Будь моим идолом.

      Антон ничего не слышит. Не видит. Но чувствует. Ему кажется, что под босыми ногами он четко ощущает влажную после дождя свежую траву. Парнишка водит по ней пятками, несильно сжимает пальчиками и тихонько хихикает от этого прохладного и нового ощущения. В полной темноте он начинает шагать...непонятно куда, непонятно с какой скоростью, но он идет. Сам. Без чертовой коляски и какой-либо посторонней помощи.       Вскоре Шастун видит небольшой огонек вдали и ускоряет собственный шаг. Подойдя ближе, Антон замечает большую фиолетовую занавеску, а за ней слышатся какие-то непонятные звуки, громкие, радостные, и этих голосов много...очень много.       Интерес берет вверх над страхом и неуверенностью, и зеленоглазый, недолго думая, одним движением руки одергивает единственную преграду к интересу в сторону.       В глаза тут же ударяется чересчур яркий свет софитов, а огромное помещение, как выяснилось, зала заполняется громкими визгами и аплодисментами. Что? Только не говорите, что это...       Когда глаза после кромешной темноты более-менее привыкают к свету, парень видит перед собой целую толпу людей, что смотрят на него, улыбаются, визжат и в открытую снимают на телефоны. Люди повсюду: внизу сцены, сбоку, в середине, на балконе...их так много, как муравьев обычно в муравейнике, они обступают со всех сторон и приковывают восхищенные взгляды на него. На Антона.       Шаст ощущает то, как ёкает у него сердце, как проваливается вниз, а сам кудрявый опускает взгляд на свои ноги, на которых были уже кроссовки. Юноша ощущает тепло, ощущает эту массивную и высокую подошву и как же радуется, когда может подвигать пальцами даже в выданной ему обуви.       Стоит только Антону оторвать взгляд оливковых глаз от ног—как впереди себя он замечает широкую спину, сильные руки и черные волосы. Это Арсений. Его любимый и самый дорогой Арсений...       Мужчина стоит в нескольких метрах, на самом краю сцены, машет руками фанатам и что-то говорит, но кудрявый, к сожалению, не слышит этих слов. Он понимает, что Арс разговаривает, но о чем именно—не может расслышать. Сейчас он словно находится под водной гладью, пока сверху до него стараются достучаться.       В какой—то момент актер резко поворачивается к парнишке, настолько резко, что второй даже вздрагивает и делает шаг назад от неожиданности. Он. Делает. Шаг. Сам. Ну это же просто ебануться!       Он видит улыбку на этом добром и слегка небритом лице, видит эти добрые голубые глаза и эти губы. Пусть Тоша ничего и не слышит в этом видении, но прочитать по губам простое "я люблю тебя" сможет даже Димка Позов на "Громком вопросе".       Ноги от этого осознания подкашиваются, публика еще громче кричит, а Антон, честное слово, готов разбежаться и напрыгнуть на любимого мужчину, чтобы тот обнял, поднял с земли, прижал к себе и никуда не отпускал. Но только Шастун хочет это сделать, как вся эта прекрасная картина сначала темнеет, а после и вовсе расплывается, словно маленький ребенок пролил на незасохшую акварель целый стакан с водой. Ни Арса, ни публики, ни сцены вмиг не остается...       Зато кудрявый в эту же секунду поднимает свои тяжелые веки, замечая уже белоснежный потолок палаты и ослепляющую лампочку. Голова немного болит, в горле пересохло, и какая-то небольшая боль и слабость в теле присутствуют. Зато теперь парнишка в полной мере слышит все звуки, и сейчас он замечает громкий пикающий звук какого-то аппарата и...чужое сопение с другой стороны. Стоп, что? Сопение?       Антон, собрав все силы, которых словно совсем не было, все же поворачивает голову в сторону источника звука и видит спящего у кровати Арсения. Да, после операции память у парнишки не отшибло, и он по-прежнему помнил, что этот мужчина—его любимый человек, который сделал для него больше, чем все остальные.       Импровизатор сложив обе руки на железную перекладину кровати, утыкается в них лицом и тихонько посапывает. Бедненький...даже страшно представить, сколько времени он сидел у этой койки и как долго ждал пробуждения своей Спящей Красавицы. Час, два, восемь? Этого Шаст не узнает, так как после долгого наркозного сна немного потерял счет времени, дней, месяцев даже.       Потому кудрявый поднимает свою слабую руку, что находилась без колец и браслетов, а потому и выглядела непривычно, и едва касается своими холодными пальцами чужой ладони, дабы хоть так привлечь внимание.       —Арс...—хрипло и из последних сил шепчет Антон, обхватывая слабыми пальцами рукав чужой черной толстовки, едва дергая, но эти легкие прикосновения были равносильны аккуратным поглаживаниям или прилетевшей на тыльную сторону ладони бабочки. Такие же незаметные.       Но Арс спит чутко, потому этих прикосновений ему достаточно для пробуждения. Мужчина резко распахивает глаза, подпрыгивает на месте и выпрямляется. Все эти действия настолько неожиданны, что кудрявый тоже едва вздрагивает, хотя, казалось, сил не было даже на эту неконтролируемую реакцию.       —Тош?..—хрипло протягивает актер, моргая сонными глазами и вглядываясь в это родное личико, так как до сих пор не особо верится в то, что происходит.—Господи, Тош, ты проснулся! Слава богу...       Попов берет протянутую парнем руку и начинает оставлять на его костяшках многочисленные поцелуи, на что Шастун лишь вымученно улыбается. Ему нравится это, нравится забота мужчины, нравится осознание того, что он сидел у его койки все это время и ждал долгожданного пробуждения...стоп, а сколько вообще времени прошло?       —Арсюш, сколько я спал?—голос кудрявого после наркоза слабый, хриплый и едва слышный, но брюнету удается разобрать то, что говорит его любимый человек.       —Я не знаю, Тош. Часов восемь, может больше, я не считал, потому что потом сам уснул,—честно признается Арсений и даже виновато улыбается, ведь жалеет, что все-таки не смог застать выход из наркоза своего мальчика.       А этот самый мальчик даже не собирается обижаться на своего спасителя, наоборот—сейчас хотелось проявить к нему максимальную заботу и хоть как-то выразить благодарность. Потому Шаст поднимает слабую руку и поглаживает актера по щеке, надеясь, что этого жеста ему будет достаточно для успокоения.       А Арс словно читает мысли зеленоглазого и заботливо придерживает его и без того слабую руку за запястье, с улыбкой прижимаясь ближе к чужой ладони и начиная ластиться, словно замерзший котенок из какой-то подворотни к первому подошедшему человеку.       Антон любуется красивым, но вымученным лицом Попова, хочет уже еще что-то сказать, но, кажется, только сейчас полностью отходит от сна и чувствует кое-что. То, что заставляет его юное сердечко на секунду замереть, а после биться с новой силой, отдаваясь стуком в ушах.       —А-Арс, я...я, кажется, холод одеяла чувствую. Ногами,—голос предательски надламывается, а все тело тут же пробивает мурашками.       Тоша чувствует. Он чувствует этот холод ногами. Впервые так сильно и так красочно. Парень может даже в точности описать текстуру больничного пододеяльника, хотя раньше даже и мечтать о таком не мог. Неужели...неужели все получилось? Что за чудо такое случилось? Какому-такому богу сам Шастун незаметно молился?       —Серьезно?—голос импровизатора звучит удивленно, но на лице все равно проскакивает широкая улыбка, которая безумно греет душу, ведь этот человек искренне рад за Антона, это видно.—Это же прекрасно! Я не думал, что все пройдет так быстро. Но ты, на всякий случай, пока не двигай ногами и пальцами на них хорошо? Лучше дождемся врача и спрос...       Арсений слишком резко переводит взгляд голубых глаз с ног на чужое личико и видит слезинки в чужих глазах, что так бесшумно катятся из уголков по виску из-за горизонтального положения.       —Арс, я...я просто не верю. Неужели это все?—спрашивает шепотом русоволосый, пока мужчина заботливо вытирает мокрые дорожки на его лице подушечкой большого пальца.       —Пока не все, Тош. Тебе еще потом нужно будет пройти полный курс реабилитации, сделать первые шажочки...но да, считай, что начало положено и все сложное позади,—актер подбадривающе улыбается и целует любимого в лоб, вновь услышав тихие шмыганья носиком. Вероятнее всего, от счастья.       —Все-все, успокаивайся, тебе нельзя нервничать,—просит Попов, а после его словно током прошибает от пришедшей в голову идеи.—Ты пока полежи здесь совсем чуть-чуть, хорошо? Я позову врача, скажу, что ты очнулся, а он уже и скажет, что нам делать дальше.       Только Арсений хочет рвануть в сторону выхода из белоснежной палаты, как тут же ощущает крепкую хватку на своем запястье. Невзирая на слабость, Шастун все равно крепко и по максимуму сжимает пальцами мужскую руку, пока в глазах читается лишь мольба и даже какая-то жалость.       —Арсюш, не уходи, пожалуйста. Посиди лучше со мной, я хочу с кем-то поговорить и порадоваться вместе,—шепотом просит парнишка, а от такого взгляда и тона брюнет просто не может устоять. Да и не пытается даже, если совсем уж честно.       —Хорошо, Тош, хорошо, я...я посижу с тобой,—мужчина несколько раз кивает и все же присаживается обратно на стул, решая дождаться прихода медсестры или самого врача самостоятельно.       И плевать, что на Попова потом наорут за то, что он вовремя не сказал о пробуждении пациента, плевать, что их могут увидеть во время поцелуев или признаний в любви. Сейчас, по большей части, плевать абсолютно на все. Лишь бы мальчик на койке был доволен, а душа мужчины спокойна.       Парни оба ждали этого самого дня, когда можно выдохнуть, оглянуться назад, порадоваться тому, через что они прошли, а после, взявшись за руки, протаптывать тропинку уже в новую жизнь.       Теперь только вместе и до самого конца.

***

      Так проходит, приблизительно, несколько недель. Несмотря на то, что Антон уже в полной мере ощущает все ногами и может даже двигать ими, сгибать и вытягивать–все равно не решается вставать с постели самостоятельно.       Денис сказал, что Шастун уже может попробовать сделать свои первые шаги, но сам парнишка чувствует, что пока не готов. Ему страшно. Просто страшно от осознания, что в любой момент он может упасть, ощутить боль, что-то сломать, а после опять сядет в коляску, только вот будет передвигаться на ней всю оставшуюся жизнь.       Арс видит, что дело из-за неуверенности юноши никак не продвигается, но и не торопит его. Понимает, что кудрявому нужны моральные силы для того, чтобы встать на ноги спустя долгое время в коляске и пойти без посторонней помощи. Да и все эти процедуры, капельницы, массажи ног очень сильно выматывали молодого пациента, который уже на пятый день своего пребывания в больнице просился обратно домой, к друзьям и Декстеру, с которым сидел сейчас лютый собачник Сережа.       Время идет, а ничего не меняется. Даже врач уже в открытую говорит Попову о том, что Шастуну пора приступать к практике, помогать в лечении, а не просто лежать в кровати, принимать массажи и пить таблетки. Мужчина тоже это прекрасно понимает, хочет подтолкнуть кудрявого к самому главному, ведь иначе они будут лежать в этой больнице не три положенных месяца, а целый год, но все равно не решается. Очень трудно настолько сильно любить человека, которому не можешь даже в лицо сказать, что он слабохарактерный, ленивый и не стремящийся к выздоровлению.       Очередной день в больнице. Арсений лежит на заправленной койке любимого и задумчиво читает любимую книгу, пока парнишка лежит рядом, вплотную к нему, под бочком, и увлеченно играет в какую-то игру на приставке, которую брюнет привез ему из съемной квартиры совсем недавно. Юноша ближе жмется к актеру, чтобы не упасть с края и так небольшой больничной кровати, забавно высовывает кончик языка из-за желания выиграть, пока старший приобнимает его рукой и думает над тем, что сейчас просто идеальный момент.       Идеальный момент для серьезного разговора. В палате никого нет, медсестры в ближайшее время не зайдут, так как Шастун только вернулся с процедур, а, значит, сейчас, именно сейчас этого малыша можно настроить хотя бы морально.       —Антош,—зовет его Попов, пока кудрявый тихо шипит и громко матерится, когда проигрывает.       —Чего, Арс?—спокойно и на выдохе спрашивает зеленоглазый, но приставку все же выключает, откладывая ее на тумбочку рядом. Обычно это ласковое "Антош" являлось началом какого-то длинного разговора, а потому кудрявый уже настроился и убрал все посторонние источники звука. К тому же, глаза уже немного побаливали от беспрерывного времяпрепровождения в приставке или телефоне, потому что ничем другим в больнице заняться нельзя.       Читать книги, как его образованный и культурный мужчина, Шаст не хочет, а втыкать в потолок и разговаривать с самим собой—так себе идея, еще посчитают, что шизофренник, переведут в психиатрическое отделение и все.       —Почему ты до сих пор не хочешь пройтись? Ты же уже спокойно двигаешь ногами, поджимаешь их, делаешь упражнения, а все равно в туалет на коляске ездишь,—брюнет спрашивает прямо, в лоб. В любой другой ситуации Арс долго бы подбирал слова, начинал издалека, думал очень долго, чтобы не обидеть. Но сейчас ситуация зашла слишком далеко, оттягивать этот момент истины больше нельзя, иначе прогресса никогда не будет.       Шастун тут же поджимает губы, меняется в лице и стыдливо опускает взгляд на кольца на руках, которые ему недавно все же разрешили надеть. Русоволосый знал, что этот серьезный разговор с любимым человеком все равно когда-нибудь случится, настраивал себя, но не думал, что все произойдет так быстро и настолько неожиданно.       —Арс, я...я боюсь просто. Я столько лет привык сидеть, что уже и забыл, как обычный шаг сделать. Я боюсь упасть или, того хуже, подвернуть или сломать себе что-нибудь. Не дай бог я опять сяду в коляску, только уже навсегда. Для меня это действительно самый большой страх, ведь...сейчас так все хорошо, так все прекрасно,—кудрявый грустно выдыхает и склоняет свою кудрявую голову на широкое плечо актера, даже зажмурившись. Он искренне надеется на понимание своего возлюбленного и больше всего боится криков и осуждения.       —Антон, ты такой дурачок у меня,—ласково произносит Попов, но тут же получает удивленный и обиженный взгляд оливковых глаз.       —Я к тому, что ты сам навязываешь себе несуществующие проблемы. Я ведь люблю тебя, и никогда бы не позволил тебе делать первые шаги самостоятельно. Я планировал держать тебя за руки и внимательно следить за твоими же действиями вообще-то,—брюнет только сейчас понимает, что о своем желании помочь сказал только сейчас, когда кудрявый уже успел навязать себе страшные опасения. Мда, тоже хорош.       —П-подожди, ты...ты правда готов помочь мне с этим? Я же буду неуклюжим, Арс,—шепотом проговаривает Шаст, но можно заметить, как в зрачках проскакивает искорка надежды и какого-то...желания?       —Конечно, Антон, а как иначе? Нет, блин, поставлю тебя на ноги после нескольких лет перерыва и операции, толкну в спину и в одиночку заставлю наматывать круги вокруг больницы,—кажется, Попов потихоньку превращается в своего друга Позова, и тоже начинает говорить сарказмом. Только вот это не злой и язвительный сарказм, а добрый, даже шуточный немного.       А вот Антон в этот же момент переводит задумчивый взгляд на какую-то точку и волнительно покусывает свою нижнюю губу. Всегда страшно пробовать что-то новое, особенно если прекрасно знаешь, что это "что-то" полностью перевернет твою жизнь, изменит ее в корне. Но в то же время ты понимаешь, что надо действовать, иначе шанс, который тебе выпал, улетучится так же быстро, как и желание потом что-либо делать. Как говорил один великий человек: "Не попробуешь—не попробуешь". А потом будешь жалеть до конца своих дней, что так и не сделал того, чего хотел. Решено.       —Арс,—голос от волнения становится хриплым и опускается на пару тонов ниже, даже кудрявый сам не узнает его.       —М?—актер все же отрывает взгляд от строчек в книге и вопросительно вскидывает брови. Что же там такого Тоша надумал после их разговора?       —Я подумал, и я...я хочу попробовать пойти. Но только с тобой,—парень почти сразу ставит условие, а сам шумно и судорожно выдыхает. Очень страшно ступать на холодный пол, очень страшно осознавать, что эти две длинные и худые палочки будут удерживать весь вес его тела, да страшно делать первый шаг в принципе. Но на это надо решится, так как Шасту уже за все прошедшие годы осточертело быть обузой, а сейчас он, получается, все равно висит на шее Арса и врачей. Это неправильно. Надо исправлять.       Лицо Попова быстро меняется. Кажется, он рад принятому решению больше, чем сам парнишка, которому это больше всего надо. Книга с желтой обложкой летит куда-то в ящик тумбы далеко и надолго, пока мужчина бодро вскакивает с кровати и оборачивается к своему возлюбленному. В этом человеке за раз вспыхнуло столько эмоций, что он сейчас здесь хлопать в ладоши от предвкушения начнет, ну честно.       —Тогда давай, поднимайся! Аккуратненько только,—бьющий через край энтузиазм актера немного напрягает парнишку, так как он сам не хотел никуда торопиться, но уйти от этого уже не получится, согласился же.       Выдохнув и пытаясь унять мандраж в теле, Антон аккуратно перекидывает свои ноги и свешивает их с кровати, принимая сидячее положение. Шастун молча смотрит на свои колени, а после поднимает до ужаса неуверенный взгляд на заботливо протянутые руки возлюбленного.       —Давай, не бойся,—словно прочитав мысли юноши, подбадривает его Попов. Трудно представить, что сейчас ощущает этот человек, но ведь всегда можно протянуть руку помощи не только в прямом смысле, но и переносном. Арс прекрасно знает, как Тошу отвлекают разговоры, а потому решает разговаривать с ним во время всего процесса.       Кудрявый в последний раз сглатывает, опускает свои руки на чужие ладони и, максимально опираясь на них, все же...поднимается с больничной койки.       Ноги тут же подкашиваются, когда зеленоглазый ощущает босыми пятками безумно холодный и гладкий пол палаты, но сильные руки мужчины так сильно сжимают ладошки, что Антон даже не успевает упасть. Парень в шоке прожигает взглядом свои пятки, пока его пробивает сильной дрожью от одного только ощущения больничного пола. Многим этот холод может показаться неприятным, а некоторые рады, что вообще его чувствуют.       —Тош, я уже успел позабыть, что ты выше меня, оказывается,—раздается удивленный и, даже можно сказать, восхищенный голос Арса, от которого пациент невольно поднимает голову и правда замечает, что он на пару сантиметров выше своего мужчины.       И только от этого осознания парень уже готов расплакаться, как девчонка. Не верится, что теперь он сможет смотреть в эти два голубых омута не снизу вверх, а сверху вниз. По длине своих ног Шастун, конечно, предполагал, что его рост составляет больше метра восьмидесяти, но вот так...это ж сколько в нем сантиметров, раз уж он переплюнул в росте другого и не менее высокого человека? Да, на пару сантиметров всего, но все же! Сейчас это не должно волновать, рост они измерят на обследовании, сейчас есть дела поважнее.       —А-Арс, я...я, если честно, в шоке. В полном,—голос дрожит, только пока непонятно от чего. От страха, волнения, удивления или подступающих слез счастья? Этого не понять даже зеленоглазому, к сожалению.       —Я тоже. Но давай сейчас лучше попробуем сделать первые шаги, ладно?—после этих слов актер ощущает, как пальцы Антона сильнее сжимают его ладони от страха. Он словно боится, что упадет, но брюнет ничего ему не говорит, а лишь молча терпит боль от крепких сжиманий и терпеливо ждет чужого решения.       А Шастун настолько сильно навязал себя, что начинает загнанно дышать перед своим первым шагом. Хочется упасть обратно на кровать, поджать к себе ноги и ждать, когда ему подвезут его привычную инвалидную коляску, но нужно преодолеть это. Сколько денег, сил и нервов вложил во все это его возлюбленный, сколько ждал кудрявый этого момента, чтобы что? Чтобы вот так вот отказаться, зассать и не сделать этот блядский шаг? Нет, так не пойдет.       Выдохнув, Антон держится за две руки мужчины и делает первый неуверенный шажок...Да, он несколько неуклюжий, забавный, пятки смотрят неровно, но на это уже все равно. Шаг второй ногой получается более уверенным, босые пятки прилипают к холодному полу, и это только сильнее заставляет душу трепетать и вызывает безграничные эмоции.       Парнишку начинает трясти. Он сделал первые шаги. Почти сам. Спустя несколько лет страданий в коляске. Такое бывает только в фильмах и сериалах, в жизни в принципе немногие люди-инвалиды могут позволить себе полноценную жизнь. А кудрявому, можно сказать, подарили ее. Вот просто так, за то, что он есть. В какой же такой лотерее он вытянул золотой билет–непонятно, но юноша очень доволен этим выигрышем.       —Вот так, умничка, давай еще,—слова Арсения еще сильнее трогают до глубины души, а сосредоточенный взгляд голубых глаз направлен на чужие шастуновские ноги. Сам Попов очень рад видеть своего любимого на ногах, но он говорит так, словно ему недостаточно результата.       Потому Антон делает еще шаг. И еще. В какой-то момент кудрявый смелеет и отпускает ладони любимого, делая твердые шаги уже самостоятельно. Да быть не может. Неужели все это взаправду? Неужели не снится?       Шаст подходит к Арсу, и его тело пробивает крупная дрожь. Мальчик начинает всхлипывать, пока из зеленых глаз по нежным щекам рекой текут слезы. Это эмоции неописуемого счастья. Раньше юноша мог мечтать о таком только в своей голове перед сном, а тут...все так просто сбылось. Чем он заслужил такой подарок вообще?       —А-Арс, я...я-я...н-не верю. Арсюш, я х-хожу...с-са...—из-за подступающей истерики парнишка не может даже в легкие воздуха набрать, не то, чтобы вообще что-то сказать.       А мужчина не отвечает. Впервые ничего не отвечает и не пытается успокоить даже. Вместо этого он просто притягивает мальчишку к себе, отпускает руки, из-за чего Антон чувствует легкую панику, но тут же заключает любимого к себе в объятия.       Впервые Шастун не утыкается в живот или в плечо любимого импровизатора. Впервые он с кем-то обнимается нормально. Это, оказывается, так...удобно. И еще сильнее приятно.       В этот момент кудрявый вдруг слышит тихий всхлип у самого своего уха, а после под ладонями ощущает дергающиеся плечи. Впервые он видел, как Арсений плачет. Впервые. Сколько времени Шастун смотрел на этого человека на сцене и в экране, сколько времени общался и сколько времени встречался с ним,—за все это время юноша ни разу не видел слез на арсеньевских щеках. А сейчас Попов плакал. Впервые и по-настоящему. Он не сдерживал свои эмоции, крепко сжимал молочную кофту Антона пальцами и утыкался лицом в его плечо, ведь впервые мог так сделать.       —Господи, Тоша, я...я так сильно рад за тебя. Я уже думал, что не доживу до этого момента, боже. Антон, ты—умничка и настоящий борец. Я горжусь тобой и люблю тебя,—сквозь всхлипы шепчет брюнет, в перерывах посмеиваясь от радости. Слезы счастья, не иначе.       Осознание того, что сильный и сдержанный до этого мужчина теперь плачет вместе с ним, еще и говорит слова любви и гордости—заставляет Шастуна и вовсе зарыдать от переполняющей внутри радости.       Так посреди палаты и стоят мальчик с мужчиной, обнимаются и плачут от счастья, пока пустая инвалидная коляска стоит в углу помещения в гордом одиночестве.       Теперь она не нужна.

***

      —Ну че, Тоха, рассказывай, как дела там у тебя? Еще не заебался лекарства есть и на процедуры ходить?—в окошке на экране ноутбука появляется Сережа в домашней одежде и со своим фирменным хвостиком.       Антон мило улыбается в веб-камеру, пока рядом сидит Арсений и также приобнимает его за плечо. Ребята позвонили узнать, как там поживает Декстер, но вместо этого сразу после дружеского приветствия получают вопросы по поводу здоровья и морального настроения. Это приятно, определенно.       —Я нормально, просто немного устал. Спасибо, Сереж. Ты мне лучше моего малыша покажи! Как он там?—Шастун пытается разглядеть мутную картинку, дабы заметить хотя бы одно рыжее пятнышко, но вместо этого из динамиков ноута слышится звонкий лай, а в камеру через секунду тычется черный и мокрый нос собаки.       Ребята тут же заливаются громким смехом, пока Матвиенко все же отстраняет собаку от камеры, поднимая на руки. Декстер смотрит на компьютер, видит своего хозяина и начинает громко лаять, ломанувшись вперед, но кареглазый крепко его удерживает, ведь не хотелось бы потом получить разбитый ноутбук.       —Дееекс, мой мальчик, привет!—Тоша становится самым настоящим ребенком и машет ладонью псу, который на сто и один процент точно ничего не понимает. Лежащий рядом Арсений расплывается в улыбке умиления, глядя на такого счастливого парнишку. После того, как Шаст стал ходить самостоятельно, у него почти всегда хорошее настроение. Это не может не радовать.       —Ну да хватит о нас,—все же проговаривает Сережа и отпускает четвероногого друга играть с резиновой косточкой.—Поговорим лучше о вас. Антох, как там ноги? Арс еще не сильно заебал? Учти, Тоха нам нужен живым!       —Да не, Сереж, не заебал,—кудрявый забавно хихикает и переводит свой влюбленный взгляд на лежащего рядом мужчину, потому что тот за все время их короткого диалога впервые полностью появился в кадре и довольно близко наклонился к экрану.       —А с чего бы это я должен его заебать, Серег?—темноволосый спрашивает серьезно, так как не понял, что тот вопрос был задан в шутку, причем добрую.       —Арс, ну я же пошутил! Ты что, отвык от моего юмора уже за этот месяц? Уууу, понятно, потеряли парня совсем,—кареглазый продолжает почти все говорить саркастичным тоном, но лично Тоша с этого только и успевает звонко посмеиваться, ведь он, кажется, был единственным человеком, который нормально принимал любой юмор и мог различить, когда человек смеялся по-доброму, а когда в открытую унижал насмешками. Этот хвостатый мужичок, например, и правда шутит любя, что можно заметить по его доброй улыбке и теплому взгляду.       —Так вы мне про ноги так и не ответили...меня остальные ребята уже заебали этим вопросом, хотят знать ответ, как там после операции все продвигается,—этот упертый Матвиенко не унимается и даже повторяет свой вопрос.       А Антон от этого нервно поджимает губы, чувствуя поддержку своего любимого в виде опущенной на коленку ладони, благо Сережа этого не видел. Ребята просто поговорили и решили, что до последнего не будут говорить друзьям, что у них получилось, и что Шастун теперь сам ходит в туалет и на процедуры. Да, нетвердо, да, неуверенно, да, пока что только благодаря чужой поддержки и страховки, но ходит же. Возможно, умалчивать и скрывать такое, тем более от близких друзей, довольно жестоко, зато потом какие эмоции от неожиданного сюрприза они получат! Сначала пиздюлей, конечно, огребут, но потом будут завалены радостными визгами и объятиями, это точно.       —Да вот как тебе сказать, Серег...операцию-то сделали, но я что-то по-прежнему ног не чувствую,—парнишка пожимает плечами, но в этот же момент покрывается мурашками, когда рядом лежащий Арс хвалит кудрявого за хорошую актерскую игру своими поглаживаниями. Причем ладонь переходит с коленки на ляжку и обратно, а Шаст до сих пор не может привыкнуть к тому, что теперь способен ощущать это тепло чужого тела в полной мере.       —А, ну ничего, Антон, наверняка побочка какая-нибудь. Ты, главное, держи в курсе и приезжай побыстрее, а то Декс мне почти всю мебель покусал, скоро и меня здесь сожрет,—кареглазый треплет подошедшую к себе собаку по голове, от чего ее хозяин вновь расплывается в этой умилительной улыбке с ямочками.       Антон бы и с радостью вернулся в Москву, эти белые стены и постоянные массажи ног ему уже надоели, он соскучился по импровизаторам, по Ире, по Роме, по Декстеру, в конце концов! Настолько, что хоть прям сейчас готов взять чемодан и на последние деньги купить билет на ближайший рейс до Москвы.       Но своей умной головой, которая пока все-таки умеет мыслить логически, юноша понимает, что нельзя. Надо разрабатывать ноги, учиться шагать более тверже и увереннее, держать равновесие, в конце концов. Да и рядом с ним находится Арс, который точно также очень сильно заебался здесь сидеть, зато всячески поддерживал своего малыша. Вот это и называется любовь...       Ребята еще некоторое время разговаривают по скайпу, через расстоние сюсюскаются с домашним питомцем, но по итогу все же отключаются, ведь Матвиенко в срочном порядке надо было выезжать на съемки и какой-то разговор с Пашей, ведь из-за отсутствия одного импровизатора дел и проблем навалилось еще больше. Попов, конечно, ощущает маленькую вину за то, что оставил своих друзей и фанатов без своей помощи, но у него есть на то причина, при этом безумно уважительная.       —Арс, я уже устал врать, когда мы им скажем?—Антон вновь в шутку недовольно хнычет, полностью закрывая крышку ноутбука после прощания с другом.       Этот потерянный и немного взволнованный взгляд оливковых, с примесью карего, глаз заставляет актера напрячься и перебирать все мягкие варианты в голове для ответа. Ну как еще объяснить этому ребенку–переростку, что все это они делают не специально, а ради чужого блага?       —Ой, Шастун, не умеешь ты делать сюрпризы, надо же тебе все сразу всем рассказать,—Арс отшучивается, так как привык действовать в подобных ситуациях именно так, после чего все же притягивает Антона к себе, начиная сильно трепать любимого по этим пшеничным кудряшкам своей большой ладонью, чтобы хотя бы на процентов пять поднять его настроение. И это удается.       —Ой, Арс, иди ты...дело не в сюрпризе, а во всем этом вранье,—парень фыркает, забавно дергает своими кудряшками, но после заливается смехом, когда Попов ко всему прочему начинает его еще и щекотать.       —Это вранье во благо, Тош. Так что не выебывайся,—с мягкой улыбкой отвечает актер, в конце чмокая Антона в щечку в качестве извинения за все.

***

      —Ого, не знал, что в таких больницах еще и спортивные залы есть,—Антон удивленно присвистывает, удерживаясь рукой за локоть своего любимого, так как с непривычки все равно стоять одному было тяжело и некомфортно.       Во-первых, Шастун до сих пор не может смириться с тем, что выше своего мужчины на несколько сантиметров, во-вторых, он по-прежнему не может смириться с тем, что может хоть как-то передвигать своими конечностями, а в-третьих,—зеленоглазый вообще, мягко говоря, удивлен, когда видит в здании и без того большой клиники еще и отдельное помещение с яркими стенами и большим количеством тренажеров.       Беговые дорожки стоят в ряд и пока пустуют, какие-то непонятные велосипеды и мячики-попрыгунчики, это все, что известно Антону, так как остальные чудеса техники он до этого даже не видел, а потому и понятия не имел, как назвать.       —Ну, Тош, это не совсем спортивный зал...сюда же не качаться и не сбрасывать вес приходят, а для того, чтобы выровнить свое физическое здоровье,—Попов улыбается, а сам помогает любимому дойти до ближайшей беговой дорожки, хотя у самого руки подрагивают и без того от волнения.       В голове все еще не усваивается тот факт, что его любимый человек теперь может передвигаться сам, без этой проклятой коляски, которая даже самому импровизатору уже в память въелась, а страшно представить, как же сильно она осточертела Шастуну, который катался на ней на протяжении стольких лет.       —А, понял...погоди-погоди, а что это ты делаешь?—парнишка забавно хмурится, словно первоклассник на своем первом уроке математики, когда видит, как мужчина включает данный тренажер и проверяет скорости.       —Включаю тебе беговую дорожку. Тебе нужно учиться твердо ходить, бегать, идти быстрым шагом...необходимо сделать так, чтобы твои ножки попривыкли больше к нагрузке, чем к отдыху. Так и шаг будет увереннее, и ты быстрее привыкнешь,—брюнет говорит это с легкостью, спокойно отставляет бутылку воды в сторону и перекидывает небольшое полотенце через широкое плечо, а-ля "настоящий тренер".       А вот в оливковых глазах тут же читается страх и неуверенность, хотя за время пребывания здесь подобная эмоция была уже ожидаемой и привычной. Оно и неудивительно: пациент только совсем недавно сделал первые шаги, потому все эти нововведения для него кажутся в новинку, страшными, опасными, хотя на деле ничего серьезного.       —Арс, я не смогу...—потерянно выдыхает Антон и смотрит на эту несчастную беговую дорожку, как на огненный язык пламени, который неумолимо быстро идет к нему и сжигает за собой полы и стены. А если он не успеет за скоростью? А если упадет? А если вообще улетит в противоположную стенку? Что-то в последнее время в этой кудрявой голове стало слишком много этого "если".       —Антон, мы же говорили на эту тему. Никогда не обесценивай свои возможности, помнишь? Все ты сможешь, просто сейчас твой мозг так на это реагирует. Глаза боятся–руки делают, точнее, ноги, так что давай,—актер мягко подталкивает почти дрожащего юношу к этой "страшной" машине, пока тот упирается ногами в пол. Да, он и такое делать научился.       —Так, я не понял, что это такое? Малыш, не бойся ты так, я же не буду ставить тебе сразу заоблочную скорость, ты в любой момент можешь остановиться, да и я всегда рядом буду,—очередные слова успокоения следуют со стороны чересчур спокойного Арсения, а Антону даже стыдно становится.       Мужчина тут сейчас стоит, всячески уговаривает, тратит свои силы, нервы и время. И ведь так было всегда: и перед отъездом, и перед первыми шагами, и сейчас...этот человек готов в лепешку расшибиться, лишь бы добиться прогресса в чужом выздоровлении, а Шастун правда капризничает так, словно неуправлямый и избалованный ребенок. Надо исправлять, потому как парень сам не хочет пользоваться чужой добротой и жалостью. Да и нервы импровизатора на прочность испытывать нет желания. По крайней мере, пока что.       Антон молча пихает в руки старшему свою бутылку воды, слишком уверенно становится на небольшую платформу и тут же хватается окольцованными руками за ручки беговой дорожки. Пусть действия несколько неуверенные и неуклюжие, но глаза...в них столько уверенности, столько огня и желания, что, если честно, даже страшно становится.       —Я готов, Арс. Врубай,—Шастун пару раз хрустит шеей и пальцами, но в страхе быстро хватается ладонями за первоначальную опору, когда рука Арса тянется к сенсору с данными. Какими бы смелыми ни были действия пациента—по нервным дерганьям и иногда проскакивающему во взгляде страху и дураку понятно, что этот человек все равно боится. Но старается же! А за это будет мало даже медаль вручить или памятник при жизни поставить.       Мужчина ставит совсем небольшую скорость, а Антон уже начинает дрожать всем телом, как осиновый лист, при этом сильнее сжимая ручки дорожки пальцами. Страшно осознавать, что тебя никто не придерживает, никто не контролирует и не сбавит скорость по щелчку пальца, если ты попросишь. Шастун, конечно, боится, но ноги...ноги спокойно двигаются, шаг кажется даже тверже, чем раньше.       —Антон, не нервничай,—ласково подбадривает его темноволосый, опуская свою руку на тыльную сторону ладони мальчика.       И парнишку это действительно успокаивает. Он делает пару глубоких вдохов и выдохов и все же расслабляет хватку, слегка разжимая пальцы. Антону требуется всего минут семь, чтобы привыкнуть к самой слабой скорости, ведь сейчас не было ничего страшного. Он шел неторопливо, так, словно решил прогуляться по парку, когда давно за семьдесят.       Попов видит, что страх в чужих глазах испаряется, а потому прибавляет скорость на легкий бег. Актер, разумеется, сейчас не будет наваливать на юношу все сразу, но от обычного шага до быстрого надо как-то переходить, они и без того долго откладывали.       —Арс, нет!—вдруг в страхе выкрикивет кудрявый, а сам неосознанно хватается за ближайшую к себе руку мужчины. В глазах вновь страх, осознание, что не справится, но ведь ноги...ноги словно живут отдельной жизнью, ведь, в отличие от своего испуганного и загнанного обладателя, спокойно подстраиваются и под этот ритм, быть может, чуточку отстают, но ведь чуточку. Да и это без того самый настоящий прогресс, ведь многие после инвалидной коляски по часу настраивают свои ноги и привыкают к нагрузке и ходьбе, пока Шаст все налету схватывает. И непонятно даже, чего боится.       —Успокойся, ангел, я несильно прибавил...к тому же ты сам подстраиваешься под любой темп, в твоем положении это очень неожиданно и круто! Ты большой молодец у меня,—старший по-доброму улыбается, но все же в конце своей фразы обещается больше не ставить скорость больше, так как на сегодня и без того достаточно тренировок.       Но Шастун, что до этого боялся даже подходить к тренажеру, входит во вкус. Все, чего мы боимся, чаще всего придумано нашим мозгом и после того, как мы это переживаем, нам хочется повторить, получить большего, еще раз пережить то, о чем раньше и думать было страшно и неприятно. Люди так устроены, и этот кудрявый парнишка с едва прорисовывающимися веснушками на лице—не исключение.       Антон уже сам переставляет ногами, отпускает подлокотники и освободившейся рукой прибавляет скорость еще, от чего даже у актера глаза на лоб лезут. Нет, ну это что такое!? Шастун и без того сегодня сильно постарался, даже врач говорил, что давать такую нагрузку слабому человеку просто недопустимо!       —Антон, я все понимаю, но тебе лучше...—начинает Арс и тянется к сенсору, но его запястье тут же мягко оттягивает в сторону вспотевшая ладошка с охлаждающими кольцами.       —Все нормально, Арсюш. Я в порядке,—лепечет кудрявый и уже пускается в бег. Его ноги спокойно передвигаются по дорожке, волнистые локоны едва подпрыгивают, а на лице вдруг вырисовывается счастливая улыбка.       Антон представляет, что бежит не по беговой дорожке, а по поляне за ручку со своим любимым мужчиной. Он представляет, как растения щекочут его ноги, как сырость после прошедшего дождика касается пяток и как ветер ударяет прямо в лицо. Хочется бежать, бежать дальше и быстрее, не останавливаться, лишь бы Попов был рядом или также бежал навстречу.       Парень не пробегает и пяти минут, так как слабость после недавней операции и не очень хорошая физическая подготовка дают о себе знать. Шаст жмет на красную кнопку и в мгновение отключает механизм, когда ощущает жуткую слабость в теле и тяжелое дыхание вместе с быстрым сердцебиением.       Дорожка останавливается слишком резко, а с непривычки у кудрявого вдруг начинает кружиться голова. Перед глазами все плывет, тело ведет в сторону, а у самого Антона начинается легкая паника, так как он не успевает ухватиться даже за ручки тренажера.       Но в этот же момент талию зеленоглазого крепко обхватывают сильные руки стоящего рядом мужчины. Он придерживает Тошу, аккуратно снимает его с небольшой платформы беговой дорожки и прижимает к себе. Парнишка от этого со спокойствием выдыхает, склоняется к крепкому плечу и наваливается на брюнета, стараясь вернуть себе нормальное состояние и избавиться от головокружения.       —Арс, я смог...—шепчет юноша, но таким тоном, словно не верит в происходящее. А он и правда не верит в это. Еще некоторое время назад он передвигался исключительно на коляске, а теперь спокойно может бегать, прыгать, ходить, да что угодно делать!       Услышав эти радостные слова, старший лишь расплывается в улыбке и поглаживает мальчика по затылку, пока тот сжимает длинными пальцами арсеньевскую футболку, дабы не разреветься в очередной раз.       —Я знаю, ангел. Ты молодец. Я очень сильно горжусь тобой.

***

      На стол с громким хлопком опускается целая папка документов, а сверху лежит небольшая бумажка с выпиской из клиники. Да, она на английском языке, но кого это вообще волнует?       —Что ж, поздравляю с выпиской! Должен сказать, что это первый случай в моей практике, когда человек так быстро и так прекрасно проходит выздоровление и реабилитацию. Ты большой молодец, Антон,—Денис протягивает руку своему пациенту для рукопожатия, а сам Шастун натягивает какую-то отстраненную улыбку и отвечает на этот жест.       Антону до сих пор не верится. Не верится в то, что сейчас немного возвышается над двумя взрослыми мужчинами, не верится в то, что приезжал сюда на коляске, а уходит уже без нее. Кстати о кресле...Кудрявый поступил очень благородно, так как отдал его клинике для тяжелобольных людей бесплатно. Да, это Америка, более развитая страна, здесь каждому хватает инвалидных колясок, что называется "выбирай сколько хочешь", но зеленоглазый сам искренне хотел оставить после себя в этих больничных стенах хоть что-то. Тем более, нести на себе такой груз до аэропорта, а потом еще решать всякие проблемы и вопросы по поводу багажа—так себе идея.       —Спасибо вам огромное. Вы...вы мне новую жизнь подарили,—лепечет Антон, пока врач пожимает руку его мужчине и обменивается с ним крепкими и благодарными объятиями.       —Ой, Антон, пора было бы уже привыкнуть за такое время ко мне на "ты" обращаться, я не такой старый,—Виноградов тихо посмеивается, а кудрявый улыбается от этого заразительного смеха, одним кивком показывая, мол, "постараюсь привыкнуть, но ничего не обещаю".       —Ден, правда, спасибо тебе огромное. Ты тоже не забывай к нам в Москву заглядывать, я думаю, что Димка будет счастлив тебя увидеть,—голубоглазый говорит это все от чистого сердца, ведь гостеприимность—это меньшее, что они могут сделать для этого нереального человека.       —Хорошо, как-нибудь обязательно загляну,—Виноградов передает все папки, направления и выписки старшему из парней, а сам дает последние наставления.—Не забывайте каждый вечер и утро ноги разминать, запишитесь на йогу или в какую-то другую спортивную секцию. Антону необходимо продолжать развитие своего тела. Также посещайте нейрохирурга хотя бы раз в год, делайте МРТ головного мозга, следите за позвоночником и не забывайте принимать лекарства.       —Я понял,—Попов кивает и кидает теплый взгляд на Тошу, который все же не сдерживается и тоже обнимает своего лечащего врача, чуть ли не пустив слезу от сильной благодарности и непривычки. Кажется, Шастун никогда не привыкнет к тому, что теперь будет утыкаться не в пупок людям, а в плечо или даже в макушку.       Теплое прощание проходит довольно быстро, после чего ребята с вещами и выписками покидают кабинет. Антон несколько печально вздыхает, в последний раз оглядывая эти бесконечные и белые коридоры, которые раньше вызывали страх и неприязнь, а теперь будили внутри чувства чего-то...родного? По идее, парни должны были провести здесь три с лишним месяца, а в итоге задержались здесь на четыре с половиной. Ребята уже наверняка их заждались, Декстер определенно подрос, а в интернете и жизни их друзей многое поменялось. Зеленоглазому, конечно, немного обидно от осознания того, что он это все пропустил, но в то же время радостно, ведь они провели больше времени под наблюдением врачей, много тренировались, и теперь Антон, в прямом смысле, может бегать, спокойно ходить, да и просто двигать ножками.       Шаст невольно вздрагивает, когда ощущает чужую ладонь на своей руке. Попов переплетает их пальцы, на что кудрявый с радостью отвечает.       —Будешь скучать по этому месту?—спрашивает ласково Арсений, словно прочитав мысли и эту тоску по глазам любимого человека.       —Ой, фу, не,—младший забавно морщит носик, чем вызывает тихий смешок своего мужчины. Парню надоело постоянно лежать под капельницами, он уже жутко соскучился по дому. Единственные люди, которых Шасту не хочется отпускать—это Денис и Элизабет, но и ради них в этих угнетающих стенах он не останется. Не здесь его место. Теперь.       Арсений после смешинки по-доброму улыбается, целует тыльную сторону ладони своему парнишке и направляется вместе с ним в сторону выхода из больницы. Они идут. Вместе. За ручки. Антон не сидит в коляске, а Попову не надо ее толкать. И вот тогда в голову и приходят те самые важные и подходящие сейчас слова:

—Теперь мы пойдем вместе в новую жизнь.—