Янтарь в углях, огонь в ночи

Огненные пряди Энн привычно, шелковисто скользили меж тонких, гибких пальцев Гилберта, и он чувствовал себя так, словно прикасается к древнему священному пламени. Вот только незримые ожоги были исключительно приятны, сладостны, как поцелуи, которых миссис Блайт отчего-то до сих пор немного стыдилась. (Некстати приходил на память отрывок ее давнего разговора с Дианой, мол, зачем же люди клюют друг друга, словно птицы, ну, право, не противно ли это?..) Однако, следует заметить, противно ей точно не было. Гилберт знал это наверняка. Чувствовал кожей, дыханием. Сердцем. Просто душа ее все еще оставалась белой невестой – чистая, тонкая, сотканная из старых сказок, неискоренимой веры в чудеса и ангельских песен. Да, такой она была, такой и осталась - его принцесса Корделия. Его королева Грез. Его единственная, любимая жена – Энн Блайт. Хрупкая, как зимнее деревце за окном, и теплая, как говор весеннего ручья. Яркая, как летнее солнце в полдень, и терпкая, как рано наступившая в этом году осень. Гилберт все еще не верил себе, не верил, что Ширли-Катберт – не Ширли-Катберт более. Не верил, что в его полном праве – очерчивать сложные знаки на веснушчатой бледно-смугловатой коже. Не верил, что его любили, любили горячо и пылко все это время… Зато один только взгляд Энн обещал безмолвно и крепко: его будут любить до скончания веков, до самого последнего их, самого глубокого и тяжкого вздоха. Разве не так говорится в легендах, и разве могут легенды врать, если их сочинили такие же безумцы, как и они сами – теперь? Ответ очевиден. На кончиках пальцев застывает лава, сверкает смола, крошится янтарь. И, видит Бог, даже слова становятся не так нужны.

***

Кудри Гилберта под руками Энн неизбежно становились как будто послушнее, мягче, словно она непостижимым образом укрощала морские волны, словно гладила пряные травы на авонлейском июньском лугу. Отчего-то эти прикосновения к волосам казались интимнее, чем прежде, когда они наконец-то стали мужем и женой. Казалось бы, есть вещи более понятные, более привычные и простые. И все же именно в этом ритуале – взаимно повторяемом, поочередно проводимом ими в уединении – крылось нечто подлинное нежное и трепетное. Гилберт, помнится, как-то опрометчиво шутил – глупо так, по-детски – над цветом ее волос, а нынче это казалось далеким, приснившимся чем-то. Нелепым, неуместным вздором. Морковка по взмаху волшебной палочки стала живым пламенем, смола и уголь – шоколадно-черничной глубокой ночью. Кто знает, не смеялись бы над их сантиментами те, кто мог бы быть посвящен в эту странную тайну? А впрочем, что ей, что ему, что им – до чужих насмешек? Они друг друга выбрали раз и навсегда. Они превратили свои души в единую историю. И пусть весь мир обрушится в бездну, но разве подобное имеет конец и начало? Ответ очевиден. Пламя и ночь превращаются в вечный танец оживших стихий. И, видит Бог, даже слова становятся не так нужны.