Баллады барда о богах и духах

Палящее солнце припекало, было душно, и от жары кружилась голова. Так всегда было в Армайне, где часто царила засуха, а бесплодные земли не давали никакого урожая. Иси́я, туго сплетя светло-золотые волосы, развешивал влажное белье и часто поглядывал на дом. Домом эту постройку назвать было сложно: кривые балки, протекающая крыша из хвороста и дверной проем без, собственно, двери, который был прикрыт старой просвечивающейся тканью. – Исия, я хочу есть, – приподняв завесу, во двор вышел растрёпанный красноволосый мальчик, щеки, руки и ноги которого были в ссадинах и грязных бинтах. Смуглый белокурый мужчина с сожалением вздохнул, оставил бельё, приседая на корточки перед подошедшим мальчиком, и погладил его по голове, нащупывая уплотнения под волосами. Утром Исия расчёсывал Айхельма и с удивлением заметил, что у того на макушке образовалось две странные выпуклости. Как лекарь, он был поражен, так как никогда не видел ничего подобного, и потому волновался за его здоровье. Существовал, конечно, вариант, что мальчишка – Потусторонний... Но оставить дитя духа среди людей было чересчур жестоко. – Айя, сегодня к нам должны прийти. Они что-нибудь точно принесут. Этого мальчика, сироту, Исия, урождённый Эрмейд, подобрал на улице, грязного, голодного. Стал растить и воспитывать, вот только не учёл того, что ему самому есть было нечего, потому приходилось часто не доедать, чтобы юный Айхельм не оставался голодным. Исия был лекарем, и к нему часто заходили бедные жители трущоб Армайна, иногда принося с собой небогатые гостинцы в виде ломтя хлеба или пары маленьких мандаринов. Но лишь иногда. Так уж повелось в трущобах – убей или будь убитым, потому никто и никому никогда не доверял. Вот и светлый образ Эрмейда не вызывал никакого доверия у жителей. Они были ему благодарны, да, но зачастую оставляли его без благодарности материальной, и, если бы выпал неприятный случай, они бы, не медля и даже не вспоминая о его заслугах перед Армайном, наставили бы на мужчину вилы и факелы. Да и, чего греха таить, и друг на друга тоже – с большой охотой. Когда Исия впервые увидел Айхельма, он был поражен, до какой же степени должен изголодаться ребенок, чтобы быть таким обессиленным, – Айя сразу упал в его руки, теряя сознание. Мужчина принес его домой, умыл, попытался найти чистую одежду, подходящую под его размер; мальчик не просыпался и плакал сквозь сон. Тогда Исия понял, что спасённое дитя заболело, и принялся за его лечение. Спустя какое-то время мальчик открыл глаза. – Как тебя зовут? – осторожно поинтересовался Эрмейд с лёгкой улыбкой и протянул мальчику миску с супом. – Не знаю, – ответил он, одичало глядя то на спасителя, то на угощение. – Сколько... сколько тебе лет? – Не знаю, – мальчик почти плакал. Засим Исия решил, что этот ребёнок точно должен жить у него, дал ему имя Айхельм и сказал, что, как будет теперь считаться, ему одиннадцать лет. Шли годы, и в Армайн закралась чума, от коей умирали сотни человек. Исия работал и работал, часто не получая ни того же ломтя взамен, а Айхельм, уже выросший, вытянувшийся, расправивший плечи, перестал быть на попечении мужчины, пусть и продолжил жить с ним под одной изломанной крышей. Айхельм часто смотрел на него и невольно улыбался, понимая, как счастлив быть здесь и сейчас с ним. Он начал учиться у кузнеца и потихоньку принимался за серьёзную работу, только чтобы облегчить ношу Эрмейда, помочь ему справиться с жизненными тяготами. Айхельм с неподдельным интересом замечал, что Исия с годами только хорошеет, молодеет, – ни одной морщинки за десять лет, ни складки на лице. Он знал, что его опекун о чем-то умалчивает, но не спрашивал об этом и даже не хотел. Исия расскажет сам, если того захочет. Исия хлопотал на кухне: пытался приготовить хоть что-то из того, что у них было. Несмотря на чрезвычайную бедность, он так же, как и Айхельм, кажется, был счастлив и доволен своим положением. Айхельм с тихим смешком поднялся из-за стола и подкрался к Исии, нежно обнимая того со спины. Эрмэйд, не глядя назад, погладил юношу по голове и убедился, что его рога и стали слишком большими. На улице Айхельм прячет их под капюшоном или шляпой, однако это только временная мера. Что делать дальше, Эрмейд не представляет. – Исия, – прошептал Айхельм, крепко целуя мужчину в висок, и Эрмейд несильно оттолкнул его, оборачиваясь с потерянным взглядом. Исии, несомненно, было тепло и уютно в его объятиях, и всё же обстоятельства не позволяли ему расслабиться и допустить появления чувств к юноше. – Что не так? В детстве ты позволял себя обнимать и целовать, – с обманчиво обиженным видом Айхельм сделал шаг вперёд и взял Эрмейда за руку. – Ты теперь не ребенок, Айя, – Исия нахмурился, но долго сохранять серьёзность не смог и неловко улыбнулся юноше. – Ты уже взрослый, и, ты знаешь, скоро придет пора жениться, и только жену можно и нужно обнимать, целовать и любить. Эти слова разбили сердце Айхельма, и он сел обратно на пошатывающийся стул, опуская голову. – Я уже думаю о твоём браке, – признался Исия. – Ты чудесный молодой человек, и, я думаю, Рентая, дочь кузнеца, охотно за тебя пойдёт, да и её родители должны дать добро. Они ведь не понаслышке знают, что ты отличный парень. Я насобирал для твоей свадьбы некоторую сумму, и, если учесть хотя бы небольшое приданное... – Исия, – покачал головой Айхельм и поднял опечаленный взгляд на опекуна. – Исия, я не хочу жениться. Давай лучше продадим дом, возьмём те деньги, что ты насобирал... и уедем на восток, в Липпель. – Айхельм, – вздохнул Эрмейд, – я мог бы уехать раньше, но сейчас здесь господствует чума, и, если не я, то кто поможет нищим Армайна? Ведь богам все равно на бедных, простых крестьян. К тому же, чем плоха женитьба? Ты считаешь, Рентая недостойна тебя? Вместе вы смогли бы наладить быт, переехали бы ближе к центру Армайна, ты открыл бы собственную кузню... – Ты считаешь, это имеет смысл без тебя? – вздохнул Айхельм. – Как же? – растерялся Эрмейд, хлопая ресницами. – Я же буду тут... – Исия, – твердо произнес юноша. – Мне не нужна ни Рентая, ни любая другая девушка. Никто мне не нужен. Кроме тебя, Исия. И ты это знаешь. – Айя, – тяжело вздохнул Исия, оборачиваясь к юноше. – Человеческая жизнь ничтожно коротка. Ты будешь жалеть, что не сделал того, на что тебе могло хватить времени... Брак, дети и прочее – это неотъемлемая часть жизни каждого человека. Да и на это им, порой, не хватает всей жизни... – Никогда я не пожалею о том, что проведу жизнь рядом с тобой вместо того, чтобы жить и растить детей вместе с нелюбимой женщиной. Айхельм был настроен решительно и не сдавался, но Эрмэйд продолжил его убеждать, раздосадованно всплеснув руками: – Айя, Айя! Не зарекайся! Ты о многом не знаешь. И, к тому же, слишком мал, чтобы говорить о таком. Подрастешь немного и поймёшь, какие глупости ты говорил... – А сколько? – Айхельм вскочил со стула и воззрился на Эрмейда. – Сколько лет мне ещё ждать, чтобы знать, кого мне можно любить, а кого нет? Уже совсем скоро мне исполнится двадцать, но разве этого мало? Ты прав, я в том возрасте, в каком юноши уже женятся, но неужели я не в том возрасте, чтобы принимать самостоятельные, осознанные решения? – Дело не в тебе, Айя... – Так в чём же? Эрмейд вздохнул и, потушив огонь, стал напротив юноши, скрещивая на груди руки. Он напрягся, кажется, размышляя, стоит ли раскрывать свою тайну юноше. – Я не смертный, – без лишних вступлений признался мужчина. Айхельм с жадностью внимал каждому его слову, даже не моргая. – Десятки лет назад я отрёкся от титула и сил, но забрать бессмертие отец отказался. И теперь я здесь, в Армайне, делаю то, за чем и пришел в мир смертных. – И твоё происхождение... как-то мешает тебе просто быть рядом со мной? – Айхельм покачал головой и чуть отступил назад. – Айя, я не хочу жить и наблюдать за тем, как близкий мне смертный медленно умирает. Придёт время – я уеду, оставлю тебя в окружении твоей семьи, зная, что ты умрёшь рядом с родными. Я совершил ошибку, когда принял тебя к себе... Ведь это большой риск полюбить. Я ведь не предполагал, что я вообще буду думать о тебе в таком ключе. Мне лучше бы ни с кем из смертных не сближаться. Айхельм долго молчал, нечитаемым взглядом уставившись на Эрмейда. – И ты всю жизнь планируешь сторониться людей? – севшим голосом произнес он, тут же оказываясь возле мужчины, и схватил его за руку. – Всю свою вечную жизнь будешь бояться... смерти? Адамово яблоко Эрмэйда дернулось, он поджал губы и отвернулся. – Айя, вечноживущим опасно любить смертных... Ведь это обречёт их на нескончаемое одиночество. Мы так устроены, Айя, – Исия поднял взгляд золотисто-карих глаз, блещущих печальным пламенем. – Поэтому я боюсь. Боюсь полюбить тебя, а после потерять навсегда. Айхельм долго хранил молчание, и на несколько минут в их доме воцарилась гнетущая тишина. – А я ведь... – Айхельм сжал его пальцы в своих и поднес руки его к своим волосам, через которые проступали заметные рога. – Я ведь не смертный, Исия. Видишь? Я отродье, дитя твари и человека. Только от них такие уроды рождаются... Я не смертный, слышишь, Исия? – Айя, – Эрмэйд с болью во взгляде прижал его к себе. – Айя, что ты такое говоришь... Перестань, зачем же ты так себя называешь? Исия обнимал юношу крепко, нежно, обдавая взволнованным дыханием его шею, и Айхельм прижимался к нему так, словно этот мужчина был единственным спасением единственным светом в непроглядной тьме. Айхельм начал плакать, стискивая мужчину в своих объятиях. – Ты же не хочешь меня бросить? Не хочешь ведь? Если ты не хочешь быть со смертным, я найду способ обрести вечную жизнь... Я буду сидеть на коленях перед богами месяцами, пока не буду услышан, только не оставляй меня, пожалуйста. Я ведь так... так люблю тебя, Исия.