Волчица

      Старая волчица умирала… Из распоротого кабаньими клыками живота медленно сочилась кровь. Сухая трава темного логова под вывернутым полузасохшим пнем сосны настолько пропиталась ею, что она уже даже не пыталась зализывать рану, понимая что это бесполезно, а только сухим носом подталкивала своего волчонка к подсохшей темно-бордовой луже. Возможно, ценой собственной крови она сможет спасти его, своего единственного отпрыска. Месячный щенок упирался, мотая головой, не понимая, почему мать не даёт пососать вкусного теплого молока, а нужно лизать эту странную, солоноватую, резко пахнущую жидкость. Но требовательный рык матери вынудил ее к этому. Недовольно морща мордочку, волчонок уткнулся носом, лизнул раз, другой. Волчица с облегчением вздохнула и закрыла глаза — он выживет. Ее супруг, отправившийся на поиски добычи, какое-то время прокормит своего отпрыска срыгнутым мясом. Но она не знала, что именно сейчас он умирал в яме, вырытой охотниками, пронзенный острыми кольями. Насытившийся щенок немного покрутился, лизнул мать в сухой горячий нос, и улегся, уткнувшись мордочкой в жесткую шерсть матери.       Проснулся волчонок от холода и жужжания мух. Заскулил, попытался прижаться посильнее к матери, но она, почему-то уже не была теплой как прежде, и даже не двинулась, прижимая к себе лапой. Щенок потыкал ее носом, еще немного поскулил. Смахнул лапкой с носа надоевших мух, открыл глаза и уткнулся взглядом в остекленевшие матери. Волчица была мертва, боль потери захлестнула сознание этого серого комочка и тихий скулеж перерос в первый в его жизни вой. Потом он еще долго лежал, уткнувшись носом в ее, пока тихое побуркивание в желудке не переросло в полноценное чувство голода. Ведомый им, он подполз к выходу и осторожно выглянул. Свет резанул по глазам, более привычным к полутьме логова и волчонок с визгом откатился обратно. Вернувшись к телу матери, он осторожно лизнул уже коричневую высохшую корку под ней и недовольно сморщился. Оглянулся, развернулся и медленно побрел к выходу.       Кроме непривычного света, здесь были и незнакомые запахи. Волчонок принюхивался, на полусогнутых двигаясь среди огромных темнокожих исполинов, осторожно ступая по ковру, сотканному из опавших сосновых иголок, совершенно не понимая, что представляет из себя пища. Голодный живот все сильнее давал о себе знать и щенок, тихо скуля, тыкался мокрым носом по сторонам, периодически задирая голову вверх — туда, где сосны упирались своими макушками в бесконечность. Тишина, стоящая здесь не оглушала, а была скорее привычной, только где-то там, в этой бесконечной высоте, что-то периодически надрывно пикало.       Опустив нос к земле, волчонок еще подслеповатыми глазами заметил какое-то движение — что-то маленькое, зеленовато-серое, быстро перемещалось прыжками по сухой хвое. Щенок дернул хвостиком, насторожил ушки и двинулся следом, пытаясь поймать его и сам не заметил, как пересек границу тишины и покоя.       Слепящий свет, запахи, звуки — все это оглушило и ослепило, сбивая с ног. Путаясь в неверных ногах, скуля, прижимаясь к земле, он пополз среди высокой травы, пока не уперся носом в ствол дерева. Волчонок поднял голову и увидел как по белой, испещренной многочисленными морщинами коже дерева медленно стекают прозрачные капли. Опершись лапами о ствол, он потянулся к ним, слизывая пересохшим языком влагу. Их вкус совершенно не походил на материнское молоко, но неожиданно вызвал некоторый прилив сил и воодушевленный волчонок двинулся было дальше, когда трава раздвинулась и перед ним выросла огромная черная морда.       По запаху она чем-то напоминала родительский и волчий малыш потянулся к нему. Морда ощерилась и рявкнула, щенок осел на задние ноги и испуганно вякнул. Неожиданно откуда-то поверх морды раздался голос, что-то ухватило его за холку и потянуло вверх. Волчонок засучил лапами, пытаясь вырваться, когда перед его носом выросла другая, круглая безволосая морда, открыла пасть, произнося какие-то звуки. Щенок задергал ногами сильнее, от испуга пустив струйку мочи. Морда шире открыла пасть, показывая зубы, звуки изменились, стали громкие, отрывистые, а затем одним движением запихнул куда-то в темноту, похожую на логово. Волчонок немного покрутился, сильнее прижимаясь к теплу, всхлипнул, и заснул…

***

      — Динка! Динка!!! — сквозь убегающий сон все громче доносился голос Человека. Волчица недовольно покрутилась в будке, глубже закапываясь в душистое сено — вылазить на мороз не больно то и хотелось.       — Динка… — до носа донесся запах теплой каши и упоительно вкусного мяса. Поставленная около будки еда пересилила лень и Динка выползла на улицу. Холод тут же чувствительно щипнул за нос и волчица сунула морду под руку, стараясь попасть носом в теплый, пахнущий Им рукав.       Человек, добродушно ухмыляясь, потоптался, погладил подсунутую под руку светло-серую голову. Черныш крутился рядом, ревниво ворча на волчицу, но та только шутливо оскалила на него зубы, прижав к голове уши. Она не претендовала на его роль в жизни хозяина, более того, была сама по себе. Волчица была безмерно благодарна тому, кто спас ее, крохотного волчонка, от голодной смерти. Она любила эти теплые руки, что мелко резали мясо и ставили перед носом миску с молоком. Что гладили ее ночами, когда не в силах забыть умершую мать, она в голос скулила в тоске по ней.       Постепенно беззащитный щенок вырос в роскошного, сильного зверя, крупнее и сильнее своих сородичей, вынужденных постоянно бороться за жизнь. Несмотря на видимую замкнутость и обособленность: собаки не принимали ее, видя в ней дикого зверя; в волчью стаю она не стремилась сама, не желая сражаться за место в четко устоявшейся иерархии. Для нее существовал только он, Человек. Ее волчья натура, характер, выбирающий себе спутника жизни раз и навсегда, замкнулась на нем. Но при этом гордость требовала сохранить хотя бы видимость независимости — она не стремилась, как Черныш постоянно таскаться за своим Человеком по пятам, не сводя с него глаз, но всегда чувствовала его присутствие и только ради него готова была пожертвовать жизнью.        И всем своим волчьим сердцем чувствовала, что тот искренне любил сурового, по большей части, хмурого зверя, которая крайне редко выражала свои чувства. В основном, легким помахиванием хвоста, легким оскалом, знаменующим собой улыбку; или, как сейчас, высшая степень доверия — подсунутая под ладонь светло-серая голова…       Засунув морду в миску, волчица жадно поглощала еду, но при этом, навострив уши, слушала все, что происходило вокруг — Человек, скрипя валенками по свежевыпавшему снегу прошел в сторону сарая, громыхнул чем-то. Она довольно вильнула хвостом, зная каждое слово, что последует за этими манипуляциями.       — Ну что, Динка, к вечеру на охоту пойдем…       …Снег мягко, почти неслышно, сминался под снегоступами, Динка и Черныш неслышно трусили следом, внимательно внюхиваясь в морозный воздух, в глубокие следы, пытаясь найти в этой путанице нужные и свежие. Неожиданно среди привычных, резко и неприятно резанул по носу запах зверя, который в это время года должен находится глубоко под снегом, спящим в своей берлоге. Волчица закрутилась на месте, пытаясь понять откуда он доносится. Черныш укоризненно покосился на нее, тоже потянул воздух и тихо проскулил, цепляя хозяина за штаны. Тот недоуменно оглянулся, и в этот момент один из сугробов невдалеке зашевелился, снег взлетел в воздух и среди голых деревьев возникла грязно-бурая туша. Это был шатун, медведь по разным причинам не впавший в зимнюю спячку — голодный, исхудавший и потому агрессивный.       Крупными прыжками он бросился им навстречу с оскаленной пастью. Человек сдернул с плеча ружье, короткий сухой щелчок, осечка, а медведь уже близко. Счет шел на секунды, когда на его пути встал извечный конкурент. Сильные ноги оторвались от снега, поджарое тело взлетело, и вцепилось зубами в холку, отвлекая внимание на себя. Медведь неуклюже завертелся на месте, упал на бок, на спину, пытаясь сбить врага. Ему это удалось, один прыжок, тяжелая лапа опустилась, обломанные когти вонзились в тело, раздирая плоть, когда наконец грянул запоздалый выстрел. Хриплое затухающее рычание медведя и предсмертный вой волчицы затерялись среди темнеющих заснеженных деревьев…       …Боль, наконец, ушла. Волчица, в последний раз оглянулась — над ее окровавленным телом, согнувшись, горько рыдал Человек. Ей безумно хотелось вернуться, хотя бы на мгновение: поднять голову с измятого, покрытого бурыми пятнами снега и лизнуть его лицо, сказав последнее «прощай», но увы… Вся ее земная жизнь осталась там, позади. Впереди расстилался радужный мост. Она осторожно тронула его лапой и, не оглядываясь, двинулась по нему, вверх. Навстречу вечности, где ее ждут мать и отец, и где, возможно когда-нибудь, она вновь встретит своего Человека…       Разноцветная дорога мягко пружинила под лапами, поднимаясь все выше. Последние остатки поверхности заслонила мягкая вата облаков и волчице казалось, что они сотканы из легчайшего тополиного пуха, в котором она так любила кататься будучи несмышленым щенком. На всякий случай она сунула в ближайшее облако мокрый нос, пытаясь понять их запах, но, к ее разочарованию, оно не пахло ничем, только слегка, очень слегка напоминал воздух после грозы, а еще — сок, который она любила слизывать с плачущих весенними слезами берез. Этот запах защекотал в носу и волчица оглушительно чихнула.       — Будь здорова! — где-то совсем рядом раздался незнакомый голос. Инстинктивно, она отпрыгнула в сторону, одновременно крутя головой и скалясь. Но не учла размер дороги и оказалась по самые уши погруженной в облако. Волчица, уже испуганно, засучила лапами пытаясь вырваться из этой невесомой каши и перескочить обратно на мост, но безуспешно — ноги проваливались, но на удивление, она никуда не падала. Какая-то сила бережно подняла ее за холку и поставила обратно на мост. Осторожность, с которой это сделали, немного успокоила и она буквально вцепилась когтями в уже знакомую твердь. Закрутилась на месте в поисках хозяина голоса.       — Не дергайся, а то опять провалишься… — ворчливо отозвался голос.       «Кто ты?» — рыкнула волчица, усаживаясь на хвост.       — Называй меня своим охранником, потому что ангел-хранитель для тебя звучит слишком непонятно.       «Охранять? От чего? Здесь опасно?» — ощерилась она, слегка сгорбилась, готовясь к прыжку.       В ответ послышался смех и волчица насторожилась, пытаясь разобрать его интонацию. Но нет, в нем не было ничего, чтобы внушало недоверие — так иногда смеялся ее Человек. Добродушно, наблюдая как она неумело пытается поймать свою первую добычу — прыгающую лягушку, или шустрого кузнечика.       — Я проведу тебя по Радуге, в мир, где нет ни боли, ни страданий, где ты всегда будешь молодой, бегать и играть сколько захочешь, валяться на зеленой траве, есть и пить досыта и где тебя уже ждут твои родители. Иди же…       Волчица радостно ощерилась, намереваясь двигаться дальше, но тут же уперлась лапами в неустойчивую твердь, пытаясь смотреть сквозь пушистую массу облаков туда, вниз, где остался ее Человек.       «А Его? Его я там увижу?»       — Нет, в тот мир хода людям нет.       «Тогда я хочу туда, обратно…» — из глотки вырвался тоскливый вой. Ее уже не прельщала будущая счастливая вечно-беззаботная жизнь, тоска скрутила ее с такой силой, что она просто упала на Радужный мост, не в силах двинуться с места.       — Я не могу, это не в моих силах… — голос источал грусть и сопереживание, — …твое время там истекло.       «Тогда я никуда не пойду. Я не хочу… Я не могу без него…»       На какое-то время голос замолчал, словно пребывая в задумчивости, но затем продолжил.       — Но я могу помочь вам обоим встретиться, в другом обличье, в другое время. Если, конечно, ты сможешь его узнать.       Волчица тут же радостно подскочила на месте и замерла в ожидании, вытянувшись струной и нетерпеливо перебирая лапами на месте. Ее волчья натура сделала свой выбор — она не сомневалась, она узнает его, чтобы это ей не стоило       — Будет тяжело… — предупредил голос, — …быть человеком очень тяжело. Но труднее всего всегда оставаться им, не предавая свою собственную суть, и не отступая. Я не буду распространяться о духовных и моральных принципах, ты это сейчас не поймешь. Главное — не упусти единственный шанс…       «Я согласна!» — все слова, кроме одного — обещания встречи, пролетели мимо ее настороженных ушей, отложившись только где-то далеко на подкорке мозга, и она возбужденно закрутилась на месте.       Голос вздохнул, словно сомневаясь в собственном решении.       — Закрой глаза и замри…       Волчица повиновалась, по всему телу прокатился неимоверный трепет ожидания, когда невидимые руки заключили ее в осторожные объятия, отрывая от Радуги. Ее сердце безумно заколотилось, словно намереваясь выскочить из грудной клетки, но легкое покачивание рук успокоило его. Пожалуй так легко и покойно было только в давно позабытом младенчестве, когда теплые лапы матери прижимали ее к себе. Волчица вздохнула, медленно улетая в сон.       Она, молодая, сильная, красивая важно вышагивает средь высоких трав, среди сплошной белизны стволов, инстинктивно внимая всему, что происходит вокруг. Но сейчас ее не интересуют ни звуки, ни запахи — она останавливается, когда две широкие заскорузлые ладони, сложенные ковшичком протягивают ей глоток прозрачной влаги. Она улыбается, смешно вздернув губы, показывая сахарно-белые клыки и нарочито вальяжно, не торопясь, лакает березовый сок из рук своего Человека. И нет ничего слаще…