Мое счастливое окно

***

      Ратуша вспыхнула готическими арками, и на фоне темных зарослей парка мне примерещилось кобальтовое пятно. Я подорвался с места, едва не отдавив ноги какому-то старику, и чуть не налетел на обмотанную в платок тучную женщину. Кажется, на меня даже выругались, но мне было все равно. Я скорее спешил к дверям и надавил кнопку открытия так, будто от этого зависела чья-то жизнь. Моя жизнь.       Трамвай выпустил меня на Ринг. Раздражительно прозвенев на прощание, он побежал дальше, а я, едва не угодив в лужу, нетерпеливо огляделся по сторонам.       Ничего.       Никого.       Лишь темный Ратхауспарк и блуждающие по нему люди — не те, кого я искал. Увы, кобальтовое пятно оказалось лишь обманом зрения, и я разочаровано понурил плечи. Ветер наотмашь ударил холодным потоком, задрав воротник пальто. Промозглый март окутал с ног до головы, и я, нахохлившись подобно продрогшему от холода голубю, спрятал руки в глубоких карманах. До попутного трамвая оставалось пара минут, но я решил прогуляться. До оперы, а там — как пойдет.       Пробирающий до костей ветер приглушал отчаянную тоску, снедавшую меня последние месяцы, если не год. Чечетка разбредающихся фиакров отсчитывала время. Шагая едва ли не в такт, я шел не глядя, вдыхая холодный воздух, и думал, думал, думал.       Не было и дня, чтобы я не вспоминал о другом промозглом марте, о Гансе Макарте* и Реквиеме Верди. Ни дня... Как будто все случилось лишь вчера. Я помнил все до мельчайших подробностей, до малейших деталей, разглядывая каждую из них с въедливостью безумного исследователя, и, поддавшись моей одержимости, растревоженный разум утащил меня в омут памяти.       Вкус, зрение, обоняние, осязание и слух вдруг ожили, воскресив милые сердцу образы. Обратившись хороводом античных нимф, все пять чувств закружили в безумном танце. Память оголила самые чувственные воспоминания, пробудив горькую тоску в груди, и я потерялся окончательно, улетев в разверзшуюся черную дыру моих сожалений.

***

      Юриспруденция меня никогда не привлекала. Кто бы знал, каких неимоверных усилий мне стоило отучиться в университете, но студентом я был прилежным, ответственным и трудолюбивым. Со всем свойственным мне усердием я сдал итоговые экзамены и поступил по протекции в дядюшкину контору в Линце, полный решения сделать добрую карьеру адвоката. И это вопреки собственным предубеждениям. Увы, практика убедила меня окончательно в обратном: ремесло правоведа — не мое.       Мне было тесно, неуютно. Тело и рассудок отторгали все, что я делал, все, что я говорил. Каждый день я шел в дядюшкину контору со смирением приговоренного к казни узника и мучил себя различными сожалениями и рассуждениями о несправедливости жизни. С тоской я смотрел на других и тяжело вздыхал: они-то жили, в то время как я существовал. Ради чего? Для чего? Для кого?       Тогда что-то и перевернулось в моем сознании — будто по щелчку выключателя. После тяжелого и нудного (именно что нудного) дня я пришел домой, отужинал, лег спать, а проснулся совершенно другим человеком с совершенно другими представлениями о жизни. К вечеру я объяснился с дядей и, вытерпев гневную тираду от родителей, решился окончательно.       Я перебрался назад в Вену, чтобы начать все с чистого листа. Я воочию видел тернии, через которые мне предстояло пробраться, и не пугался. В те дни я хотел избавиться от былой тяжести и получить свою долю счастья, причитавшегося мне по каким-то неведомым кармическим счетам, и мне было неважно, сколько это будет стоить. Человеку отпущена одна жизнь. Разве не может он провести ее так, как хочет?       Роскошные коридоры любимого Уни** встретили меня с мраморной чопорностью, но я был счастлив, как идиот. Поставив крест на всем, что изучал ранее, я сбросил невидимые оковы ненавистного ремесла и ринулся на поприще истории искусств.       Я решил стать искусствоведом, и решение это не было спонтанным.       Увы, природа не наделила меня каким-либо особым талантом — это я, к своему несчастью, понял еще в детстве. Я не умел рисовать, и жалкие потуги изобразить какую-нибудь фигуру напоминали скорее экспериментальное искусство, и то в самых загадочных его проявлениях. От случая к случаю я поигрывал на стареньком Безендорфере***, доставшемся мне от бабушки, и порой участвовал в любительских хорах — тоже не очень удачно, хотя голосом я обладал приятным и крупным. Однажды я попробовал написать стихи и, прочтя их своей семье, услышал суровый вердикт, который, пожалуй, от своих родителей слышали многие: займись делом.       Вопреки всей своей бесталанности я все же с самого детства тянулся к искусству. Сколько времени я проводил в Бельведере, в Музее истории искусств — любой поход в галерею или музей доставляли мне удовольствие большее, чем подаренный на рождество велосипед или игрушечная машинка. Художники, музыканты, архитекторы были для меня сверхлюдьми — чем-то недосягаемым. Их искусство влекло меня с самого детства и не отпускало даже тогда, когда я зубрил многочисленные труды, касавшиеся адвокатской практики. Пожалуй, лишь отсутствие особого дара и позволило родителям убедить меня в необходимости стать адвокатом. Иначе бы я сразу оказался на нужном факультете. О нет! Я не был наивным простачком, питающим глупые надежды, что в один день проснусь великим артистом. Оценив набор качеств, отпущенных мне природой, я нашел гениальный в своей простоте выход.       Древним богам служили жрецы, рьяно оберегающие тайны своих небожителей. Я покорно готовился принять такой же сан «священнослужителя», оберегающего тайны творцов — сан искусствоведа. А что? Я всегда хотел быть частью искусства, а роль искусствоведа удовлетворяла целиком и полностью мое пылкое желание быть частью недосягаемого, но столь влекущего мира. Я полагал, что врожденная скрупулезность и наблюдательность помогут мне найти свое место. В своей усидчивости и целеустремленности я не сомневался ни на миг. Я был в меру страстен, в меру хладнокровен — идеальный жрец. — Мудрый Шпетер! — так меня прозвали наши профессора в первую неделю учебы, и я был рад прилепившейся кличке.       Едва оказавшись на курсе, я заделался главной всезнайкой. Я мало спал и из кожи вон лез, чтобы показать: я имею право здесь находиться. Я часами пропадал в университетской библиотеке — не читал, а проглатывал уйму книг. Всячески я старался выделиться перед профессорами, и мое рьяное рвение оценили по достоинству.       Я не верил. Мне казалось, что я — из другого мира. Лучшего, светлого, идеального. Я соприкасался с прекрасным, и, каюсь, на многих смотрел свысока, держась от остальных студентов в стороне. В то время, как я думал о высших материях, заключенных в изящных линиях Климта, Шиле, Кокошки, «эти» думали о том, чем лучше перекусить в перерыв.       Я иначе одевался, иначе говорил. В моих жестах появилась присущая искусствоведу манерность, свобода, легкость. Я расправил плечи, сбросив с себя гнетущий вес адвокатской судьбы, и мне казалось, что я не хожу, а парю. Каждую неделю я ходил в оперу, не пропускал ни одной выставки. Книжные полки ломились от дорогущих альбомов, которые я отыскивал в книжных и антикварных лавках со страстью коллекционера. Еду в соседнем гипермаркете я покупал с дотошностью бельведеровского реставратора, даже если это был замороженный ужин. Моей счастливой жизни не хватало лишь личного пространства — тихого уголка, где бы я мог остаться со своими изысканиями один на один, но и здесь судьба не преминула мне улыбнуться широкой диамантовой улыбкой.       От бабушки мне досталась квартира, расположенная по адресу Мурренгассе 32, в которую мне удалось въехать через несколько месяцев моего очередного студенчества.       Конечно, десятый район не вписывался в антураж великого искусствоведа. Венцев, да хотя бы австрийцев здесь было по пальцам пересчитать. Новодел практически спального района едва ли не вопил о китче, нарушавшего элегантность городского облика. Безвкусные вывески, забавного вида люди и хор самых различных наречий, собранных со всех уголков мира... Я не отчаивался. Я считал, что сомнительное соседство — та самая ложка дегтя, не способная помешать моему искусствоведческому медовому счастью, а потому старался не обращать внимания на огромное количество ларьков с донерами и кебабами, рассеянных на фоне помпезной лепнины.       Новая жизнь требовала обновлений.       Задравший цену втридорога какой-то поляк выбелил мне стены. Я распродал старую бабушкину мебель, оставив лишь самое дорогое, тот же Безендорфер, а еще огромный рабочий стол из массива дуба. По стенам я развесил репродукции любимых картин, преимущественно Климта и Вермеера. Книжные полки приняли груз расставленных по именам томов. На домофоне появилась табличка К. Шпетер, и я перебрался из надоевшего до колик общежития, зажив жизнью, о которой мечтал: свободной, счастливой, любимой.       Свое новоселье, ставшее моим официальным перерождением, я отмечал в одиночестве, наслаждаясь долгожданной тишиной, и помню как сейчас, это было начало марта. Промозглого и кобальтового.       В соседнем Меркуре***** я купил бутылку красного итальянского вина, прошелся по кулинарии, набрал сыров самых различных сортов. В булочной я взял кусок аппетитного Кремшнитте, отрезанного будто по линейке. Оливки, шпек, свежий хлеб, закуски — взял по мелочи.       Я накрыл стол в большой комнате, из которой решил сделать и библиотеку, и кабинет, и столовую. Мейсенский бабушкин фарфор, пузатый бокал, призывно бликовавший на свету, вино — будто густая краска, белоснежная скатерть и зажженные свечи — идеальное начало! На книжную подставку я водрузил альбом с репродукциями Караваджо и открыл его аккурат на странице с Вакхом. Eviva Bacco! — гласил праздник моей новой жизни, и, повторяя эту мантру, я с чувством наивысшего удовлетворения оглядывал свое новое жилище.       Неплохо!       Не хватало лишь музыки. Я жалел, что у бабушки не оказалось патефона. Жалел, что не обзавелся каким-либо проигрывателем. Разум рисовал манящую перспективу приобретения пластинок и дисков самых выдающихся певцов и дирижеров, и, ожидая греющейся лазаньи, я подошел к окну.       Глубокий ветренный вечер угасал индиговым небом перед коварным мраком грядущей ночи. Соседние дома горели прямоугольниками высоких окон, и в каждом таком окне мне виделись счастливые судьбы соседей. Я был за них искренне рад, но еще больше радовался за себя.       Окна моей квартиры выходили преимущественно во внутренний двор, небольшой и тесный, похожий больше на колодец неправильной формы. Раскидистый тополь закрывал добрую его половину. Внизу стояли мусорные баки и многочисленные прилепленные друг к другу велосипеды. За кирпичной оградой, отделявшей соседский двор, я увидел все то же самое: велосипеды и баки. Не самый лучший вид из окна, но другого у меня, к сожалению, не было. Что ж... В любой бочке меда своя ложка дегтя, и она была слишком мала, чтобы мочь испортить мой великий праздник новой жизни.       Прикрыв от наслаждения глаза, я сделал крупный глоток. Вино обожгло горло и прогрело изнутри терпкостью благородного нектара, разбередившего аппетит. Бросив равнодушный взгляд на ничем не примечательный двор, я засобирался вернуться к столу, но мое внимание привлекло окно дома напротив.       До сих пор задаюсь вопросом: почему я не отошел к столу, а остался стоять на месте? Впрочем, небольшая отсрочка вряд ли что-либо изменила.       Сперва вспыхнул прямоугольник дверного проема. Затем загорелась люстра, осветившая небольшую комнату. В прихожей, как я смог догадаться по рогатой вешалке в углу, появилась молодая женщина — девушка в насыщенно-синем пальто. Тяжелые локоны-пружины прикрывали меховой воротник точно такого же, кобальтового цвета. Издалека черты лица незнакомки показались мне на редкость милыми, и я отметил, что ей очень идет синий цвет, оттенявший бледность кожи.       С вальяжной легкостью она отбросила сумку и тяжело вздохнула, прижавшись к входной двери. Незнакомка так и стояла, позволяя изучать отнюдь не хрупкую фигуру, и я обратил внимания, что практически не дышу. Даже не знаю, сколько прошло времени, прежде чем она отмерла, и вместе с ее энергичными движениями я вдруг смутился.       Неприлично было подглядывать за чужой жизнью из своего окна, пускай во всем были виноваты венские дворы-колодцы. Я воспитанно отвернулся, успев заметить элегантно отброшенные в сторону ботильоны, повисшее на вешалке кобальтовое пальто и длинный, воздушный шарф. Наверное, шелковый.       Покачивая округлыми бедрами незнакомка перетекла из прихожей в коридор — там тоже было окно. Она скрылась в глубине комнат, а после появилась вновь. Только...       Без одежды.       Нагая.       ...       На ней было лишь нижнее белье, от которого она избавлялась с бесстыдством заправской развратницы.       Оцепенение сковало меня по рукам и ногам. Я не мог поверить своим глазам. Я не мог отвернуться, как будто невидимая сила удерживала меня у окна. От стыда жгло щеки. Какая-то невидимая сила прошла внутрь и, спустившись вниз живота, всколыхнула дикую, чуждую мне энергию.       Я думал, что брежу и что зрение обманывает меня, рисуя картины, достойные руки Шиле или Дега. Лицо мое исказила гримаса отвращения и презрения. Разум приказывал немедленно отвернуться, но мои глаза упрямо и пытливо смотрели на наготу незнакомки.       Она должна была видеть.       Видеть, что я стою у окна и смотрю прямо на нее — между нашими домами было метров двадцать не больше, — но то ли она меня замечала, то ли окончательно потеряла стыд. А может... Ей это нравилось?       Нагота незнакомки светилась в окне подобно мраморной статуе, и лишь жалкие лоскутки кружева, скрывали от меня самое сокровенное. Бедра обтягивали чулки, которые незнакомка умудрялась снимать на ходу. Она оголила грудь, отбросив бюстгальтер в сторону, и вереницей передо мной пронеслись сотни античных нимф и богинь, заключенных в холодный мрамор и так похожих на нее.       Я взмолился с отчаянием великого грешника, но легким движением с тела слетел последний треугольник кружева.       Откинув волосы за спину, предоставив обозрению плавную линию плеча, родившаяся Венера открыла дверь и скрылась с той же непринужденностью, с которой и появилась. Вослед ей пропел хор купидонов, вызванных моим больным воображением. Сознание плеснуло соленой волной, докатившейся с далекого побережья Кипра, и внизу живота змеей скрутилась похоть, устыдившая меня еще больше. Перед самим собой, но этого было достаточно, чтобы до боли прикусить губы.       Я очнулся от треска свечи, а еще от влаги на носке. Сам того не заметив, я наклонил бокал вина, пролив добрую половину на пол. Бросился за салфетками. Едва не выронил бокал. Выругался на ватность тела, образовавшуюся ниже пояса.       Вдруг зазвонил телефон, и я окончательно смешался. Кровь прилила к щекам, а с кухни донесся запах горелого сыра. Проклиная все и вся, я беспомощно заметался из стороны в сторону, будто стал свидетелем ужаснейшего преступления, будто я сам совершил это страшное преступление. А разве я был в чем-то виноват?       В проклятом окне издевательски мелькнула мраморная фигурка, пропорхнувшая в глубь комнат. Я вновь посмотрел на нее. Свет погас в одночасье, и от злополучного окна меня отвлек лишь разбившийся бокал.       — Дьявол! — слетело с моих губ, и с глянцевой страницы альбома на меня с любопытством посмотрел захмелевший Вакх.