Сборник Такемичи/Все

Изана давно не курил в чьём-то присутствии. Даже не потому что не хотел — просто рядом не было никого, кто был бы жив, чтобы чувствовать запах табака или осуждать его за него. Он сидел на холодной бетонной крыше, спина к небу, взгляд — в пустоту. Город под ним гудел, как старый телевизор без сигнала. Серый, мёртвый, чужой. Рубашка распахнута, на шее цепочка с погнутым крестиком — напоминание, что когда-то он верил в хоть что-то. — …Ты ведь знал, что я тебя найду. Изана не вздрогнул. Только затушил сигарету о край парапета и не обернулся. Такемичи стоял в проходе на крышу, как будто боялся сделать шаг ближе. Промокший — то ли от пота, то ли от дождя. Дыхание сбитое. Глаза, как всегда, полные какого-то нелепого света. — Не думал, что ты ещё куришь. — Курю, — хрипло отозвался Изана. — Просто не уверен, что стоит. Пауза. Такемичи всё-таки подходит. Садится рядом, оставляя между ними несколько сантиметров. Тишина давит, но тишина — лучше лжи. — Все думают, что ты умер, — сказал Такемичи. — Это удобно. — Но не для меня. Изана закрывает глаза. Он хотел, чтобы всё так и осталось. Забвение, одиночество, сигареты, дешёвое саке на ночь и крики во снах. Хотел, но… — Зачем ты пришёл? — Потому что мне тоже больше некуда. — Живой легенде Токийской банды – некуда? Такемичи не смеётся. И не улыбается. Просто тянет руку — пальцы дрожат — и касается ладони Изаны. — Просто… можно я побуду рядом? Сейчас. Без слов. Без условий. Изана не отвечает. Он просто поворачивает руку ладонью вверх и позволяет ему держаться. Долго. Молча. И тогда Такемичи вдруг опускается ближе, прижимаясь лбом к его плечу. Его дыхание горячее, как пламя, которое Изана так долго в себе тушил. — Мне жаль, что тебя не было рядом. Тогда. Всегда. — А мне… — Изана сглатывает. — А мне жаль, что я не мог. Он поворачивается. Их лица почти соприкасаются. И в этом почти — тысяча несказанных слов. Поцелуй — не страсть, не агрессия, не искра. Это — тишина после грома. Пепел на губах. Мягкий, тёплый, ломкий. Тот, после которого трудно дышать, но не потому что больно — а потому что впервые не больно. Изана первый отстраняется. — Не думай, что я хорош для тебя. — Я просто думаю, что мы оба — слишком сломаны, чтобы терять хоть кого-то ещё. Они остаются сидеть рядом. Изана закуривает снова, но теперь — даёт Такемичи первую затяжку. И тот принимает. Комната, в которой остановился Изана, пахла тишиной и табаком. Узкая, с потрескавшимися стенами, без излишеств — кровать, стол, лампа, окно с грязными шторами. В ней не было ничего личного. Будто сам Изана был здесь ненадолго. Такемичи сидел на краю кровати, глядя, как тот снимает рубашку. Медленно, устало. Под кожей — шрамы, старые и новые, как карта боли, которую он никогда никому не показывал. — Ты дрожишь, — сказал Изана. Такемичи не знал, от чего. От холода. От близости. От страха разрушить то, что только-только начало складываться. — Не знаю, как это делать правильно, — честно выдохнул он. — Я тоже. Молчание между ними не тянулось — оно согревало. Изана опустился на колени перед ним. Руки осторожно легли на его бёдра, не как требование — как вопрос. — Хочешь, чтобы я остановился? — Нет, — шепчет Такемичи. — Только… не спеши. Касание губ было таким лёгким, будто Изана боялся разбить его. Они целуются неуверенно, будто учатся этому заново, будто выживают в каждом движении. Такемичи отвечает неровно, но честно — всей кожей, всеми пальцами, сжав рубашку Изаны, будто боится, что тот исчезнет. Когда рубашка упала на пол, когда руки прошлись по телу — не было дикости. Только тепло. Нежность. Сдержанная, почти болезненная. Изана медленно уложил его на кровать. Сквозь окно лился тусклый свет фонаря, и в нём Такемичи казался почти прозрачным — уязвимым, настоящим. Он не говорил «я хочу тебя». Он говорил телом: «останься». И Изана остался. Каждое движение — как шаг через грань. Не насилие, не вожделение — жажда быть принятым. Он касался его, будто впервые прикасался к человеку. Пальцы Изаны двигались по обнажённой коже Такемичи медленно, с непозволительной осторожностью — как по старой бумаге, на которой каждая царапина значит что-то важное. Он задерживался на ключице, шее, рёбрах. Проводил языком вдоль груди, вдыхая каждый вздох, словно проверяя: живой? Такемичи лежал, затаив дыхание. Он не стеснялся. Он не смущался. Он просто не знал, можно ли верить, когда тебя впервые не используют, не ломают, не унижают, а… почитают. — Скажи, если будет невыносимо, — хрипло прошептал Изана, целуя его под челюстью. — Уже… невыносимо. Только не останавливайся. Изана мягко надавил, прижимая его к матрасу. Их бёдра встретились, и в этом касании была чистая потребность, животная, но не грубая. Он провёл рукой по пояснице Такемичи, притягивая ближе, чтобы почувствовать весь вес его тела. Не дать исчезнуть. Губы скользили вниз: по шее, по груди, останавливаясь на чувствительных сосках. Каждый поцелуй вызывал дрожь. Он ловил кончиком языка изгибы, щедро покрывая их теплом и влажностью. Такемичи тихо стонал, закрыв глаза, запрокинув голову. Он подался навстречу, когда Изана начал спускаться ниже, оглаживая его живот, бедра, внутреннюю сторону ног. Пальцы были тёплые, но твёрдые, с опытом, которого не учат — его выживают на улицах. — Тебя кто-нибудь касался… вот так? — прошептал он, задержавшись между ног. Такемичи замер, глядя прямо в его глаза. — Нет… Никогда так. Никогда с добром. Изана понял. Ни слова больше не было нужно. Он обхватил его член ладонью — не спеша, нежно. Поглаживал, наблюдая, как Такемичи выгибается, как его губы приоткрываются, как сбивается дыхание. Это было красиво. Он склонился и провёл языком по головке, чувствуя, как дрожит парень под ним, как пальцы цепляются за простыню, как в груди что-то ломается — от желания и страха. Изана не торопился. Он ласкал его ртом, меняя ритм, втягивая, дразня. Такемичи вскрикивал тихо, едва слышно, будто ему было стыдно быть услышанным. Но в этих звуках было живое, обнажённое доверие. — Изана… — сипло. — Я… если ты продолжишь, я… — Позволь себе это, — прошептал тот, не отрываясь от дела. И когда Такемичи сдался, дернулся всем телом, задохнулся в стоне, Изана не отстранился. Принял его до конца, ласково. Остался рядом, пока парень приходил в себя — уставший, обессиленный, с румянцем на щеках. Он поднялся, и их губы встретились снова — с привкусом соли, страсти, ночи. — Я хочу быть с тобой. Без спешки. Но до конца, — сказал Изана. — Тогда останься, — выдохнул Такемичи. — Останься хоть раз. По-настоящему. Касания дрожали. Дыхание срывалось. Их ритмы не совпадали, но и не мешали друг другу. Слов почти не было. Только стоны, едва слышные всхлипы и поцелуи, такие, что оставляли следы. — Я здесь, — прошептал Изана у шеи Такемичи. — Я с тобой. — Не уходи утром… пожалуйста… Ответом был только новый поцелуй. Глубокий. Горький. Почти навязчивый. Они сгорели в этой ночи — без обещаний, но с доверием. Без остатка.