Он Улыбается

      — О, Цукишима, вот ты где!       Тадаши появляется в буквальном смысле из ниоткуда. Выглядывает из-за угла чуть-чуть обеспокоенно, нервно; подходит медленно и неуверенно, шаркая ногами, засунув обе руки в большой карман толстовки. А потом садится на край скамейки и молчит. Его волнение можно ощутить физически, даже не смотря на сгорбившеюся фигурку, пинающую камешки на дороге. Это не составит труда, не заставит приложить лишних усилий, даже стараться не нужно, будто бы мальчик обвит волнением со всех сторон, как старым покрывалом, будто бы полыхает, горит, воняет беспокойством и страхом.       Глупый Ямагучи.       Зачем он вообще сказал их однокласснику, кем играет Акитеру?! Кто тянул его за язык?! Глупец, наглый и надоедливый! Сидит сейчас, смотрит на него с жалостью, а Цукишима ненавидел жалость, ненавидел эти услужливые взгляды, эти неловкие разговоры, заезженные до дыр «он не хотел тебя расстраивать», «ему просто было стыдно», «ты должен его понять» и, конечно же, вершина банальности, король бессмысленной поддержки − «он тебя любит».       А Кею плевать!       По-настоящему плевать. Не наиграно, не по-детски, не капризно или эгоистично. Не потому, что он хочет обратить на себя внимание, и не потому, что скрыть боль пытается. Ему просто правда плевать. Ну соврал Акитеру, и что с того? Пошёл в задницу этот Акитеру, раз такой дурак. В братья он не годится, конечно, ну и что с того? Что с того, что Цукишима ему доверял, пример брал, на вершину ставил, верил, как другие верят в Бога. Прислушивался только к нему, за советом тоже всегда приходил только к брату, с ним играл, с ним тренировался, с ним всё своё время проводил, пока рядом не появился этот конопатый, надоедливый Ямагучи.       Цукишиме не больно и не обидно, потому что на такое обижаются только дети, а он уже давно не дитя. Он в волейбол играет, он лучшие оценки в классе получает, он сам в школу ходит, сам на это чёртово соревнование приехал. Он даже друга завёл. Одного правда, только, но и того с головой хватает. Кей еле-еле выносит один жалостливый взгляд на себе, куда ещё несколько прибавлять?! Ему помощь не нужна, а жалость к себе он ненавидит даже больше того факта, что Тадаши его зачем-то по спине гладит. А он плечами не дёргает, не отстраняется и даже грубости в ответ не кидает, молчит только и в землю смотрит, ожидая, когда же Ямагучи уйдёт.       Почему бы сейчас просто не оставить Кея в покое?! Почему бы не бросить одного?! Почему бы не уйти, как всем остальным?!       Тадаши ведь хотел этого, очевидно! Кто захочет общаться с глупцом? С доверчивым, наивным мальчишкой, который так одержим своим старшим братом, что даже проверять ничего не стал. Кто будет заинтересован в общении с кем-то громким, гордым, отчаянно и бесконечно не правым? Кто захочет общаться с вруном?       Цукишима теперь посмешище, а кто захочет общаться с посмешищем? Правильно, никто и никогда не захочет общаться с кем-то подобным.       Ну и правильно, так ему и надо. Был бы чуточку умнее, сдержаннее и тише, может, и не сложилось бы всё так глупо. А теперь вот разом и брата потерял, и единственного друга. И в груди что-то такое неправильное происходит, что и словами-то не описать. Нет, ему не больно, как раз наоборот. Внутри будто бы пусто, будто бы всё забросили, будто бы домик, полный радостей и любви, разной витой мебели, ароматных свечей и подушек, пахнущий карри и какой-то свежестью, влетавшей внутрь через приоткрытое окно; домик, всегда открытый для любого гостя или члена семьи – опустел. Будто бы то небольшое количество жильцов, дружная семья, что раньше его заселяла – съехала и с собой забрала всё подчистую. Забрала большую кровать, старый свистящий чайник, потрескавшиеся кружки, пушистые полотенца, блюдечко для ключей, цветные занавески и глиняные горшки с цветами. Забрала большой ковёр, набор вин, коллекцию специй, набор дисков и старый проигрыватель для пластинок, небольшую копилку-свинку, семейные фотографии, постеры с динозаврами и волейбольную форму. Всё с собой забрала, даже пару монеток, валявшихся под диваном, и те забрала. Даже пыль всю вытерла напоследок, полы помыла и окна. Ни одного воспоминания не оставила.       Теперь о них напоминали почти незаметные мелочи, которые со временем сотрутся, затеряются, потеряют всякий смысл и ценность. Остались выцветшие обои, которые семейство купило в самый первый день их дома и которые они, позвав всех своих друзей, вместе клеили, попивая горчащее сливовое вино и яблочный сок, слушая устаревшие пластинки на тихом магнитофоне. Остались царапины на паркете, от третьего дня рождения младшего брата, когда они двигали всю мебель, чтобы расчистить пространство, чтобы построить форд из подушек, чтобы увесить всё шариками, чтобы есть прямо на полу и танцевать посреди комнаты до ночи. Остались черноватые следы на плитке на кухне – последствия пожара, когда два брата решили самостоятельно приготовить матери завтрак на день рождения, и закончилось всё, конечно же, плачевно; женщина ещё долго ворчала на сыновей, годами пыталась оттереть грязь всеми известными чистящими средствами, а всё тщетно. Остался запах сливового вина на полу, в комнате старшего сына, когда он впервые решился пригласить домой девушку и рассчитывал удивить ту взрослым напитком. Остались рисунки динозавров на обоях в комнате мальчика в очках. Остались шатающиеся перила от того, что всё семейство любило по ним съезжать. Остались трещины на потолке от неудачных игр в волейбол дома.       Если подумать, осталось много всего, только вот радости все эти мелочи не приносили. Наоборот, они отчаянно делали больно.       И Цукишима делает то, к чему уже давненько привык. Он уходит головой в ту самую пещеру, к тому самому обрыву, куда так боялся упасть. Он садится в самом тёмном углу, у самой дальней стенки, сжимается, обхватывает тело руками и молчит. Нет, он не плачет, потому что плачут – дети. А он уже слишком взрослый для такого. Он просто молчит, чувствует, как внутри всё и холодеет, и пустеет, и темнеет одновременно, будто бы солнце кто-то выключил, будто бы то небо, что ещё недавно горело голубизной, словно бы вода была и сверху, и снизу, теперь было застлано облаками. И не простыми, дождевыми, а самыми настоящими грозовыми тучами, предвещавшими шторм.       Шторма Цукишима не любил. Всегда дома залезал под одеяло, накрывался им с головой и включал фонарик. Он открывал книгу и пытался не слушать раскаты грома, пытался не замечать резкие вспышки, пытался не содрогаться от страха, потому что мальчики не плачут, не боятся и всегда делают первый шаг. А он не может. Кей не может не трястись, не жмуриться, не закрывать уши руками, и текущие по щекам слёзы он тоже не может остановить.       В такие моменты обычно появлялся Акитеру. Он каким-то волшебным образом выманивал брата из-под одеяла – иногда с помощью конфетки, чаще с помощью глупых шуток и историй про волейбол – усаживал к себе на колени, обвивал всеми руками и ногами, гладил по голове, шепча что-то ободряющее на ухо. Если на улице был день, он вёл Кея в гостиную, где проходимость звука – хуже (это блондин узнал уже когда стал старше), и включал какой-нибудь мультик. Он притаскивал кучу сладостей, попкорн и колу, они сидели под тёплым пледом или под большим одеялом, смеялись и часто всё заканчивалось дракой подушками. В такие моменты Цукишима просто забывал про страх, неприятное чувство сменялось азартом, весельем, радостью, и раскаты грома заглушали смех и разговоры.       Если же была уже поздняя ночь, Акитеру всегда брал маленького брата на руки и нёс в комнату к матери. Вдвоём они подстраивались под бок худой, сонной женщины. Она нежно обнимала сыновей, обхватывала руками так, будто бы у неё их было не две, а четыре, и, смотря в потолок, как резкие вспышки освещают маленькую комнату, начинала рассказывать множество разных историй. Под тихий голос матери, в её безопасных объятиях, Цукишима засыпал быстро, проваливался в сон, как мог бы уже давно провалиться в эту странную пропасть. Гром не казался больше страшным, а литры воды, ударявшиеся о стёкла, не были жуткими, потому что, лежа между Акитеру и мамой, Кей не чувствовал никакой опасности.       Только вот сейчас нет никакого Акитеру, чтобы прийти и утешить мальчика, чтобы усмирить бурю в душе, отвлечь от напасти, от суровой, истинной натуры природы. Нет никого, кроме этого глупого Ямагучи. А он сидит, всё также свесив ноги с обрыва, беззаботно подставив лицо к небу, словно целую вечность ждал дождя, словно холодные капли никогда не резали ему кожу, а такая пугающая гроза просто не может ударить в него, будто бы обойдёт его стороной специально. И он улыбается, он жаждет этого зрелища, гнева природы, её ужасной натуры, той её стороны характера, когда она сносит всё на своём пути, ломает, уродует, уничтожает, придаёт забвению. Когда грубит, когда молчит, когда делает больно, как и сам Цукишима…       А Тадаши не убегает, упорно сидит на месте, будто бы лучшего места в мире не найти, будто бы тот ад, через который природа (а, может, всё-таки Кей) заставит его пройти, совсем уж его не волнует. Будто бы даже в этом Ямагучи удается увидеть что-то прекрасное, что-то особенное, что-то бесконечно красивое. В том, как хмурится небо, как из нежно-голубого цвета васильков оно превращается в грязный серый, как пыль, как зола, как пепел. Видит прекрасное и в том, как молния ударяет в дерево, поджигает его, поднимает клубы дыма в небо, уродуя прекрасную цветущую корягу, убивая всё то живое, что в ней было. Видит прекрасное в вышедших из берегов реках, в затопленных долинах, в падающих с неба каплях, в мокрой траве и листве. Будто бы видит что-то прекрасное даже в убитом, расстроенном, хмуром Цукишиме.       Поэтому, наверное, и достаёт из большого кармана маленькую красную баночку, пододвигает её к блондину и ставит прямо рядом с рукой.       — Я купил тебе газировку.       — Не хочу.       Кей почти выплёвывает эти слова. С презрением, с отвращением, с ненавистью. А Тадаши улыбается, задирает голову кверху, подставляет к хмурому небу, к начинающим робко накрапывать каплям. Словно только этого ответа от друга и ждал, словно знал, что Цукишима скажет именно это, словно, ответь Кей как-то по-другому, он бы насторожился и, пожалуй, даже испугался. Но блондин сказал именно то, чего Ямагучи ждал, и он не обижается. Засовывает замёрзшие руки обратно в карман, откидывается на деревянную спинку и прикрывает глаза. Ждёт шторма, трепетно и влюблённо, словно живёт от одного момента до другого, от дождя к дождю, от одного грубого слова до другого.       А Цукишима хмурится, потому что не понимает. Потому что человек, который должен бы его оставить, сдаться, разочароваться, остаётся. Человек, которому должно бы быть противно, продолжает сидеть рядом, и Кей вспоминает, как Тадаши раскричался тогда в зале, как разозлился и вышел из себя, как отчитал того пацана. Защищал Цукишиму, отчаянно, зло, словно не воронёнок, а маленький львёнок, который набросится на добычу в тот же момент, как она сделает один неосторожный шаг в сторону Кея.       И блондин этого не понимает. Он ведь не прав. Как можно защищать кого-то, когда он не прав? Как можно заступиться за слабого, глупого и наивного. Зачем так делать?       Он не знает. Решает, что Ямагучи просто добрый, сентиментальный и сердобольный, но, если тот захочет уйти, держать его Кей, конечно же, не станет. Даже поможет. Не потому, что хочет, чтобы Тадаши ушёл, а потому, что хочется как раз другого. Чтобы он остался, чтобы не бросил его, был на его стороне всегда-всегда, даже когда он не прав, даже когда говорит глупости, даже когда заходит слишком далеко и разражается громом на всё вокруг, даже на самого Ямагучи.       — Ты можешь уйти, если хочешь, — Цукишима отворачивается от друга, садится к нему спиной, лишь бы тот не увидел отчаянную мольбу остаться в глазах, лишь бы самому не увидеть облегчение в золотых глазах при этих словах.       Тадаши некоторое время медлит с ответом, разглядывает что-то в облаках, а потом легко произносит:       — А ты хочешь, чтобы я ушёл?       Кей тоже медлит. Очень откровенный вопрос. Если честно, хочется съязвить в ответ. Хочется усмехнуться, назвать придурком или идиотом. А ещё отчаянно хочется сказать да, чтобы прыгнуть уже наконец в эту нещадную пропасть и чтобы этот бесконечный страх наконец прекратился, чтобы или охватил полностью, ломая кости, или исчез в осознании неизбежного, в свободе полёта.       Но Цукишима не говорит этого. Только горбится ещё сильнее, пряча глаза, хмуро произносит:       — Нет. Не хочу.       Кей слышит, как Тадаши в ответ усмехается и как-то излишне задорно произносит:       — Это хорошо.       Брови удивлённо летят вверх, и даже плечи подскакивают от недоумения, от шока и толики страха. Цукишима совсем ничего не понимает, но по груди расплывается что-то приятное и тёплое, будто бы мёд разлили, будто бы какао в зимнее морозное утро выпил. Будто бы друга потерял и тут же снова нашёл.       — Почему это «хорошо»? — Голос звучит грубо, но Кей не уверен, что может сейчас его контролировать. В конце концов, паника одолевает его, и лучше уж звучать грубо, чем дрожать от страха услышать ответ. Лучше уж казаться холодным, чем по-настоящему взволнованным происходящим.       — Потому что я не хочу уходить.       Цукишима слышит, как открывается банка газировки, и та шипит, выпускает скопившиеся газы. Ямагучи смеётся, когда капли чаще начинают падать на их лица и щёки, заставляя волосы прилипать к лицу, и Кей тоже улыбается, думая про себя, что шторм не кажется таким уж страшным, когда рядом сидит кто-то и нагло смеётся в лицо устрашающей силы стихии. И Цукишима оборачивается, смотрит на радостного, такого простого, родного и, что гораздо важнее, оставшегося Тадаши, забирает из его рук баночку и делает глоток. И Ямагучи одобрительно кивает ему в ответ, будто бы блондин сейчас сделал какой-то очень правильный выбор. И Цукишима не знает, какой именно, но улыбается, радуется похвале, веря, что и впрямь чуть не потерял сегодня конопатого друга.