сказка из морской ракушки

первые воспоминания донхёка, которые он бережно хранит в своей воображаемой шкатулочке – он же, будто снятый от третьего лица, склонившийся над тетрадным листом. клетка манит его, и кроха донхёк учится сжимать в пальцах карандаш так, чтобы его буковки, корявые и смешные, стояли если не в одном ряду как братья, но рядом – как хорошие знакомые. он исписывает тетрадки, пишет на форзацах книжек, разрисовывает обои своими разноцветными строками. чему же донхёк научился раньше – говорить или писать? в школе пытаются исправить его уже уверенный, но все такой же своевольный почерк – но как вы можете исправить человека, которому нужно писать так же сильно, как и дышать? он пишет – неумело, но страстно; прячет на коленках тетрадки с прозой на уроках математики, прячет свои сочинения, когда узнает, что такое – детская жестокость; прячет под кроватью стопки бумаг и выбрасывает игрушки, когда у него заканчивается место. к своим любимым книгам он дописывает новые концовки, к нелюбимым – новое начало. а к своей жизни он дописывает что-то, чего там никогда не было. дом не в приморском провинциальном городке, родителей, которые не сдавали его на попечение бабке, друзей. донхёк – сказочник, поселившийся в своем собственном чернильном мире.

***

на летних каникулах он должен помогать дома, и его руки неизменно заняты — но не ручкой или пером, как ему того бы хотелось. он прибирается в магазине, расставляет товары по полкам, обслуживает клиентов, а сухими губами все равно невидяще проговаривает новые строки, строки, строки. ему бы вырваться на воздух, на солнце, и побежать к пляжу, и написать наконец то, что ему в голове неустанно крутится. донхёк – он солнцем обласканный точно, а от смуглой кожи точно вкус морской соли остается. выросший в дикой природе, он стал неизменным ее любимцем — солнце не отпускает случая то тут, то там приласкать его по юношеским плечам или угловатым коленкам; ветер любит пробираться сквозь выгоревшие пряди волос и залезать под одежду. а море любит оставлять донхёку подарки. будто по колдовству под ногами идущего по песку мальчика возникают ракушки причудливых форм и размеров — их можно продать любопытным туристам (хотя вряд ли они, прислонив ухо к раковине, смогут услышать морские сказки, как это умеет делать донхёк). мальчишкой ему удалось собрать жемчуга на ожерелье; белесые бусины красиво обрамляли шею и холодили ему кожу. носить бусы донхёк, правда, не решался; лишь иногда примерял их в своей комнате, желая почувствовать себя красивым. в этот раз море тоже кое-что ему подарило. донхёк повстречал русала. точнее, русал сам неожиданно вынырнул перед ним в жаркий июльский полдень и смотрел широко открытыми глазами, пока донхёк, отпрянув, пытался собрать себя из растерянных кусочков в растерянного, но цельного человека. донхёк было подумал, что это всего лишь странный мальчишка – но большой рыбий хвост показывался под толщей воды. и… еще были волосы. никак нельзя было понять, какого они цвета. они сияли серебром, отражая солнечные лучи, но, касаясь кожи, становились темными, словно обличаясь. мальчик-русал, подняв руку, откинул пряди через плечо, и тут донхёк уж точно растерялся – сквозь пальцы прошли нежно-розовые локоны. донхёк, конечно, слышал местные истории о русалках, что чудными песнями на неизвестных языках заманивали моряков в смертельные объятия. но что до русалов – да еще и таких красивых, с заколдованными волосами, донхёку не было ничего известно. от русалочьего взгляда на языке колючими кристаллами оседала соль – донхёк сглатывал слюну, и морской привкус оставался на горле. донхёк неожиданно даже для самого себя обронил, будто камешек в море: – ты очень красивый. его слова пошли ко дну круглой галькой. донхёк даже не был уверен, что мальчик поймет его, но тот, кажется, понял: русал одним ударом хвоста рассек морскую гладь и окатил донхёка водой с ног до головы, и, пока тот уворачивался от брызг и прятал от них свои тетрадки, поспешно скрылся под водой. кажется, русал от этих слов… смутился?

***

следующим же днем донхёк, в ожидании, на том же месте, на том же пляже. место это дикое – туристам никак не добраться сюда. весь день у донхёка в магазине валилось все из рук — он долго не мог уснуть ночью; в ушах у него стоял лишь стук собственного сердца, а где-то издалека перешептывались морские волны, уверенные, что люди в такой час уже спят и никак не смогут их подслушать. ах, как же донхёку хотелось русала написать… под донхёковым взглядом покачивается гладь воды, и русал, отлично от донхёковых мечтаний, не выступает на берег из морской пены, как венера. русал боязливо выныривает и осматривается вокруг, и когда замечает на том же камне донхёка, медленно к нему подплывает. донхёк теперь может рассмотреть его лучше, но старается на волосы все-таки не глядеть – от их вида он теряется и почему-то начинает кружиться голова. донхёк вглядывается в черноту русальих глаз, будто в вязь чернильных строк на его бумаге. и ему невыразимо хочется писать, писать, писать… – меня зовут донхёк. а тебя? русал смотрит жутко недоверчиво и жутко подозрительно (и, кстати, жутко долго – донхёк снова успевает усомниться, что тот понимает его язык и вообще умеет разговаривать). – можешь звать меня ренджуном. чужое имя донхёк обкатывает в языке, будто льдинку – та тает, и вяжет своим вкусом ему рот. имя колдовское, русалочье – три раза повтори и преклони колени.

***

донхёк силен в тексте, но слаб в мире; как распорядиться своим подарком он не знал. подарок был своевольным и строптивым – непредсказуемым, точно само море. ренджун ласкал своим вниманием, а затем холодным взглядом разбивал донхёка об острые камни. но где-то здесь, на границе двух миров, из которых оба хотели сбежать, они и встретились. ренджун приносил донхёку со дна чудесные подарки – легенды и предания морских жителей. донхёк платил – но не звоном монет, а звоном историй, принесенных из приморского городка. рассказы ренджуна звучали и переливались складно и нежно – рассказы донхёка же шумели рыночной площадью, гулом вечернего кафе и утренних магазинов. их тайные встречи запретностью жгли на губах рассказчиков; и под выжигающим дневным солнцем, и под вечерними лучами – ты же никому? обещаю, обещаю, обещаю… и так невыразимо жгло запястья – то ли от усталости, то ли от стыда нарушенной клятвы – когда донхёк ночами исписывал страницу за страницей своих неизменных тетрадок неизменными ренджуновыми историями.

***

– о чем ты мечтаешь? донхёк смотрит на русала, пока тот задумчиво смотрит вверх и не спешит поворачивать голову в ответ. под ними – холод камня, ноги донхёка опущены в воду, совсем рядом с хвостом ренджуна, который мирно покачивается из стороны в сторону. весь ренджун – совсем рядом, сегодня задумчивый и даже какой-то грустный. – у нас там нет такого понятия. но… я понимаю, о чем ты говоришь. хотя меня за такие слова отругали бы, – ренджун пытается разыграть их любимое на двоих средство самозащиты и пошутить, но сегодня улыбка почему-то особенно сильно не хочет клеиться к губам. – не смейся, пожалуйста, но я хочу изучать людей. ваши привычки и порядки слишком интересны и слишком запретны, чтобы о них молчать. возможно, однажды, я смогу стать проводником из подводного мира в мир людей… поэтому я здесь, – ренджун наконец поворачивает голову и смотрит на донхёка, и у него выходит улыбнуться – только вот улыбка эта какая-то грустная. – а ты? – я хочу стать писателем. мечтаю, чтобы моими книгами зачитывались школьники по ночам, пряча их под одеялом, подальше от строгих родителей. хочу, чтобы мои книги не хотели возвращать в библиотеку; чтобы они были все липкие и грязные, ведь их нельзя было бы выпустить из рук даже во время завтрака, а кто-то мог даже уронить один экземпляр в ванную. и я хотел бы, однажды, – донхёк здесь мнется, боясь ответной рекции, но ренджун в ожидании продолжения смотрит так, что недоговорить не представляется возможной опцией, – я хотел бы написать книгу о тебе. представь только, ты будешь смеяться на первых страницах моих романов, а на последних – умирать, а еще… ренджун не оставляет возможности для “еще” – он поднимается особенно резко и прерывает рассказ: – тебе нельзя этого делать. пожалуйста, если о нас, о нашем народе прознают, мы… мы еще не готовы встретиться с человечеством. ты обещаешь? – да, конечно… донхёк стыдливо отводит глаза и скрещивает за спиной пальцы.

***

ренджун – его вечная любознательность, его вечные вопросы, его вечная жажда узнать обо всем. ренджун прочел каждую книгу, переписанную с человеческих бумаг и перенесенную туда, на дно. он отправился наверх, к людям, узнать столько, сколько удастся – о великих ученых, известных полководцах, разрушительных войнах… он хотел узнать историю всего рода людского, а узнал лишь одного человека. какое ему дело было до падших городов и народов, когда здесь, перед ним, падали звезды в глазах смуглого мальчика? донхёк приносил ему книжки – показывал, как устроена галактика и как работают поезда. донхёку было легко говорить о большом, масштабном, но когда ренджжун как-то сконфуженно спросил, что такое поцелуй (в своих романах читал, что же еще), нужной страницы в энциклопедии как-то не нашлось. сейчас ренджун не капризничает и не язвит – он смотрит, выжидающе, открыто, и протягивает себя всего донхёку на раскрытых ладонях. и донхёк решает показать. – поцелуй в руку, – донхёк едва касается губами, – это старая традиция. раньше так мужчины оказывали уважение дамам при встрече – поцелуй в лоб, – донхёк сухо мажет по прохладной коже, – присущ отношениям между родственниками. так матери проверяют температуру болеющих детей или провожают их в школу. – поцелуй в щеку, – донхёк пытается скрыть дрожь в голосе, и движениях и вообще, когда прикасается здесь, – это дружеский знак. люди часто так приветствуют или прощаются друг с другом. – поцелуй в шею, – донхёк пьяный от вяжущей атмосферы глаза-в-глаза и трехсмысленности всей ситуации, но все же на мгновение медлит перед тем, как поцеловать ренджуна сразу над пульсирующей венкой, – это страсть. так целуют друг друга любовники. донхёк чувствует, как лавирует по минному полю, вскользь упоминая о поцелуе в губы — поцелуе влюбленных. он думает, будто разыграл партию в ничью, а ренджун одним ходом ставит мат, прося показать и этот поцелуй.

***

сегодня ренджун не на шутку взолнован. их каждодневные встречи, конечно, не стали обыденностью или рутиной – их донхёк неизменно и нервно ждал так, будто ренджун в какой-то из обычных августовских дней возьмет и не приплывет… но сегодня что-то было иначе. – слушай, донхёк, такое дело… я поговорил с одной ведуньей, ее, конечно, не все у нас признают – думаю, ее даже можно было бы назвать отшельницей, но мне она нравится, так вот, мы с ней кое-что обсудили, и я выяснил что есть возможность, я, – ренджун сбивается и наконец начинает дышать, пока донхёк, сидящий напротив, очень пытается и очень не может уследить за ходом мысли русала, – я смогу на несколько часов подняться на поверхность. превращусь в человека. это, конечно, несколько часов всего, и я подумал, что… дальше донхёк отключается. его ренджун сможет выйти на поверхность? стать человеком? конечно, донхёк уверен, он любил бы ренджуна будь тот и золотой рыбкой в его аквариуме, но одна мысль о том, что он сможет прогуляться с ренджуном по городу, показать ему свои любимые места, привести к себе в комнату… донхёк решается справиться о деталях позднее и прижимает мальчика к себе, а голосом на ухо: – я очень рад, ренджун. очень.

***

они уславливаются о подходящем дне — донхёк берет отгул, и предупреждает бабулю о возможном госте, а также приходит на пляж со стопкой одежды. ренджун заставляет его отвернуться еще перед тем, как выпьет нужное снадобье. донхёк весь – оголенный нерв, комок сплошного нетерпения и страха имени «а что если». в его голове прокручиваются самые отвратительные и ужасные сценарии из всех возможных, пока он сидит на горячей гальке – даже включая тот, где ренджун становится гигантским кракеном и убивает и донхёка, и всю его семью, и весь город, а потом он бы… – я все. можешь повернуться. донхёк оборачивается и поднимает голову. над ним стоит мальчишка – худенький совсем, и, кажется, даже ниже самого донхёка. волосы у него теперь не те длинные и магические, которые околдовали еще тогда, в первую встречу – короткие блондинистые пряди торчат во все стороны. донхёк хотел бы посвятить пару абзацей рассказам о ренджуновых коленках, которые выглядывают под шортами (ах, как же хорошо, что я принес именно шорты), но замечает, что ренджун сжимает в ладонях рукава клетчатой донхёковой рубашки и боится даже посмотреть в глаза. донхёк думает – господи, какой я дурак, рассматриваю его, будто куклу в витрине, он же волнуется – и заключает ренджуна в объятия. ренджун будто… идеального размера для его объятий. чуть уже в плечах и на пару сантиметров ниже — так удобно обхватить руками и зарыться лицом в волосы. – ты замечательный. знаешь об этом?

***

у них в запасе не так много времени – всего пара часов до того, как ренджуну нужно будет вернуться. донхёк ведет его в центр их небольшого городишки – хвастаться там нечем, но ренджуну все равно плохо удается скрыть свой восторг. для него все здесь – впервые: он впервые гладит пушистую рыжую кошку, которая довольно урчит; впервые пробует ванильный пломбир и черный кофе; впервые слышит музыку. они немножко целуются – там, где-то в подворотне, где никто не увидит; для него весь донхёк – впервые. они приходят к донхёку домой, и им даже удается не задерживаться надолго у хёковой бабули, смуглой и улыбчивой, как и ее внук. в их доме пахло донхёком, только в десять раз сильнее – и ренджун пытался дышать так глубоко, как только мог, чтобы оставить в памяти этот запах подольше. в хёковой комнате – постеры, книжки, безделушки, бесконечные стопки тетрадок, и каждую вещь так приятно рассматривать. еще очень приятно пить домашний лимонад. также приятно было быть вжатым в мягкий матрац, распростертым и разгоряченным, под донхёком – тот был жутко горячим и жутко нетерпеливым, а ренджун так сладко стонал, что им пришлось оторваться друг от друга. донхёк в ванной понимает, что ледяная вода никак не может согнать краску со щек, а медленный-вдох-медленный-выдох абсолютно бесполезны, когда так дрожат руки. он спешит вернуться в комнату, а там – его погибель. в руках у ренджуна – его, донхёков, постыдный секрет, его грех, его тайна, его творение. он напечатал несколько экземпляров своей новой истории, ведь та получилась такой живой, такой настоящей. там – весь ренджунов мир, раскрытый на страницах с такой точностью и в таких ярких красках… возможно ли, что донхёк с легкой подачи мефистофеля обменял ренджуново доверие на талант? ренджун возвращает рукопись на стол и оставляет донхёка в одиночестве. там, в этой рукописи – столько бессонных ночей, проведенных за работой, что и не счесть; но какое донхёку дело? он видел, как у его волшебного мальчика в глазах меркнут звезды.

***

просыпаться от дневного сна – непродолжительного, крепкого и беспокойного, всегда непросто. в руках у донхёка смятые листы бумаги, а в глаза сквозь приоткрытое окно бьет закатним солнцем. донхёку опять снятся его же работы, но в этот раз – как-то особенно ярко и детально, будто он сам прожил написанную историю. он потирает глаза, а затем замечает на столе причудливых форм ракушки, которых он сам никогда не находил – их, видимо, принес ренджун… донхёк, даже не успев завязать шнурки на кедах, бежит к пляжу, не чувствуя под собой земли. донхёк найдет на пляже свою рубашку и шорты, поспешно сброшенные ренджуном, правда ведь?