Мое счастливое окно

***

      Дверной звонок огласил приход гостя. Я глянул в глазок и, не скрывая раздражения, открыл дверь.       — Добрый день, герр Шпетер!       На пороге стоял тот самый поляк, еще недавно беливший мне стены. Упитанный, невысокий. Довольный и чрезмерно любезный, как будто пришел ко мне на чашку кофе. Тряхнув ящиком с инструментом, а также купленными карнизами, он перевалился с пятки на носок и переступил порог. Следом за ним в прихожую вплыл душный запах жаренного лука, от которого я едва поморщил нос.       — Как поживаете? Все хорошо?       — Хорошо. Спасибо, — ответил я дежурной любезностью и, едва гость разделся, пригласил его жестом в большую комнату.       Охотливого до работы поляка я позвал с одной целью.       Я устал. Вымотался. Обессилел! Устал от проклятого окна, которое стало отравлять мою жизнь. Как бы я ни старался отвлечься, то самое окно представало перед глазами, терзая меня мыслями прежде незнакомыми. И случалось это в самый неподходящий момент. Недавно я проехал свою станцию, очнувшись едва ли не на конечной, а на Истории искусств я вдруг позволил себе забыться, пропустив добрую половину лекции.       Причиной моей рассеянности была она — таинственная незнакомка, живущая в доме напротив.       Потеряв всякое бесстыдство, она разгуливала по квартире нагой каждый вечер. Иногда я видел ее голой даже утром. Ее ничто не смущало. Ни то, что ее видел я. Ни то, что ее могли увидеть другие. Вальяжно вышагивая по длинному коридору, в котором по совместительству располагалась и кухня, она будто специально подставляла изучению плавные изгибы тела, и я искренне возмущался подобной наглости, не отводя при этом глаз.       Я изучил ее.       Незнакомка приходила вечером и изредка готовила ужин. Утром никогда не завтракала. Увы, большую часть времени она находилась в глубине квартиры, и свое изучение я мог проводить лишь тогда, когда она выходила в коридор и в прихожую.       Темные брови, темные волосы, чуть ширившиеся к низу пропорции тела... В ней чувствовалась южная кровь, и при этом благородство черт сбивало меня с толку. Почему-то мне казалось, она — иностранка. Австрийки уж точно были благочестивее и скромнее. Незнакомка не была худой и плавностью линий напоминала античную статую, балерину Дега или же деву из цикла «Пяти чувств»* Ганса Макарта. Последнюю даже больше — я как раз изучал его аллегорический цикл, и необходимые репродукции были всегда под рукой.       Аккуратные, будто прорисованные рукой мастера груди розовели идеально круглыми ареолами. От талии к полноватым бедрам вела живая линия. Даже не знаю, что я под этим подразумевал. Легкий бугорок живота перетекал в заветный паховый треугольник. Кожа ее была цвета парного молока, и если бы я был художником, то наверняка избрал ее для образа очередной античной нимфы или богини, полуприкрытой летящим шелком.       За неделю нагих дефиле свой объект наблюдений я успел изучить достаточно для того, чтобы разбередить голодное любопытство, и не достаточно для того, чтобы его удовлетворить. Как ни старался, я так и не смог понять: эти нагие шествия происходили специально для меня, для другого зрителя, а может... моя нимфа была просто беспечна, считая, что может все за дверью своей квартиры?       Я стал ловить себя на мыслях о ней.       Она мне даже начинала сниться.       Почему? Я силился понять причины такой одержимости и порой задавался вопросами уж больно провокационными. Я точно не был влюблен. Да и что я — мальчишка, падкий на голое женское тело? Смешно. В амурных делах я считал себя достаточно опытным и хладнокровным. У меня были женщины и куда интереснее. Уж точно умнее. Одна Лизхен, работавшая нынче в муниципалитете, чего стоила! Я предпочитал другой тип фигуры, другой цвет волос. Другое!       Я никогда не влюблялся случайно, никогда не терял головы, оттого причину моего интереса к этому нагому телу, мелькавшему в окне напротив, искал в другом. Учась на искусствоведа да и просто ежедневно прохаживаясь по улицам Вены, я видел нагую натуру повсюду. Этим меня было не удивить, но почему-то все мои мысли, все образы, возникавшие в голове, обращались к тому окну и к незнакомой соседке. Даже в рыжей деве с климтовского «Поцелуя» мне мерещилась она.       Было что-то, чего я пока не понимал, и я списывал все на банальное любопытство.       Что я еще узнал?       Моя нагая соседка жила одна. Из прихожей вел коридор, уводивший на ту сторону квартиры, будто в театральное закулисье. В прихожей была еще одна дверь. Туалет, ванная? Я не мог предположить ничего иного. За той дверью незнакомка надолго не задерживалась. Может, кладовая? И зачем ходить голышом в кладовку?       Сначала я искренне возмущался. Даже хотел сходить к соседскому дому и напомнить незнакомке о чувстве стыда, как минимум, о каком-то приличии. Думал подбросить ей в ящик письмо, а то и отыскать заветную дверь, явиться на порог и посмотреть в глаза. Затем меня одолело возмущенное раздражение — мне было даже интересно, как долго это продолжится? Когда она начинала свое голое шествие, я специально включал свет в комнате и вставал у самого окна, чтобы дать ей понять: я здесь, я напротив ее окон и я ее вижу.       Бесстыдницу впрочем это не останавливало. Она будто бы меня не замечала, хотя не исключаю, что так оно и было.       Однажды она даже остановилась посреди кухни-коридора. В ее руке рубиновым отсветом переливался бокал вина. Она задумчиво прислонилась к стене. Бессовестно нимфа сжала в ладони грудь, а после помассировала шею, выразив всем телом истому и желание. Уподобившись Боттичелиевской Венере, она соблазнительно ласкала себя самым пошлым образом — будто звала, будто только и хотела, чтобы я денно и нощно смотрел на нее, и едва погас свет, я вспылил.       Терпение мое лопнуло окончательно.       Не имея возможности, времени и желания выносить это непотребство, а также не желая поддаваться возможному искушению, я позвал уже знакомого поляка, чтобы он повесил карниз и шторы. Я надеялся, что импровизированная кулиса вернет меня в прежнее состояние — отворотит от проклятого окна.       За последнюю неделю я плохо спал, потерял аппетит, а еще... Стал рассеянным. Я искренне ненавидел ее за это. Рассеянность могла помешать мне в моей новой жизни, а этого я никак не мог допустить. Я не хотел упустить свою мечту. Не хотел потерять контроль.       Уж не дьявол ли решил свести меня с выбранного пути? Что ж... Сатана избрал довольно избитый способ. Я на такое не повелся бы даже в пубертате.       — Смотрю, герр Шпетер, вы обжились! — прервал мои размышления заговоривший поляк.       Он оглядел увешанные картинами и постерами стены, а я, к своему стыду, обнаружил себя на привычном наблюдательном пункте.       Пора было с этим завязывать.       — Да, — ответил я и смолк.       — Ну и погодка сегодня! — не унимался поляк, видимо, стараясь меня разговорить. — Ветер со всех сторон. Помнится, я долгое время не мог привыкнуть к Вене именно из-за ветра. Да и сейчас не лучше, а я уже десять лет здесь...       «И до сих пор не избавился от акцента», — подумал я, совестливо смерив свой сарказм. Нервы были ни к черту. И из-за чего? Из-за кого?       — ...Как начнет — так до костей! Вам венцам проще. Да. Говорят, март в этом году холодный будет.       — Видимо, да, — процедил я сквозь зубы, постаравшись при этом улыбнуться.       Я даже не знал, как зовут моего поляка. Знал лишь, что живет он неподалеку, берет втридорога, но владеет различным инструментом и сделать может абсолютно все за самые кратчайшие сроки. Большего от него не требовалось, но он, видимо, очень хотел поговорить, продемонстрировав при этом все свои познания в немецком.       Взгромоздясь на стремянку, он принялся отмечать какие-то точки на стене. Меня это мало волновало, и я вернулся к Гансу Макарту. По заданию профессора я собирался написать статью о его картинах. Мне всегда казалось, что этот художник в наши дни незаслуженно прозябает в тени Климта и Шиле, да и к тому же... Я хотел выделиться перед профессором Штольцом, избрав его любимого художника. Штольц обещал, что лучшую статью опубликует у себя на странице, а это казалось мне очень заманчивой перспективой, учитывая, что на уважаемого профессора были подписаны ведущие галереи и искусствоведы. Я мог заявить о себе — сделать маленький шаг на пути к своей искусствоведческой звезде.       — Гляжу вы один, герр Шпетер.       — Один?       Я вынужденно оторвался от альбома и репродукций «Пяти чувств», уловив в аллегории «Вкуса» предательски знакомые линии.       — Да! Невооруженным глазом видно — волк-одиночка. Без пары. А почему — не ясно. Молодой, видный. Моя жена сказала, что вы недурны собой. Я даже приревновал свою старушку.       Я вспыхнул. Какая бестактность! И откуда меня знала жена моего поляка? И какого черта его интересовала моя личная жизнь?       Видимо, мой бестактный собеседник не разглядел укор в моем взгляде, а потому добавил:       — Вам бы девушку. А то так всю жизнь с книгами и проживете.       — Ничего не имею против, — ответил я, намереваясь прекратить неловкий разговор, и тут же поправился: — Против жизни с книгами.       — Эх молодежь! О! — воскликнул мой горемычный собеседник, глядя в окно, и как-то подозрительно оторопел.       Я все понял.       Захлопнув книгу, я подскочил к окну и увидел там ее. В этот раз бесстыдная нимфа, слава богу, была в нижнем белье и на ходу надевала юбку с запахом. Расправившись с застежками, она задрала подол до середины бедра и подтянула ажурную кромку чулка.       Голову заволокло словно туманом. В животе разлилась противная похоть — такого я от себя не ожидал. Что говорить! Инстинкты. Проклятые человеческие инстинкты.       Я перевел взгляд на поляка.       Застыв, как статуя, он тоже смотрел. Смотрел жадно и похотливо. Алчный блеск в маленьких глазках выдавал самые грязные мысли, и я едва не зарычал. Ладно я смотрел на соседку — я был вынужден терпеть это сомнительное соседство — но он?! Какое право имел он смотреть на ее полуобнаженное тело?       — Не думаю, что подглядывание — достойное занятие.       — Ч-что? — протянул поляк на мое сердитое замечание.       Наверное, он меня даже не понял, и я на всякий случай постарался упростить язык, произнеся слова громче обычного:       — Плохо подглядывать.       — Так я... Да, герр Шпетер. — Он виновато усмехнулся и покраснел до пухлых щек. — Эх! Чего порой только не увидишь. Нужно будет ей тоже шторы повесить.       Да. Я до сих пор задавался вопросом, почему она этого не сделала. Может, она снимала квартиру, и ей запрещали что-либо вешать, а она никак не могла избавиться от врожденного эксгибиционизма?       — Герр Шпетер, а девица-то ничего. Фигуристая. На ту похожа, — поляк тыкнул в висевший на стене постер с климтовской «Дамой с веером», и я не мог с ним не согласиться. Они и вправду были похожи. — Эх. Ха! — раздался смех, который я поначалу принял за кашель. — А, понял! Понял. Жила бы у меня такая девушка напротив, я бы тоже первым делом шторы повесил. Так наблюдать легче. Не заметят. А вы не промах, Герр Шпетер.       Мне даже погрозили пальцем, при этом всячески гримасничая.       Да как меня могли заподозрить в подобном?!       — Я вешаю шторы, чтобы соседи не пялились в мои окна. Дом слишком близко, а любопытных очень много, — сказал я, постаравшись, чтобы мой намек был услышан.       Мои надежды были напрасны.       — А то. Всегда интересно, что там у соседа... Ну или у соседки.       В окне напротив вновь пронеслась фигура. Моя безымянная нимфа, наконец-то одетая, торопилась и наскоро собирала вещи. Спешно намотав шарф на шею, она накинула кобальтовое пальто и, прихватив сумочку, скрылась за входной дверью.       Какое счастье! Ушла.       Кровь отлила от лица.       Хорошо, что она голой не вышла этому поляку на потеху.       Почему-то я не сомневался, что его женушка ни коим образом не напоминает античную богиню. Судя по его реакции, он не прочь был воспользоваться случаем поглазеть на нагую женщину. Как низко! Я ощутил ту разницу, что пролегала между нами. Точно такое же различие я чувствовал между собой и бестолковыми студентами, с которыми меня свел Венский Университет.       Спустя полчаса и несколько неловких диалогов мои окна закрыли шторы из легкой полупрозрачной материи. Более плотные шторы закрыли бы свет, что в условиях узкого двора было просто губительно. Если бы не окно напротив, я вообще не вешал бы никаких штор.       Расплатившись и обменявшись пожеланиями хорошего дня, я понадеялся, что с поляком увижусь не скоро. Увы, еще несколько дней кряду, о нем мне напоминал запах жаренного лука и странное неприятное ощущение, напоминавшее свежую ссадину.       Ладно я смотрел на свою нагую соседку. Я делал это исходя из эстетических соображений и любопытства, а остальные?

***

      Я вышел из дома, намереваясь позавтракать в какой-нибудь кофейне. Стандартный набор венского завтрака: кофе, круассан, земмель**, возможно, какая-нибудь вариация из яиц и конфитюр. Как наяву мне представлялись вкус клубничного джема, хруст тоста, смазанного маслом, пикантность ветчины, а еще легкая горечь черного кофе. От яркого карнавала вкусов, призванных воображением, рот наполнился слюной, и я ускорил шаг.       Обогнув угол дома, я вдохнул полной грудью. Кажется, сегодня было теплее. Солнце проглядывало из облаков, и в воздухе впервые пахло весной. Я зажмурился. От света неприятно зарябило в глазах, но даже сквозь эту рябь я увидел кобальтовое пятно.       Она!       Я не поверил своим глазам.       Она...       Она!       Выплыв из параллельного переулка, качаясь на каблучках, шла она — моя бесстыдная нимфа. Я узнал. Я не мог не узнать пышного синего мехового воротника и каштановых локонов, рассыпанных по спине.       Отмеряя шаги звонким цокотом ботильонов, нимфа убегала от меня, и я, повинуясь сюжету тысяч и тысяч картин, ринулся за ней следом.       Я не знал, не понимал... Не понимал, чего хочу. Не понимал, ради чего я ринулся в эту причудливую погоню, но, будто заправская ищейка, я взял след, который не мог потерять. Меня вело любопытство. Исключительно любопытство — я готов поклясться всей своей искусствоведческой мечтой!       Я шел на расстоянии. Нетерпеливо ускорялся и тут же замедлял шаг, стараясь удерживать дистанцию метров в пять. Я не видел никого и ничего. Только кобальтовое пятно, и, на мое счастье, ни разу не вызвал подозрений.       Выглянувшее солнце зазолотилось редкими нитями в длинных пышных волосах. Я слышал парфюм — мне мерещилась корица, восточные сладости и даже терпкость прополиса. От нимфы пахло весенним теплом, обещавшим летний зной и горечь осени.       Безумство охватывало меня. Я хотел забежать вперед, чтобы рассмотреть лицо, и я бы так и сделал, если бы она спустилась в метро, но этого не случилось.       Нимфа миновала Ройманплатц, проскочив трамвайные пути с кошачьей грациозностью. Шагая уверено и мягко, она привлекала внимание. Рассекая толпу, нимфа шла вперед, искушающе покачивая бедрами, и на нее то и дело оборачивались, отчего я плотно сжимал челюсти и хмурился.       О! Я мнил себя самим Плутоном, бегущим за своей Прозерпиной, но вела меня не страсть, а всего лишь интерес. Всего лишь. Сама судьба предоставила мне шанс насытиться. Я и вправду считал, что если выясню хоть что-то о ней, то охладею, потеряю интерес. Как-то ведь я должен был избавиться от этого кобальтового наваждения?       Нимфа резко свернула влево, обогнув угол рыночной площади. Я не отставал, и вскоре прозвенел дверной колокольчик. Мы оказались в небольшом кафе, теплом и уютном. Отовсюду призывно пахло выпечкой и кофе, и у меня заурчало в животе.       Пробравшись вглубь, нимфа заняла небольшой круглый столик. Мне повезло занять место напротив, чуть-чуть в стороне. Расстояние между нами сократилось до трех метров. Впервые нас не отделяли двор и тонкое стекло окон. Я мог прекрасно разглядеть ее лицо. Вцепившись для отвода глаз в меню, я усердно делал вид, что читаю, но на самом деле, я смотрел на нее и подмечал малейшие детали. Я походил на обезумевшего художника, что старается зарисовать внезапный образ, боясь потерять его.       Густые брови, пухлые губы, высокие скулы. Достаточно яркий макияж, прическа. Она точно была иностранкой, и когда подошла официантка, я лишь убедился в своем предположении. Ее голос журчал ручейком, набирался сил к низким обертонам и обращался горной рекой, и в этом потоке скрывался приятный слуху акцент. Она путала порядок слов, артикли и слегка рычала. Говорила уверенно, слегка нараспев, и даже если запиналась, то как-то изящно. Славянка? Русская? А может, итальянка?       — Добрый день, — около меня возникла вторая официантка, загородив нимфу, и я едва не подскочил на месте от неожиданности. — Что будете?       Я растеряно перевел взгляд на меню и лишь сейчас заметил, что держу его вверх ногами. Конфузливая растерянность мгновенно отобразилась в голосе.       — Венский завтрак, — сказал я настолько тихо, будто страдал ангиной. — Венский завтрак, — повторил, будто потребовал, я, показавшись самому себе неимоверно громким.       Кажется, на меня даже оглянулись.       — Х-хорошо... Кофе? Чай?       — Латте...       И зачем я взял латте, когда предпочитал меланж?! Ах да. Его взяла она.       Щелкнув ручкой, официантка ушла.       Моя нимфа достала из сумочки зеркальце и прихорошилась. Под ярко накрашенными губами я разглядел аккуратную родинку. Острые скулы придавали ее лицу резкую хищность, слегка приглушенную о мягкую округлость — как у макартовских дев с аккуратным круглым подбородком. На пальце блестел крупный перстень из синего камня. Разноцветные бусы оплетали шею в несколько рядов. Темно-бордовые ногти походили на окровавленные клыки, карие глаза, вязанный пуловер — я старался подметить малейшие детали.       Нам принесли завтрак практически одновременно. Последнее время я мучался отсутствием аппетита, но теперь наслаждался каждым глотком и кусочком, будто передо мной был не венский земмель, а сама амброзия. Я даже не заметил, что мне принесли апельсиновый джем, который я терпеть не мог. Я съел и его, едва не вылизав пластиковое корытце.       Нимфа отщипывала от булочки и ела очень аппетитно. Я не мог оторваться от ее чудесных губ. Внезапно она посмотрела на меня, и я спрятался за прозрачным стаканом с кофе. Черт. Я чуял, что близок к разоблачению, и сперва тщательно размешивал сахар, а после также тщательно размазывал подтаявшее масло по свежей булке. Я поднял глаза лишь тогда, когда она отвернулась, и понял, что горю от смущения, как влюбленный юнец.       Как глупо я себя чувствовал. Я задавался одним и тем же вопросом: зачем я только пошел за ней, что хотел узнать? Вопрос оставался без ответа, но я ловил особенное удовлетворение от нашей трехметровой близости. Неужели сработало? Неужели мне удалось усмирить свое разгоряченное любопытство, терзавшее меня последние дни? Впервые я чувствовал умиротворяющее спокойствие и более всего боялся его потерять.       После завтрака я планировал отправиться в Бельведер, но планы резко изменились, и теперь я покорно следовал за кобальтовым пятном. Мы взяли 0***. Через три станции я мог спокойно выйти из трамвая, перейти Гюртель и оказаться в нужной галерее, но я поехал дальше. Погоня за нимфой привела меня на Ландштрассе. Там мы сошли.       Штадтпарк.       Ринг.       Мы взяли правее.       Пройдя под аркой, я очутился на небольшой площади и справа разглядел церковь — Иезуитенкирхе. Туда и шла моя нимфа, будто решила спастись от моего преследования в стенах храма.       От продолжения погони меня остановило вмешательство из вне. Из соседнего переулка к церкви шел светловолосый мужчина в очках, который широко улыбнулся, завидев мою беглянку.       — Buon giorno, Синьора Франки, — распел он и, преисполнившись вежливости, придержал для нее дверь.       — Добрый день, синьор маэстро, — ответила нимфа, жеманно качнув плечом, и дверь Иезуитенкирхе закрылась.       Я остался стоять на ступенях.       Дальше не пошел.       Любопытство требовало продолжения. Осмотрительность — осторожности. Особое желание растянуть удовольствие советовало остановиться.       Синьора Франки.       Ее имя.       Значит, итальянка?       Великий сыщик добился своего! Случайно, но я выяснил ее имя! Не веря своему счастью, я перевел взгляд и уставился в афишу, выставленную на пороге. Афиша приглашала всех желающих на Реквием Верди, и прозвучать месса должна была в ближайшую пятницу. Зрителей заманивали бесплатным входом, неизвестным названием хора и известным названием оркестра. Джузеппе Фортунино Франческо Верди, притаившийся слева от списка исполнителей, глядел на меня уж слишком лукаво. Он что-то от меня хотел. Что-то подталкивало меня, тянуло к этой афише. Прочитав пять раз список имен исполнителей, я остановился на одном из них и все понял.       Партию сопрано исполняла Мария Кьяра Франки.       — Франки... Синьора Франки... — прошептал я, не веря.       Кажется, удача улыбнулась мне дважды.       Дожидаться Марии Кьяры я не стал. Побоялся, что мое спонтанное расследование будет раскрыто, а я не хотел показаться ей сумасшедшим. Мое безудержное любопытство было удовлетворено. Всеми пятью чувствами я ощущал, что стал ближе к ней, и почему-то был от этого безумно счастлив.       От Ландштрассе я взял все тот же 0 и, завороженный, отправился в Бельведер. Там в окружении картин я, будто молитву, повторял заветное имя, чувствуя вкус апельсинового джема, корицы и восточных сладостей на губах — вкус удовлетворенного любопытства.