Мое счастливое окно

***

      В нагрудном кармане, у самого сердца, лежали четыре билета — в Альбертину и в Штаатсопер.       С последними пришлось повозиться. В кассе все было распродано на ближайшие два месяца, а охотившиеся у оперы билетеры долго пытались сосватать мне какую-то русскую оперу, тыча в нос именем знаменитого русского режиссера. Я был непреклонен. «Богема» в постановке куда более знаменитого Дзеффирелли подходила для моего случая лучше, а самое главное, в образах влюбленных Рудольфа и Мими, запертых на мансарде Латинского квартала, я видел себя и свою любимую нимфу.       Воображение разыгрывало одну и ту же сцену, которую я намеревался воплотить в жизнь. Глубокий вечер, тьма, окутавшая двух влюбленных, романтизм уединения. Рудольф касается ладони Мими, начинает петь арию, и под звуки «Che gelida manina*» я беру за руку свою Марию Кьяру, надеясь, что она почувствует символизмом момента, как и я. Идеально!       В цветочной лавке на Кеплерплатц мне приглянулись свежайшие белые розы, а разговорившаяся цветочница заверила, что завтра привезут еще более пышные и дорогие цветы. Еще один пункт был выполнен!       Дело оставалось за вином. Я не мог ударить в грязь лицом и отправился в один из проулочков, разбегающихся по первому району от многолюдного Грабена. Там, неподалеку от моего любимого книжного магазина, находилась винная лавка, всегда привлекавшая меня отделкой и уютно медовым светом витринных ламп.       Еще издалека мне радостно засветились два огромных прямоугольника, упавших на выложенную брусчатку. Стеклянная витрина бликовала чистотой и дороговизной, показывая прохожим многочисленные полки, уставленные сверху донизу бутылками разного калибра. Арки потолка, обнажавшие вековую кирпичную кладку, напоминали своды замкового погреба, и хотя среди них стояли абсолютно не замковые дубовые бочки, я понадеялся, что здесь уж точно найду бутылку заветного нектара, подходящего для первого свидания.       Звякнул дверной колокольчик, известив о моем приходе. Из глубины лавки выплыл любезный консультант, одетый просто, но утонченно — в идеально сидящие по фигуре серые брюки и черную водолазку тончайшей шерсти.       Высокий, спортивный и с вьющимися, как у меня, волосами только пшеничного цвета. Он походил на прекрасного Аполлона, затерявшегося в царстве Диониса, и я посчитал это хорошим знаком.       С ультимативной требовательностью я попросил отыскать мне лучшую бутылку вина.       — Особый случай? — поинтересовался консультант, улыбнувшись обворожительно-понимающей улыбкой, и я нисколько не возмутился его любопытству.       — Первое свидание.       Он мягко хлопнул в ладоши, скрестив длинные неровные пальцы, и потащил меня в центральную часть магазина.       — Франция?       — Лучше Италия.       — Венето, Тоскана, а может, Пьемонт**? — Он обернулся и приценивающе посмотрел на меня. Я и слова не успел вставить. — Лучше Тоскана. Вы слышали о Luce?       «Луче» значило свет, и моя тяга к символизму услужливо напомнила, что Пуччиниевскую Мими вообще-то звали Лючией — «светом». Luce... Хм. Это и вправду было очень хорошее вино, а еще очень и очень дорогое. Большего я не мог сказать, хотя считал себя достаточно разборчивым.       — Это вино входит в «золотую» коллекцию тосканских вин. Им бы я отметил помолвку, а вот для первого свидания я бы порекомендовал Lucente. — Дотянувшись до полки, консультант таинственно улыбнулся, посмотрев на винную бутылку подобно счастливому отцу, качающему на руках долгожданного первенца. — Соседние холмы, принадлежащие той же семье. Чуть меньше солнца, небольшие различия в почве, но это вино оставит позади многих. Фруктовые оттенки, специи. Мой коллега утверждает, что порой чувствует даже ваниль. Сладость счастья и терпкость нетерпеливости... — Консультант едва причмокнул. — Идеальное сочетание для первого свидания!       Протягивая мне бутылку, мой винный Аполлон сиял лучезарной улыбкой, и я нисколько не сомневался в его словах, чувствуя уверенность мастера и участие. Передо мной предстало нарисованное на этикетке солнце — еще один знак, показавшийся мне добрым. На губах я ощутил обещанные вкусы и, почувствовав столь волшебные ароматы, согласился.       Из винной лавки я вышел светящимся, как рождественская елка. Улыбка не сходила с моего лица. Я ловил на себе завистливые взгляды прохожих и, не обращая внимания, на всех парах летел к U1.       Зазвонил телефон. Определился профессор Штольц.       — Добрый вечер, мудрый Шпетер! — послышался его приятный голос, подернутый старческой хрипотцой.       Предчувствуя тему нашего разговора, я даже не успел выдавить из себя приветствие. Сердце ушло в пятки, и я трусливо спрятался у в тени Чумной колонны. Утром я сдал обещанную статью по Макарту, а раз профессор звонил мне вечером того же дня, то явно неспроста.       — Я в вас нисколько не сомневался, — заговорил Штольц с той размеренностью, как будто держал мою статью перед глазами.       Возможно, так оно и было. У меня губы пересохли от волнения. Сердце ушло в пятки, но осознание услышанного заставило отринуть былые страхи.       — Очень интересный взгляд. Очень чувственный. Ваши прежние работы отличались определенной сухостью, но, видно весна вступает в права. Хе-хе.       В раздавшемся смехе послышалась отеческая снисходительность, а я почувствовал как краска залила мои щеки.       — Д-да... Я... Я...       — У меня к вам предложение. На следующей неделе я собирался отправиться в Линц...       Профессор намеревался посетить выставку современных художников. На нее слетались многие австрийские искусствоведы. Штольц назвал пару имен, бывших у меня на слуху, и едва я вспомнил о своей неудавшейся юридической практике у дядюшки в Линце, предложил отправиться с ним.       — Я очень рекомендую вам поехать со мной. Вечером я собирался разместить вашу статью у себя на странице, и полагаю... Эта поездка «на будущее», если вы понимаете, о чем я.       — Конечно, профессор. Я поеду. Когда вы отправляетесь?       Штольц пообещал скинуть мне письмом все подробности, и я распрощался с ним, едва сдерживаясь, чтобы не закричать, от переполнявшего меня счастья.       Боги... Ведь это называют счастьем, да? Задрав голову, я уставился в вечернее небо, отыскивая ту счастливую звезду, что нынче освещала мой жизненный путь. Моя счастливая жизнь цвела бурным цветом! Я любил, я делал то, что наконец-то хотел, и моя душа или то, что ею называют, рвалась наружу. Поездка в Линц. Поездка «на будущее». Хорошо! Лучше и быть не может. Нет! Может.       До Линца меня ждала она — моя муза, моя нимфа.       Я нетерпеливо сжимал в руках бутылку дорогого тосканского вина, осязая свое счастье. Я — любимчик судьбы, судьбы, вознаградившей меня за все мои юридические мучения.       Глубоким вечером я стоял у окна, любуясь своей будущей возлюбленной. Полуприкрывшись шелковым халатом, моя нимфа нарезала сыр. Налив себе бокал вина, она дожидалась у духовки ужина и изредка отвлекалась на телефон, озаряясь нежной улыбкой. Шелк заманчиво струился по бедру, огибал ее высокую грудь, подставляя моему обозрению заманчиво-розовые ареолы.       Бесстыдница...       Да и я не лучше.       Я бесстыдно любовался ей, спрятав все свои мысли в таинственной улыбке, достойной великой Джоконды. Моя прекрасная нимфа... Если бы я был поэтом, я бы воспел ее красоту в витиеватой музыке слогов. Если бы я был музыкантом, я бы изобразил мелодиями красоту ее форм. Если бы я был художником, я бы сыграл ее красками... Увы, одухотворенное воображение тут же напомнило мне о том, что я не был творцом. Я всего лишь начинал свой тернистый путь искусствоведа, а потому мог наблюдать со стороны и восхищаться. Восхищаться каждым движением и любить свою нимфу лишь за то, что она существует в том самом окне.       Моя сладкоголосая сирена. Красавица, богиня, ангел...       Я приложил руку к окну и прикрыл глаза. От моего счастья меня отделяло лишь холодное стекло — тонкая пленка, но чувствовал я не холод, а тепло, касавшееся моей ладони. Как же хотелось осязать свое счастье. Как же хотелось, чтобы и она, моя нимфа, вдруг материализовалась из воздуха за моей спиной и, ступив тихие два шага, обняла. Увы, пока это были лишь желания, долженствовавшие претвориться в жизнь уже завтра.       — До завтра, — прошептал я и задушил поднявшийся из глубины души упрек в пошлости.       Вино, цветы, придурковатость влюбленного... Я вел себя похлеще заправского Ромео, но этому существовало великое оправдание.       Я любил... Я любил так, как умел.       А любовь не может быть пошлой.

***

      Цветочница не обманула. К открытию я, одетый с иголочки, был у нее в лавке для того, чтобы получить роскошный букет белых роз. Раскрывшиеся бутоны, кипельно белые и украшенные каплями влаги, будто россыпью диамантов, воплощали собой красоту и невинность. В длинном подарочном пакете скрывалась куда менее невинная бутылка Lucente, и я усмехнулся. Я как будто хотел сказать о чистоте своих чувств, в тоже время выдать свою страстность, сокрытую под толщей стекла винной бутылки. Сладость счастья и терпкость нетерпеливости...       Мои дары соответствовали мне целиком и полностью: утонченные, явные, дорогие, и увлеченный своими мыслями, я шел в сторону дома, нахваливая себя что есть мочи. Я все еще сомневался о времени охоты на нимфу. Лучше было заявиться к ней сейчас, поутру, или же вечером?       Неужели я опять оттягивал?       То статья, то время.       И долго я буду выискивать предлог за предлогом?       Преисполнившись решимости, я свернул на заветный переулок. Я даже ускорил шаг, чтобы не позволить себе передумать. Небо мне явно благоволило, посылая знак за знаком, а раз так, нужно было действовать.       Палец впился в кнопку двенадцатой квартиры, и из динамика послышался заунывный вой раздраженного колокольчика. Один, два, три. Никто не отвечал, а я вновь нажал на кнопку 12. «Франки Мария Кьяра». Увы, и в этот раз я остался без ответа.       Неужели ушла? Так рано? Впрочем, была уже половина одиннадцатого. Может, мы разминулись? Ничего. Я не стал отчаиваться, решив поймать ее вечером. Так даже было лучше, хотя я и испугался, что розы могут потерять в свежести.       Вернувшись домой, я поставил цветы в воду. Взяв с полки пару книг, уселся за рабочий стол и принялся ждать, коротая время за чтением.       Я слышал о способности времени растягиваться в вечность и сжиматься в доли секунды. В тот вечер я убедился в этом сам.       Нет ничего более изматывающего, чем ожидание. Я ждал очень долго, успев порядком утомить глаза и мысли. За окном успело стемнеть, и голубые сумерки постепенно исчезли в густой краске ночи. Я зачитал до дыр письмо от Штольца и, пытаясь хоть как-то развлечь себя, несколько раз прочел свою статью о «Пяти чувствах» Макарта.       Мое разогретое тщеславие притупляло странную нервозность, хотя я то и дело вскакивал с места, чтобы выглянуть в окно. Бабушкины часы отбили половину восьмого, а моей нимфы все еще не было. Конечно, она зачастую возвращалась и позже, но сегодня был особый день. Расхаживая кругами по комнате, я с тревогой оглядывал розы, и вдруг, в окне напротив загорелся свет.       Наконец-то. В раскрывшейся двери появилось кобальтовое пальто — слава богу, — а следом... Я увидел то, что хотел развидеть. О, как же я хотел, чтобы это оказалось обманом зрения, иллюзией, но следом за ней в квартиру вошел тот светловолосый дирижер. В руках он нес бутылку вина и букет пошло-вычурных ирисов. Какая пошлость! Какой ужас...       Замерев у окна, я почувствовал, как время остановилось. Кобальтовое пальто спало с покатых плеч, выпустив на свободу воланы черной рубашки, а затем...       Она с легкостью провернулась на пятках.       Приятно-пухлые руки обвились вкруг плеч, и...       Она повисла на шее.       У дирижера.       Он едва успел отставить бутылку вина на подоконник, а после я увидел, как сплетаются два тела. Как слетает одежда на пол, уподобляя людей увядающим цветам. Слившись воедино, они удалялись от меня в глубину квартиры, увлеченные друг другом, покоренные друг другом.       Так просто не могло быть.       Когда, как, почему?       Она же отвергла его несколько дней назад! Почему?! Почему же теперь она его целовала? Ревность застлала мои глаза, мои уши, мой рассудок, и, скривившись в гримасе ужаса, я побежал вперед.       Лифт не приходил. Я спустился по лестнице, едва не упав. Я выбежал на улицу, забыв о пальто, о вине, о цветах. Я даже не закрыл квартиру, потому что должен был предотвратить неминуемое.       12. «Франки Мария Кьяра».       Я жал на кнопку, как сумасшедший. Я собирался кричать о пожаре, если понадобится, и сзывать весь квартал на помощь. Я должен был попасть внутрь, и к моему счастью дверь подъезда раскрылась, выпустив на улицу низкорослого мужчину, вышедшего на прогулку с злобным мопсом.       Я вбежал на третий этаж.       Нашел нужную квартиру. Я звенел в звонок и даже барабанил в дверь кулаками, что есть мочи. Мне было все равно, что меня сочтут за безумного или вызовут полицию. Что-то сорвалось внутри меня. Моя сдержанность пала жертвой ревностного безумия и страха потерять то, что должно было быть моим. Губы шевелились в безмолвном «почему, как, когда». Мысли гремели громом в висках — то был звук разбивающегося сердца, но я что есть мочи отбивался от охватившего меня отчаяния кулаками.       За дверью наконец-то послышались голоса.       В скважине заскрежетал ключ, и я отступил. Передо мной возник дирижер, в наспех застегнутой рубашке, а за ним стояла испуганная она.       Мария Кьяра жалась к его плечу, хмуря соболиные брови. На лице ее отображалась гримаса недоумения и ужаса. Она смотрела на меня тем самым взглядом, которого я так боялся — подозрительным взглядом, которым я не удостоил бы и безумца.       — Что-то произошло? Кто вы такой? — едва не прорычал на меня дирижер.       Я смешался. Потерявшись, я долго не мог найти, что ответить. Я не хотел, чтобы она смотрела на меня так. Я не хотел ее напугать. Я не хотел вызвать гнева своих богов, хоть и позволил себе чрезмерную непочтительную эмоциональность. Обратив самый просительный взгляд на Марию Кьяру, я долго смотрел, надеясь прочесть в ее глазах хоть толику заинтересованности, прощения или же благосклонности, но обжегся о лютый холод, исходивший от ее напуганной фигурки.       Ничего.       Ничего...       — Ничего... Извините. Я... Я обознался, — сказал я, подавившись словами, и дверь закрылась.       — Кто это? Ты его знаешь? — послышался ревнивый голос дирижера, а дальше я услышал нежное воркование голубицы:       — Нет. Vieni qua***.       Больше я ничего не слышал.       Постояв с минуту под дверью, я побрел домой. Там в зеркале я увидел озверевшего, взлохмаченного дикаря, коим сделала меня ревность и осознание упущенного счастья. Отупело я уселся в кресло. Отупело оглянулся на то самое окно. Подставив руки, я уронил на них голову и, кажется, завыл.       Ничего.       Ничего...

***

      Мое следующее утро встретило меня легкой скованностью похмелья — я выпил целую бутылку вина в одиночестве, празднуя свое поражение. Белые розы были по-прежнему хороши, но я не смотрел в их сторону. Опустошенный, разбитый, я стоял у окна и любовался счастьем других.       Помешивая ложкой в турке, дирижер варил кофе, пока моя... Уже не моя нимфа прижималась к нему со спины. Влюбленные взгляды, нежные слова, которые я как будто бы слышал — все это раздирало меня на части, но я не мог отвести глаз в надежде, что все это — дурной сон.       Увы, мой кошмар все больше походил на явь. Сожаление и отчаяние душили меня слезами, но вместо плача я как будто зачерствел. Я ничего не чувствовал... Будто пять макартовских нимф, станцевав свой танец, испарились, забрав каждая свое чувство.

***

      Я быстро оправился. По крайней мере, мне нравилось так думать. Я заглушил голос разбитого сердца упрямой рациональностью, хотя ночами мучился кошмарами и душился горечью утраты, будто кто-то умер. Я беспомощно спрашивал себя: что дальше, и так почти два месяца, если не дольше.       Поездка в Линц с профессором Штольцом отвлекла от пережитого горя и познакомила меня с владельцем небольшой галереи, которому был нужен толковый стажер. Благодаря сердечным рекомендациям Штольца мне предложили небольшую подработку с сентября, и я тут же согласился. Я посчитал, что высшее провидение решило воздать мне за боль утраты. Я оправился, но...       Кого я обманывал. Я до сих пор думал лишь о ней.       В моей новой счастливой жизни появилась огромная черная дыра, которая, будто магическое существо из подросткового бестселлера, высасывало всю радость, все счастье. Я радовался своим победам, своему делу. Я по-прежнему был неутомим по части исследований, но при этом... Что-то зачерствело в груди. Потяжелело. Без всяких фигур речи, я будто таскал и таскаю с собой холодный камень, источающий одно сплошное несчастье. Я будто жив и не жив одновременно. Как механическая кукла.       Когда я вернулся из Линца и посмотрел в свое любимое окно, то увидел штору. Не могу передать словами, какой ужас испытал. Пока меня не было, нимфа, а может ее дирижер, занавесили окна прихожей и кухни-коридора, спрятав от меня себя. Мне было отказано даже в возможности любоваться ею. Не удивлюсь, если штору повесил тот самый поляк, беливший мне стены. Будь он проклят.       Изгнанник. Покинутый. Обманутый преимущественно самим собой. Герой, достойный пера романистов! Я не винил ее в случившемся, и даже спустя годы никогда не обвиню. Пожалуй, спутайся она с кем-то другим, а не с дирижером, я бы так не считал, но... В моем представлении, богиня имела право предпочесть простому жрецу другого бога. Проигрывать дирижеру мне было не так обидно, хотя и нестерпимо больно.       Прошел почти год. Порой мне кажется, что я так и остался за тем окном, потеряв все свои чувства вместе со своей нимфой. Где-то там, в воображаемом «напротив» течет жизнь, рождается искусство, а я — лишь наблюдаю, подмечая все до мельчайших деталей. Я этого хотел. Я хотел наблюдать, хотел изучать — разве не это ремесло искусствоведа? Я практически добился своего, ведь я знаю, что подработка в небольшой галерее — не мой предел. Да и... Этот мой так и не свершившийся роман никак не отобразился на моем восприятии. Наоборот. Я будто стал беспристрастен, оттого внимательней к деталям. Я с головой ушел в работу. Разве не хорошо?       Но...       Я постоянно чувствую горечь на губах — осознание того, что я никогда не буду так счастлив, как в том промозглом марте. Я получил, что хотел, но вместе с тем как будто упустил главное, оставшись за невидимой преградой — тонкой, как стекло окна.       Я часто задумываюсь, что было бы, если... Если бы я пришел к ней, сел за столик в кафе, подошел в трамвае, в Иезуитенкирхе или в Штадтпарке. Если бы позвонил в ее дверь раньше? Если бы сделал что-нибудь раньше?! Да и... Возможно, я мог бы сделать что-то сейчас?       На языке постоянно крутятся слова, которые я никогда не произнесу. Мои пять чувств издеваются надо мной, пытая похлеще жестоких виллис. В тишине беспроглядного одиночества мне слышится Реквием Верди и ее дивный голос, видятся знакомые очертания. Будто взаправду, я чую аромат восточных сладостей, чувствую вкус апельсинового джема. Порой мне мерещится кобальтовое пальто, темные локоны, южные страстные черты, и, пребывая на грани безумства... Страдалец, я достаю свой оберег — синюю перчатку из лайковой кожи. Единственное — что мне осталось в память о ней, единственное, к чему я могу прикоснуться, и единственное, что возвращает меня в реальность.       Поддавшись любопытству, я нашел записи выступлений, нашел страничку Марии Кьяры в социальных сетях. Тайком сохранив несколько фотографий, я даже распечатал одну из них. Ту, где она в синем платье (да, я просто зависим от этого насыщенного кобальтого цвета, который идет ей как никому другому), и все же... Все это не то же самое, что глядеть в ее окно — как-то глупо и недосягаемо. Там, на страницах социальных сетей, в окошке очередного видео, она как будто живет в заоблачных далях, даже не подозревая о моем существовании. Я словно простой смертный, в то время, как привык мнить себя жрецом. Ведь я рядом. Всегда рядом. И за что меня так низвергли?       Порой я вижу ее на улице, в метро, в трамвае — жалкие подачки. И даже если она одна, то я удерживаю себя всеми силами на месте, словно мне запрещено идти по ее следам. Я боюсь. Я боюсь, что не выдержу всей своей боли, но еще хуже боюсь, что моя испуганная нимфа сбежит окончательно, обратившись прекрасным цветком или звонким ручейком. Я не хочу ее потерять. Не могу.       То окно...       Я каждый вечер сажусь за стол, на свое привычное место и вглядываюсь в плотную ткань повешенной шторы. Глупо, но я надеюсь, что кулиса поднимется и оттуда, будто на сцену, выплывет она. Она позовет меня, поманит лишь движением пальца, и я брошу все, мгновенно придя на ее зов.       Да. Я брошу все к ее ногам.       Как покорный раб, я паду ниц перед своей богиней и, суля великие жертвы, буду молить лишь об одном. Чтобы она вернула мне мое великое счастье, которое так жестоко заключила в раму окна напротив. В то самое окно — окно моих пяти чувств, окно моего счастья, сокровенного и утраченного.       Как низко и жалко.       Но, видно, то удел покорного жреца на службе своего божества. А я ведь этого хотел?