Волнительнее рук

в этом мире так сложно найти половину внутри раскусить и затыкать в больные места унижать и любить — в этом русская суть в этом смысл меня

Гром чувствует что-то странное, когда Хазин не останавливается после второго захода. Игоря высасывают досуха, даже болезненно — да блять ну погоди минуту дай отдохнуть стой — но Петя лезет снова, даже не отвечает, вылизывает яйца, постанывая. Игорю неприятно, не получается успокоиться, и напряжение в теле после оргазма словно никак не сможет уйти, чтобы уступить место новой нарастающей волне. Хазин капает слюной на пол, хватается за разведенные игоревы колени. — Давай, — возит мокрым ртом по коже на внутренней стороне бедра, прикусывая, сперма подсохла на щеке, наверно, стягивает, — трахаться хочу. — Блять, — Игорь падает на диван, — Петь, тормозни. Хазин отрывается, оставляя мокрый холодный след, залезает на диван, лезет языком в рот, и Игорь чувствует, как горячий член снова трется о бедро, да ладно, блять?! Петя сказал себе еще в самом начале — не надо с Игорем, ему не понравится, он заметит — будет смотреть своими грустными собачьими глазами, раздирать Пете сердце доебывающим молчанием или, о чем лучше не думать, вопросами. Но первый раз все само случается — Хазин нюхает в туалете клуба, смотрит в зеркало — еще пара минут, и так охуенно будет увидеть преображение — вот мой рот, мои глаза, мои волосы, даже мой нос — все становится таким, что самого себя хочется трахнуть. Хазин проговаривает себе одними губами — Игорю не звоним. На холодной улице через час безвкусных теперь попыток испытать когда-то такое будоражащее наслаждение от чужих взглядов, касаний и жарких танцев, Хазин чувствует собственное разочарование. После жестких пальцев во рту, колющих усов, тяжелого тела сверху, возбужденного и напряженного — ты уверен? — когда Петя первый раз предлагает себя языком — после вот этого всего напудренные в туалете пацаны и девчата в красивом, ярком и дорогом уже не то. Слишком бесцветно. Петя садится в машину, сразу понимая, что сам себя в очередной раз наебал — Игорю, конечно, звоним — ты где я щас приеду готовь жопу — смеется. Превышает. Вмазанный думает, ухмыляясь самому себе, — щас разъебусь, мозги по по асфальту размажет, был и не был, жил и всплыл, даже как-то не грустно, я-то вроде и не чувствую ничего, умирая. Кровосток ебашит — это как особый десерт на одного. Игоря впечатывает в стену с порога, скидывает пальто, обувь, стягивает водолазку, Гром смеется, пару раз отстраняется удивленно — ты чего какой? — Соскучился, — это не ложь. Он хватается за жесткие волосы, притягивая к себе, Игорь вот-вот пополам согнется, чтоб Хазину казалось, что поцелуями рулить — это его. Он вкусный — свежий, пахнет сладко. Но что-то с ним не так. Когда Гром чувствует первые жаркие толчки, почти без растяжки, немного печет, словно уголки рта рвутся и саднят, он даже хочет Петю тормознуть — ну дай минуту я не прив — — Блять, — Хазин падает Игорю на спину, кусая без конца за лопатки, за плечи, всюду, куда дотягиваются острые зубы, сжимает истекающий тяжелый член, — ты такой охуительный, блять! — он легкий, рычащий, скользит на нем и в нем и вдруг проговаривает, захлебываясь тяжелым дыханием, заплетаясь в буквах, — люблютебя, сука, я люблю тебя, — и перехватывает под грудь, тянет на себя — теперь в Игоре полностью, и жадно целует в шею. Игорь чувствует, что сердце бьется бешено — да не может быть, не может быть. Внутри все взрывается, стоит закрыть глаза — цветные пятна летят. Петя себя совсем не держит — царапает по груди ногтями, от звука сталкивающихся тел пошло звенит и хлюпает — все еще слабая тянущая боль каждый раз, когда он почти выходит полностью и толкается вновь, разгорается внутри. Игорь распахивает глаза — спинка дивана, свет от окна на стенах, просто его дом, просто его дом. Просто его дом, в котором Петр Хазин шепчет на ухо, что любит его. Охуеть. Игорь даже боится прокрутить воспоминание вновь, словно это драгоценный подарок, и не стоит смотреть на него слишком часто, можно сглазить. Теперь, когда Петя залезает сверху, мажет сочащейся влагой по игореву животу, ласкает пальцами густые кудри в паху, у Грома что-то щелкает в голове, предчувственно и неприятно, может, просто от тяжелых оргазмов и продолжающейся стимуляции, а, может, и нет. — Слезь. — Не хочу, — Хазин лезет ртом к Игорю, пересохший, липкий, вязкий язык толкается в губы. — Хочу к тебе на лицо, — трется о бок, постанывая, — пощекочи, как умеешь. Но Гром вдруг скидывает легкое тело и наваливается сверху, внимательно вглядываясь в лицо. Ментовская чуйка сегодня не подводит, и Игорь от разочарования чуть ли не вскакивает, чтобы удержать себя от ощущения такой глупой, детской обиды. — Ты под чем-то? — Игорь уже видит, что да. Хазин бегает чернющими глазами по его лицу, все еще невменяемо улыбаясь, и Гром понимает, что это чернота зрачков. — Под тобой, — ухмыляясь, отвечает тот, двигаясь на пробу под тяжелым телом, — чувствуешь? Или все, деменция подкралась внезапно? — Заебись, — Гром поднимается, тут же ложась рядом на спину. Странно это чувствовать. Хазин, значит, прибегает к нему как кошка в течку, вот и все. Игорь медленно обвел взглядом квартиру — ха, дебил, блять, хорошо хоть новые полотенца не успел купить для жопы этой нанюханной гниды. В горле свербит, и Игорь быстро встает, чтобы не дать себе шанса реально подумать, что он тут кому-то еще нужен, позволив себе ожидать извинений. Но Хазин молчит еще несколько минут, смотрит как Гром натягивает спортивки, идет на кухню. В виски бьет, и собственный пульс превышает норму, от давления кружится голова от каждого движения. Игорь Гром стал тем, кем Петя его увидеть боялся — побитой собакой. — Да че ты, — Петя поднимается с дивана, все так тянет внизу, он уже представлял, как жаркий язык толкается в нем, — Игорь? — Ниче, блять, — Гром поворачивается тут же, угрожающе приближаясь. Он, кажется, и правда зол — подрагивают желваки на лице, и ебаные глаза смотрят без вариантов, так разочарованно. — Трахайся в следующий раз там же, где нюхаешь. Понял? — А ты че? Обиделся? Расстроился, что деда только нанюханные хотят? Петя чувствует, что это его несет, он вообще не хотел так. Он хотел подойти ближе, показать как-то, что — ну прости — обнять сутулую спину — ну прости — потереться носом о горячую грудь — ну прости блять ну вот такой я блять такой! Но не можется — пьяная злость от разогнавшегося адреналина и загнанное ударами сердце бьются, вынуждая провоцировать, выливают вот это все дерьмо, и возбуждение сменяется накатывающим страхом — Игорь сейчас ему скажет — иди-ка ты нахуй, Петя, мне торчки не нужны. И все. Закончится все. Петя это уже словно слышит и опережает, чтобы не быть брошенным, чтобы не чувствовать такой боли. — Че молчишь? — Хазин чувствует, как пальцы начинает потрясывать. — Ну, сори, дядь — какой секс, такой и… — Вали, — голос прозвучал сипло, Хазин всмотрелся в глаза на секунду — там словно стояло непроницаемое стекло, — реально, Петь, иди отсюда нахуй. Гром не спит всю ночь — Хазин реально ушел. Он выходит после него на площадку на этаже, смотрит из окна во двор — тот садится в машину, угашенный, еще и злой. Игорь думает полночи — ну, если бы что вдруг, ему же бы сразу?.. В 03:17 приходит смска давай потом обсудим Игорь, ухмыляясь, не отвечает. Хули тут обсуждать? Под утро от бессонницы и тревоги все-таки становится доступным заблокированное воспоминание — ну вот же! Вот же, блять, шептал ему на ухо — люблю тебя! Ну это пиздец — Игорь тычется лицом в подушку, не позволяя себе думать, как все еще пахнет петиным шампунем. Ну пиздец — это так было, как никогда до. Он же много раз уже — улыбался, шептал как-то похоже, по одному слову, бросал кокетливо, не договаривая, но вот так. Игорь стонет от одолевшего чувства наебалова. Интересно, скольких он еще так на скорости любил. Нахуя вообще поверил? Ну, видно же — сука, просто сука. Еще на первом задержании видно было — а ты меня работать поучи дядь давай поспокойнее сердце встанет куда тебе? Игорь тогда молчит, дышит в затылок отвернувшемуся уродцу — тот уже раскидывает пиздюлины, орет на наряд, те бегают по его указке, как собаки, а его, майора Грома, — словно и не видел. Игорь потом, через полгода только говорит, чувствуя, что от самого себя воротит, понимая, что сделал уже выбор, но все равно говорит: — Пацан же чистый был. — А ты свечку держал? — у Хазина в голосе странный холод, Игорь всматривается в глаза, они такие обычно ко всем другим — жесткие, непроницаемые. Игорь чувствует в себе вот это вот — ну ты и гнида игорек ты же знаешь все ты же щас сам себе на горло наступаешь ты что за эту жопу продаешься за этот рот. Петя все еще смотрит, не отводя взгляда, мол — ну давай, договаривай, что хотел. Петя смотрит, и все — Игорь чувствует, что теперь с ним на одной стороне. Он это Пете словно прощает, договариваясь сам с собой. И не обсуждает больше. И взгляда того больше в Хазине не видит. 04:32 как же твой кирпич заебал блять ни войс кинуть ни фотку купи себе блять самсунг в рассрочку накопи с трех зп долбаеб Потом звонит. У Пети пальцы трясутся от злости на все — сука. Игорь отвечает и молчит. Тебе, блять, что, тринадцать?! — Хули ты молчишь там, — Хазин тут же выдыхает. Это все от бессилия, от вины. Они ни о чем не договаривались, ничего не обещали, но все равно. Чувство, словно ты все испортил, ты, Петя ебаный, испортил все. — Игорь. — Говори, че хотел, я сплю. — Пиздишь. — Думал, ты такое любишь. — Я тебя не обманывал. — Петя чувствует, как в глазах печет. — Ну, понятно, — Игорь тяжело выдыхает, кажется, ворочаясь, — слушай, разговор у нас — хуета. — Я не должен ни за что оправдываться, — перебивает Хазин, скулы сводит от напряжения. — И не надо, — Игорь смотрит в пустоту комнаты, петина футболка на стуле висит, сияет белизной, как флаг. Игорь просыпается уже на рассвете, позднем, осеннем, от грубых стуков в дверь — Петя ключ от квартиры кинул куда-то в комод, уходя. Теперь стоял — молчал, не смотрел. Игорь тоже молчал. — Не впустишь? У Игоря в голове зло так — впустил уже, блять, куда не надо было. Хазин бледный, круги проступили под глазами. Видимо, отпустило уже, мучается от бессонницы. Лежали странно, не спя, в тишине. Хазин нашел руку на ощупь, чуть сжал. Сплел пальцы. Набирался сил, но так и не проговорил, никак не мог разомкнуть губ. Только ткнулся лбом в горячее плечо. Я тебе все скажу, я тебе потом все скажу.