Он Улыбается

      — Хей, Цукишима-кун!       Они сидят на маленькой скамейке под деревом. Над головами цветёт сакура, её лепестки падают на голову и плечи, а прохладный ветер тут же сдувает маленькие нежно-розовые ленточки, разнося их по школьному двору, мешая между собой, поднимая целые персиковые волны на земле. Солнце уже согревает бледные щёки Кея, заставляет каштановые волосы Тадаши отливать грязно-болотным оттенком, но это выглядит красиво, это выглядит, словно на голове паренька не копна волос, а самый настоящий сосновый лес, мрачный и тёмный, скрывающий тайны, манящий ими. И блондин невольно замечает, что на бледных щеках начинают появляться первые веснушки, одна за другой, они приходят, как птицы прилетают после долгой зимы; вьют гнёзда на мальчишечьем лице, по-новому обретая дома, свободу, пристанище.       Кей поворачивается к собеседнику слегка испуганно – ещё не привык, что теперь рядом кто-то всегда находится, что теперь есть кто-то, кому он интересен, кому не всё равно, кому есть до него дело. Раньше рядом были только брат и мать, но от них интерес не был удивительным или волнующим, он был привычным, будто бы это нормально, будто бы это их обязанность, с которой они, в общем-то, справлялись всё равно местами плохо. Интерес от кого-то, кого Цукишима ещё неуверенно называл другом, был другим. Ямагучи не должен был это делать, и всё же делал, будто бы для него это не в тягость, будто бы сам того хотел. И даже не было ощущения, что почти что конопатый мальчишка в этом нуждается. У него был выбор, и он всё ещё иногда забывал про своего, похоже, тоже друга, но, когда он всё же выбирал Кея, того чуть-чуть потрясывало.       Щёки краснели, руки немели, в груди образовывался то ли приятный, то ли совсем уж нежеланный ком. И тут же хотелось уйти, хотелось скрыться от этого чувства, от этих мыслей, от этой улыбки. Но в голове тут же невольно, как-то даже самобытно возникал страх, что Ямагучи его найдёт, что не успокоится, пока не найдёт тот укромный уголок или скорее даже пещеру, где Кей нашёл себе пристанище. Опять усядется рядом, на самом краю пропасти, куда Цукишима не решался прыгнуть, будет размахивать ногами и молчать. Молчать, давая блондину время свыкнуться, смириться с неизбежным. Будет молчать, пока тот не усядется рядом, не свесит ноги также беззаботно, пусть и с некой опаской косясь на бесконечную пропасть, у которой ни дна не было видно, ни краёв, ни даже мелких веточек, чтобы зацепиться при падении, а стены были такими гладкими, что, даже если каким-то удивительным образом после падения и выживешь, то забраться обратно, наверх – не сможешь, останешься там навсегда, ища новый смысл и цель в этой новой жизни на дне пропасти. А Тадаши будет улыбаться, легко и весело, подставлять румяные щёки солнцу и смотреть вверх, в бескрайнее небо, отчаянно и так по-детски веря, что шанс упасть в пропасть не сравнится с возможностью полететь. Будто бы уже сотни раз до этого прыгал, будто бы каждый раз неизменно взлетал и ни разу так и не встретился с болью от поломанных костей и порванной кожи.       И от одной только этой мысли Цукишима улыбается, не убегал, каждый раз оставался. Не потому, что Ямагучи вселял надежду, а потому что знал, если он когда-нибудь не придёт на эту скамейку, не станет обедать с новым другом, тот не сдастся, тот найдёт его, тот сядет рядом, позволяя успокоиться, не настойчиво ставя перед фактом, что он теперь его друг, хочет тот того или нет.       Кей вопросительно приподнимает бровь, когда Тадаши, вытянув руки, склонив к ним голову, упорно пряча глаза, протягивает полупустое бенто с чем-то квадратным, зеленоватым и еле-еле отдающим зелёным чаем. Йокан, его Цукишима узнает сразу. Его брат очень любит эту сладость, а сам очкарик… ну, он её не ненавидит.       Он вообще так почти ко всему относится. Мало, что ему прям так уж нравится, список можно свести к двум вещам – динозавры и волейбол. Недавно сюда добавилось ещё кое-что, точнее будет сказать, кое-кто, но и это Кей ещё не готов произнести вслух. В конце концов, они знакомы не больше недели, и пусть блондин так и продолжает исправно каждый день приходить на эту самую скамейку, чтобы отобедать вместе с этим слегка назойливым мальчишкой, это ничего не значит.       Кей приходит не просто каждый день, а даже спешит, возможно, бежит, чтобы успеть, чтобы оказаться там раньше, чтобы вальяжно развалиться на спинке, устремив взгляд на теплицу напротив, где возится садовник, будто бы это его место, будто бы он всегда здесь прежде обедал, будто бы вечно сидит на этой скамейке, а надоедливый Тадаши просто нарушает его ежедневное уединение. И совсем уж неважно, что вообще-то раньше Кей никогда не ел на улице, что улицу он вообще не любит из-за шумных детей (точно таких же, как они сами), летающих насекомых и приставучих птиц. Совсем уж неважно, что на улице ему жарко, что запах сакуры он не любит, что пыль от дорожки летит во все стороны, а скамейка – совсем неудобная для проведения трапезы.       Тадаши этого знать совершенно не нужно, пусть верит, что Цукишима просто позволяет ему сидеть рядом, есть рядом, задавать вопросы и заводить с ним разговор. Пусть думает, что Кей в любой момент может уйти, бросить его, когда захочет, когда ему надоест, когда станет скучно, а мальчишка перейдёт своей надоедливостью и напористостью какую-то незнакомую, невидимую (возможно, несуществующую) черту. Ему ведь необязательно знать всё, в том числе и то, что это вряд ли когда-нибудь произойдёт.       Создавать иллюзии (непонятно зачем, надо спросить) Цукишима умел и любил.       Не то чтобы Ямагучи и впрямь был таким уж надоедливым, но Цукишима должен был найти в нём хоть какой-то изъян, иначе весь его мир рухнет от одного только факта, что утверждение «в мире нет идеальных людей», которое ему внушила мать, оказалось ложью. Она врала. Один идеальный мальчишка всё же нашёлся, и, кто знает, может, по миру ещё множество таких бродит. Кей так и не смог смириться с этой мыслью, не смог смириться с фактом, что так быстро кто-то стал кем-то важным, а потому, когда так и не смог найти ни одного, даже маленького изъяньчика, пришлось найти совсем уж не страшную мелочь (возможно, даже полезную, если учитывать, что сам Кей был до одури пассивным) и возвести её до глобальных размеров. Теперь Ямагучи был надоедливым, назойливым, упорным, невидящим границы и переходящим их легко, играючи, почти по-детски весело и беззаботно.       Раздражало.       Раздражало, что ему это давалось так просто, что ему это так нравилось, что в сердце его ничего не ёкало, в голове не роилась куча предостерегающих мыслей, что никто на задворках памяти не шептал ему, как плачевно это может кончиться. Будто бы действия эти совсем уж ничего не значили, что Цукишима и обед с ним совсем уж ничего не значили для этого мальчика. А для него самого, для Кея, – значили очень много, и признаваться себе в этом было не так больно, как в том, что он никак уж и не может показать этому мальчику, что ему не всё равно, что место на этой скамейке предназначено только для него, его бенто и глупых рассказов о том, что урок английского сегодня не задался, что домашка слишком сложная, что приём никак не получается.       Слишком уж многое Кей запомнил из его уст, слишком уж много значения этому всему придавал. Подумаешь, первый друг, ну и что с того? Он этих друзей ещё кучу в жизни поменяет, почему же сейчас ему это так важно? Он мал, впереди ещё много всего, много людей и эмоций, почему он так зацикливается именно на этих?       Кей мотает головой, отгоняет непонятные мысли и недовольно морщится. Не на сладость в коробочке друга, не на её терпкий запах и даже не на действия Тадаши, испуганного и немного нервного, а на самого себя, мысли свои и полное отсутствие соответствующих действий. Морщится и бесстрастно хмыкает:       — М? — Глаз за очками почти невидно, как и глаз, спрятанных за чёлкой. Они оба не видят друг друга, эмоций понять не могут, и ведь им всего ничего. Цукишима думает, что, наверное, у Тадаши тоже не много друзей, раз он так волнуется, раз находит время пообедать с ним вот уже неделю, но тут же отметает подобные предположения. Глупо ведь. Никто не поверит, что у этого солнечного мальчишки нет друзей. Все бы должны к нему тянуться. Да, они встретились, когда над Ямагучи издевались, но Кей не мог поверить, что таких много. Не может же мир состоять из глупцов, не замечающих всей прелести этого существа.       — Хочешь попробовать йокан? — Тадаши не поднимает головы, только ещё ближе протягивает коробочку, пихая её прямо в плечо блондина, но тут же в панике отдёргивает, а Кей улыбается на эту картину. Улыбается, пока может, пока Ямагучи его не видит. — Я сам его приготовил.       И Цукишима кивает, берёт маленький кубик и кладёт себе в рот.       Не потому, что любит сладость, и не потому, что всё ещё голоден – он наелся собственным обедом. А потому, что Ямагучи радостно улыбается, когда тот суёт мармелад себе в рот. Потому что, когда он берёт ещё один приторно-сладкий кусочек, Тадаши расплывается в ещё более широкой и счастливой улыбке, хихикая, словно дитя малое; а когда Кей кивает и одобрительно улыбается, без слов сообщая, что десерт у мальчика получился хороший, он смеётся уже громко, прикрывая рот ладошкой, и радостно начинает рассказывать, как сложно было его приготовить, как он просыпал соль, как пролил воду, как слишком часто лез в кастрюлю, проверяя, не кипит ли жидкость.       И Цукишима тоже улыбается, совсем не зная, почему. Просто так.