новый Орлеан, Лас-Вегас, Сиэтл. И ни я, и ни Аштон, не предполагали, как обернётся жизнь. Нам казалось, что дружба вечная, крепче самой стали, что она выдержит время и расстояния. Мы верили, что будем всегда вместе.       Но наша дружба разбилась в дребезги.             — И ещё в Новый Орлеан, — сказал я с улыбкой.             — Хороший город… Был там пару раз. А за границу не хочешь?                          — Нет.             — Почему?       Мы посидели на кухне ещё немного: болтали и пили пепси. Последняя пепси в моей жизни…             — Добрых снов, Лемми, — проходя мимо ванной, сказал Жорж.             — Тебе тоже, — выплюнув пасту, ответил я.       Жорж поцеловал меня в лоб и пошёл в свою спальню, и, как только он исчез в дверях, я снова почувствовал себя одиноким. Мне так хотелось провести последнею ночь с кем-то… Чтобы кто-то меня обнял, прижимая к своему крепкому горячему телу, чтобы целовал, обжигая дыханием уши и щёки. Могу ли я предать Аштона хотя бы на одну ночь? Мне ведь плохо от одиночества, оно как раковая опухоль убивает…       «Хватит оправдывать себя, — прорычал из глубины голос. — Ты просто хочешь потрахаться перед смертью.»       И, что спорить? Это правда.

***

      Войти в спальню Жоржа я решился не сразу. Постоял у двери несколько минут, и, замёрзнув — ведь только-только вышел из горячей ванны, — пошёл в свою комнату. Почему-то мне было страшно, словно я поставлю точку в и так окончившихся отношениях с Аштоном, если проведу ночь с Жоржем. Но ведь я же собрался умирать… Почему я беспокоился?       В одном полотенце, перевязанном на бёдрах, я плюхнулся на кровать. Когда-то тут был Аштон, с радостью готовый заняться со мной любовью, а теперь его нет, и никто не будет согревать меня в дождливую, августовскую ночь.       Я закрыл глаза, думая об Аштоне. Как он? Нашёл себе кого-нибудь получше? Или сделал выбор в пользу семьи и собирается жениться на Саре? Майкл продолжает над ним издеваться? Аштон обо мне хоть немножко думает? За ответы на эти вопросы я бы отдал жизнь. И всё что угодно отдал, чтобы Аштон был счастлив.       Да, у него есть профиль в инстаграмме. Но там Аштон добавил меня в чёрный список, заблокировал и мой номер. Я не мог с ним связаться, не мог узнать, в порядке ли он; а писать Энн с вопросами гордость не позволяла — она ведь заодно со своим отцом. Я уже радовался тому, что Аштон был каждый день в онлайн.       У меня в телефоне ещё сохранились наши селфи. Я собирался их удалить, и удалял, потом восстанавливал, снова удалял… И так по кругу. До тех пор, пока, глядя на них, я перестал испытывать боль по Аштону. Теперь, оставаясь в одиночестве, я долго смотрел на эти фото и радовался, что когда-то был счастлив. Жаль, не долго. Счастье не бывает долгим. Зато оно у меня было, в моей никчёмной жизни. Кратковременный лучик света сквозь чёрную пелену туч.       Вернуться бы назад… Я готов был прожить этот промежуток заново. Зациклить его, и пусть мне бесконечно раз делают больно, пусть бесконечно раз я чуть не сорвусь вниз с карниза, пусть. Главное: Аштон рядом.       Кто знает? Может смерть исполнит моё желание?       А пока у меня оставалось более приземлённое желание: залезть в постель к Жоржу. И он с радостью его выполнит. Если, конечно, согласится и не начнёт втирать о чувствах, что у него не получится без взаимной любви…       Я поднялся и уверенно пошагал в спальню Жоржа. Однако, у самой двери уверенность улетучилась, и я снова замешкался: точно ли мне это надо? Точно. А правильно ли я поступаю по отношению к Жоржу. Неправильно. Я бы даже сказал — по-уродски.       Отмахиваясь от разумных мыслей, я прислонился к двери ухом и прислушался. Не хотелось будить Жоржа. Никому не нравятся, когда их будят, так? Поэтому стоило убедиться, что Жорж уже не спит. И, судя по обволакивающему мои босые ноги сквозняку из-под дверной щели, и по запаху никотина — он не спал. Я постучал в дверь.             — Лемми? — раздался его голос. Последовал скрип кровати, шаги, и дверь открылась. Он высунулся в дверной проём и, смерив меня удивлённым взглядом, спросил: — Что случилось?             — Жо… — я опустил глаза в пол. — Мне одиноко.       Не задавая лишних вопросов, Жорж взял меня за руку и затащил в спальню. Затем усадил меня на свою двуспальную кровать, предложил сигарету, от которой я впервые в жизни отказался.             — Холодновато у тебя… — я поёжился.       Жорж ахнул, словно до этого не замечал мою наготу. Он тут же захлопнул окно, из которого доносился запах пролитого дождя, и нервно закутал меня в своё вкуснопахнущее одеяло. Сел рядом. Я положил на его плечо голову.             — Мне тоже одиноко, — сказал Жорж, прижимая к себе. — И ночь сегодня такая… такая грустная.             — Почему грустная?             — Ты ведь уезжаешь. Да, я знаю, что не навсегда… Но грустно. Будто ты уедешь, и я больше никогда тебя не увижу.             — Жо, не говори так. Я вернусь.       К глазам подступили слёзы. Зачем, ну нахуя, я обманываю Жоржа? Что он мне сделал такого, что я поступаю с ним так жестоко? Наоборот, он помогал мне! Он спас меня! Почему я просто не сказал, что не люблю… Почему я пришёл, почему дарю Жоржу надежду и веру в лучшее, что я за урод?!       И почему я просто не останусь с ним? Обязательно умирать? Я же хотел, чтобы меня любили. Для меня было достаточно, что меня кто-то любит. Сейчас я знаю, что меня любит Жорж, точно так же, как я люблю Аштона.       Так мне обязательно умирать? Обязательно. Я не заслуживаю ничьей любви.             — Лемми, ты плачешь?       Опять тщетная попытка сдержать слёзы.             — Извини… Из…       Отмахнувшись от начавшего меня убаюкивать Жоржа, я быстро пошёл прочь из его комнаты. Мне было стыдно перед ним. Не из-за слёз, которые он много раз видел. Из-за лжи и из-за надежды, которыми я кормил Жоржа в последние дни.       Он схватил меня за руку в коридоре. Я инстинктивно обернулся, и, взглянув на его обеспокоенное лицо и на влюблённые глаза, разрыдался сильнее.             — Лемми, не надо стыдится слёз, — сказал Жорж. — Если тебя что-то беспокоит, скажи мне, я помогу.             — Жо, я хочу к себе…             — Я не отпущу.             — Пожалуйста…             — Останься со мной, Лемми, — его слова пробрали меня до глубины души.       И я остался.       Взяв меня на руки, он донёс меня до кровати. Положил и снова накрыл одеялом, лёг рядом и стал гладить по волосам. Я потихоньку успокаивался. И с успокоением возвращалось желание, за котором я и пришёл к Жоржу.             — Давай займёмся любовью? — прошептал я.             — У тебя появились ко мне чувства? — также шёпотом.       Вместо ответа я обхватил ладонями его лицо и поцеловал. Пусть Жорж интерпретирует поцелуй, как проявление чувств, словесно обманывать его я больше не мог. Он не стал отстранятся. Я ощутил во рту его язык, а затем Жорж принялся страстно целовать меня в щёки, в подбородок, шею. Я старался не отставать, но, когда он навис над мной, как грозовая туча над городом, я замер и, кажется, даже перестал дышать. Какой же Жорж красивый… Нет, далеко не красивее Аштона, с Аштоном вообще никто не сравнится. У Жоржа своя красота была: его словно вытесали из мрамора, грубовато, зато искусно. Он как древнегреческий бог. Или древний воин, а не обычный двадцатипятилетний парень-хипстер, работающий ветеринаром.       Он начал расстёгивать пуговицы на своей рубашки. Я, затаив дыхание, с нетерпением ждал, хоть и видел его шикарное тело достаточно раз для сладкого предвкушения.       Рубашка улетела куда-то в сторону. Я ахнул, глядя на рельефный торс и не сдержался, чтобы потрогать его: горячий и твёрдый. Жорж снова наклонился к моему лицу и, обдав горячим дыханием губы, спустился ниже, к шее, по которой провёл языком. Затем, чуть касаясь губами бледной кожи, пошёл дальше. По груди, где слегка укусил сосок, по рёбрам и животу, и наконец достиг паха. Он снял полотенце и развёл мои ноги; затем взял меня за член и стал ласкать, целуя во влажную головку.             — Ах… Жорж… — Я закрыл рот, словно боясь собственных стонов.             — Тебе приятно?             — Д-да…       Смоченные слюной пальцы вошли в жаждущий прикосновений анус, не причинив ни капли боли. Жорж быстро нашёл «сладкую точку» и, продолжая ласкать мой член, надавил на неё, вызывая во мне волну удовольствия и сладостных стонов.             — У тебя есть смазка? — спросил Жорж. — У меня нет. Презервативов, кстати, тоже.             — Как у тебя нет? — разумеется, у Жоржа всего этого не было. Правда, из-за возбуждения, причиняемого им, у меня отключились мозги, и я вообще перестал соображать. Поэтому удивился. Как у него нет презиков и смазки? Он же гей?!             — Вот так, — улыбнувшись, он чмокнул меня в губы. — Так есть или нет?             — Есть… — я вздохнул. — А без этого можно обойтись?             — Если не хочешь, чтобы я в тебя…             — Хочу…             — Ну, тогда скажи, где они лежат. Я принесу.             — В тумбе, верхний ящик.             — Я быстро, — с этими словами он отправился в соседнею комнату.       Оставшись наедине, я снова погрузился в свои мысли: правильно ли я поступаю с Жоржем, не предаю ли Аштона? Но раздумья долгими не были. Жорж, как и обещал, вернулся быстро со всем необходимым. Мысли к тому времени даже не успели отбить во мне желание заняться сексом, чему я был ужасно рад.             — Не соскучился?             — Соскучился, — ответил я, лениво потянувшись.       Жорж потрепал мои без того растрёпанные волосы. Затем, не томя интригой, с шельмоватой улыбкой начал стягивать с себя брюки, а я прикусил губу, ведь, от осознания, что этот классный мускулистый парень меня вот-вот трахнет, возбудился сильнее. Брюки сползли с его задницы наполовину. Над ними тут же показалась шишка, настолько большая, что, возьмись Жорж натягивать брюки обратно, то вряд ли бы у него получилось. «У него большой», — подумал я с вожделением.       Теперь он стоял перед мной в одних красных боксёрах. Не отдавая себе отчёта, я оттянул резинку трусов и взял в рот то, что оттуда показалось. Внезапно его член стал желаннее всего на свете…             — Лемюэль… — Жорж ахнул.             — Отсосать тебе? — глядя на Жоржа сверху вниз, я провёл языком вдоль налившихся кровью вен.             — Давай в другой раз, — он наклонился, чтобы поцеловать меня в губы, после чего стянул со своей упругой задницы боксёры и повалил меня на кровать.       Он завёл мои руки за голову. Его настойчивые губы начали целовать меня, не давая вдохнуть. Его язык соприкасался с моим, и я ощущал, как с моего рта стекает ручеёк слюны — это так возбуждало. Свободной рукой, — той, что не сжимала мои запястья, — он сжимал сосок, а потом нежно спустился вниз и вошёл в меня уже смазанными тремя пальцами.             — Трахни меня пожёстче, Жо, — прохрипел я.       Жорж остановился и удивлённо на меня уставился. Я и сам удивился, что так легко и без смущения высказал своё пожелание.             — Тебе нравится так? — зардевшись, спросил он.             — Да.             — Я не умею грубо. Вдруг сделаю тебе больно?             — Я люблю боль… И меня очень возбуждает, когда грубо…       Должно, я требовал от Жоржа невозможного. Несмотря на свой вид, он был очень нежным и ранимым, и не позволил бы себе хоть малейшую грубость по отношении меня. Он не Тед, чтобы обращаться ко мне как с бордельной шлюхой. Он бы и со шлюхой так не обращался. И даже если об этом попросят прямо…             — Прости, Лемми, — он виновато улыбнулся. — Похоже я буду твоим самым худшим любовником.             — Нет, ты чего, — я погладил его по щеке, — мне с тобой очень нравится.             — Что ж… Рад слышать.       Жорж перехватил мою ладонь и поцеловал её. Потом он посмотрел на меня влюблёнными глазами и спросил:             — Я войду, готов?             — Д-да…       Смазав, он наконец в меня вошёл. Медленно, словно боясь повредить хрупкие стенки ануса. Пропихивая член внутрь, он спрашивал, не больно ли мне и просил, чтобы я сказал, когда стоит остановиться; и остановился он уже на половине, поскольку больше я принять не смог. Слишком большой. На два раза больше, чем у Аштона.       Некоторое время Жорж не шевелился, позволяя привыкнуть к его члену. И, стоило мне начать двигать бёдрами, чтобы член скользил туда-сюда, Жорж завёл мои руки за голову и, покрывая лицо поцелуями, стал сам управлять своим агрегатом. Мой член тёрся об его твёрдый торс. В грудь упирались его взбухшие соски. Щёки и шею щекотали волосы, кожу обжигало дыхание. Он был так близко, словно слился со мной в единое целое, и мне было так хорошо с ним, непередаваемо хорошо.       Я не сдерживал стоны. Пусть Жорж знает, как мне приятно. Я еле сдерживал порыв обнять Жоржа крепко-крепко, как однажды Аштона, и целовать его со всей скопившейся страстью и вожделением. Не делал этого потому, что нравились его руки, сжимающие мои запястья.             — Я люблю тебя, — его дыхание обдало ухо. — Люблю больше жизни. Ты мой дурман. Ты мой кислород. Я живу тобой, Лемми, ты моё счастье…       Наши пальцы сплелись друг с другом. Жорж приподнял голову, чтобы заглянуть мне в душу, и я уставился на него с удивлением. Он плакал. Такой брутальный, крепкий и на первый взгляд устрашающий…             — Лемми, спасибо. Спасибо, что ты появился в моей жизни. Тебе не стоило за это извиняться, ведь ты сделал меня счастливым.             — Жорж…       Его слёзы закапали на меня, и Жорж торопливо начал их стирать, а они текли и текли. Сдавшись, он уткнулся в моё плечо. Я обнял его и погладил по голове, и сам чуть не плакал. Но я не привык ещё плакать от счастья.       Нас обоих накрыло оргазмом. Яростным, неотвратимым и неповторимым. Кончая, я невольно выкрикнул имя Жоржа, а он, в свою очередь, поцеловал меня в губы. Этот поцелую был сладким и обжигающим, принёсшим без того в потрясающий оргазм яркости. Я закрыл глаза, перед которыми вспыхнуло тысячи вспышек, всё закрутилось в бесконечный поток звёзд…       После быстрого душа мы легли спать. Жорж прижал меня к себе, что-то рассказывал. Я его внимательно слушал, накручивая на палец его длинные вкуснопахнущее волосы. Потом он уснул. Я же, хоть и жаждал погрузиться в сон, сразу не смог: задумался до самых первых просветов. И думал я о смерти.       Как мне поступить? Умереть или остаться с любящим меня человеком? Разум требовал первого, сердце же неутолимо кричало о другом. Что мне послушать?       Сердце… После увиденных слёз, после слов, дотронувшихся до самой моей поганой души, я не желал покидать Жоржа. Я же его счастливым сделал. Если пропаду, Жоржу будет очень больно. А если он в этот раз не сможет собрать разбитое на осколки сердце?..       Соберёт. Он сильный. Найдёт кого-нибудь другого. Забудет обо мне, предателе; он ведь не узнает даже, что меня давно нет среди живых.       И даже если я останусь с ним, какой шанс, что мы проживём вместе до конца дней? Любовь она такая… Приходит и уходит. Однажды я буду с ним счастлив, полюблю его, как Аштона, а он внезапно встретит кого-нибудь другого. Я опять стану никому ненужным. И буду жалеть, что не сдох тогда, 31 августа 2018 года.       Любовь приносит одну лишь боль.       Останься со мной, Лемми, прозвучали в голове слова Жоржа. Да, я бы остался. Но как же Аштон?       Аштона я любил больше всех на свете. После боли, которую он причинил, и после душераздирающих признаний Жоржа в любви. Любил всем своим существом.       И я предал Аштона. Я должен умереть.