Мое счастливое окно

***

      Я возвращался из Уни, полный приятных дум. «Мудрый Шпетер» удостоился похвалы. Профессор Штольц, просмотрев наброски моей статьи, сказал, что я далеко пойду, и я дулся от переполнявшей меня важности, подобно выплясывающему перед голубицей голубю.       Легкость. Небывалая легкость гуляла по всему телу, пуская электрические заряды, и я не шел, а парил над землей, не обращая внимания на дождь, заливавший улицы Вены. Вот таков был эффект великого счастья! Счастья, заслуженного и даже выстраданного. Никогда прежде я не чувствовал себя столь окрыленным.       Позволив себе пафосную поэтичность, я с гордостью вдохнул полной грудью и мгновенно замер, уловив знакомый запах. Апельсиновый флер. Пряность восточных сладостей. Прополис.       Запах ночи, запах страсти, запах любви — запах другого счастья.       Преисполнившись радости, я оглянулся по сторонам, но никого не увидел. Жаль. А что я собирался увидеть? Кого?       Я прекрасно знал ответ на этот вопрос и в очередной раз вынес себе приговор: я совершенно сошел с ума.       Эти ароматы преследовали меня по пятам, объединившись в безумный хоровод, будто мстительные виллисы. Обещая вселенское блаженство, они звали за собой, и если я не занимался учебой, то позволял себе плениться их резвой пляской, прекрасно понимая, чем все это может для меня закончиться. Под эгидой манящих ароматов ко мне являлся образ античной нимфы, и я, истосковавшийся, беспомощно падал в ее воображаемые объятия, алкая раствориться в них целиком. Но лишь в воображении.       Я чувствовал, что хожу по острому лезвию. Не думать о ней я не мог, но позволить себе думать о ней больше я боялся. Избрав нимфу своим великим божеством, я не понимал самого себя. Это была не влюбленность, не любопытство и теперь даже не страсть, вызванная похотливым вожделением, да и преданностью «жреца» свои чувства я бы не назвал. Это был какой-то наивный восторг, от которого все мое естество приходило в неописуемый трепет. Меня околдовали, пленили, но я не спешил избавляться от этих волшебных чар, как и не спешил поддаться им полностью, сохраняя вечную дистанцию.       Мне стоило лишь подойти к заветному дому.       Дождаться ее.       Или же позвонить в 12-ю квартиру.       Завести знакомство.       — Мария Кьяра Франки? — Легкий кивок головы. — Я хотел бы выразить вам свое восхищение. Вы произвели на меня неизгладимое впечатление. Я... Хочу быть рядом с вами, думать о вас, желать вас и...       Какая чушь! Какая пошлость! Какая глупость!       Нет.       Не чушь.       И совершенно не глупость.       Именно поэтому я до сих пор не подходил к заветной двери, предпочитая оставаться в стороне. Безумец! Дурак! Чего я хотел? Истязать себя безумными фантазиями до бесконечности? Нет. Я просто решил дать себе время успокоиться, чтобы не наломать дров от собственной пылкости, и поклялся, что осуществлю задуманное, как сдам статью.       Я уже видел, как покупаю букет белых роз, бутылку вина, а еще пару билетов на выставку гравюр в Альбертину*. На наше следующее свидание я собирался взять билеты в Штаатсопер**. На что-нибудь классическое. «Богема» в постановке Дзеффирелли, обнаруженная в кремово-кофейной афише, меня вполне устраивала, но до этого я собирался завоевать интерес своей нимфы. Я решил впечатлить ее знаниями о картинах, а также о музыке — теперь я покупал и книги, касавшиеся истории опер, жизни композиторов, и, когда находил время, читал. Как же мне хотелось, чтобы моя нимфа думала обо мне, изнывая бессонными ночами и сладострастными грезами. Исключительно обо мне.       Из глубокой задумчивости меня вывело осознание чего-то знакомого. На Карлсплатц я увидел человека. К великому сожалению, то была не нимфа. Это был тот самый дирижер, имя которого я так и не узнал.       Мы вместе сели на U1 и двинулись в сторону Ройманплатц. Я оказался в шаге от него и, стараясь не обнаружить своего бесстыдного присутствия, почему-то стал сравнивать нас.       Я был выше. На полголовы, а то и больше. Я точно был стройнее, хотя дирижеру и удавалось прятаться в свободном конусе шерстяного пальто. Он носил очки, был гладко выбрит. Широк в плечах, но не слишком. Его волосы цвета ванильного крема вызывали подозрение, хотя кустистые светлые брови напротив развеивали. Кажется, он и вправду был блондином — может, швед? Ему было за тридцать. Возможно, даже под сорок — у губ пролегли глубокие складки, да и морщины у глаз выдавали более солидный возраст.       Он увлеченно смотрел в телефон и широко улыбался, явно с кем-то переписываясь. Он был счастлив. Как я.       Я почувствовал неладное.       Мы вышли на одной станции — на моей станции. Двинулись по знакомому маршруту — моему маршруту. До Муренгассе дирижер не дошел квартала, свернув на улицу раньше, и я ахнул.       — Buon giorno, синьора Франки***, — пропел в домофон дирижер, и заветная дверь отворилась.       Перед ним.       Не обращая внимания на дождь, — я забыл чертов зонт дома и теперь мок под хлесткими каплями, — я встал под окном и, раскрыв рот, стал ждать. Я не знал, чего именно, но встал как истукан, требуя всем своим видом пояснения произошедшему, и оно не заставило себя ждать. Не прошло и десяти минут, как донеслись звуки музыки и переливы знакомого сопрано, от которых я вздохнул с облегчением. Репетиция, урок. Видимо, что-то из этого.       Заметавшись, я долго не мог решить, что делать, но все же отправился к себе — пальто порядком намокло. Хуже, я стал чувствовать влагу в ботинках, а это грозило простудой.       К моему счастью, музыка и дивный голос были слышны и из моего окна. Мария Кьяра в этот раз пела не мессу, а оперу, и это был явно не Верди. Кажется, Пуччини, но я не был уверен на все сто. Разум будто охватило огнем, и я не мог мыслить ясно. Все путалось в какую-то кашу — неприятный, липкий клубок, от которого я старался отмахнуться отчаянным отрицанием.       Притаившись за шторой, я не покидал своего наблюдательного пункта и терзался ревностью, едва она переставала петь. Если смолкали глухие звуки фортепиано, я заламывал руки, требуя продолжения, и, к моему счастью, музыка возобновлялась. Да! Это была «Богема****». Я узнал ее по мелодии квартета, после которого все стихло.       В кухне-коридоре никто не появлялся. Сердце колотилось как безумное, отсчитывая мгновения затянувшейся тишины. Я собирался выбежать на улицу. Собирался добежать до той двери и звонить в нее так, словно случился пожар, но вскоре на кухне появились и дирижер, и моя Мария Кьяра.       Как всегда она была прекрасна. Платье макартового красного цвета подчеркивало все ее плавные изгибы, бледность кожи, а также южную знойность, выраженную яркостью черт. Прекрасная нимфа всегда оставалась прекрасной.       С дирижером они о чем-то болтали, как тогда — в кафе, после Реквиема Верди. Весело, непринужденно. Дирижер по привычке размахивал руками, а сопрано по привычке ему подпевала, умудряясь заваривать при этом кофе. Мне не понравились их жесты — на каком-то моменте Мария Кьяра оправила ему ворот рубашки, соблазнительно хлопнув по плечу и озорно погрозив пальцем.       Ах! Если бы я только слышал, о чем они разговаривали.       Из шкафчика плюхнулась пачка кантуччини — такая же пачка лежала у меня на кухне. Дирижер бессовестно запустил пятерню в раскрытую горловину упаковки и вытащил оттуда предложенное угощение, пока нимфа разливала кофе.       Я боялся, что они уйдут — ведь на кухне не было стола. На мое счастье, они остались на месте. Вцепившись в большие кружки, они вдруг рассмеялись и мгновенно смолкли. Нимфа утопила кантуччини в кофе, откусила аккуратный кусочек, и дирижер потянулся к ней, видимо для того, чтобы стряхнуть предательскую крошку. Его рука задержалась на ее щеке. Оба долго глядели друг другу в глаза, но оттого, что произошло после, я едва не поседел на месте.       Дирижер вдруг подался вперед.       Подался вперед и я — проклятое окно перегородило мне дорогу.       Он нагнулся к ее лицу, и...       Она отвернулась. Перепуганная. Раскрасневшаяся. Сконфуженная. Неожиданный поцелуй коснулся ее щеки, но она... Отвернулась.       Отвернулась!       Я готов был расцеловать штору за поступок своей нимфы.       Отвернулась Отвергла!       Дирижер виновато замотал головой. Что-то сказал. Отставив чашку в сторону, он пошел к двери. Провожать его Мария Кьяра не стала, оставшись растерянно подпирать кухонные шкафы, а я возликовал.       Отвергла! Осталась верна.       Как же я вообще пропустил этого дирижера! Впрочем, не мог же я следить за своей нимфой беспрестанно. Коварная искусительница успела соблазнить не одного меня? Ну ничего. Буря миновала, начавшись неожиданно из неоткуда. Впредь мне стоило быть осторожнее, и я вновь вспомнил о своем обещании.       Как только я закончу статью, посягательства посторонних в сторону Марии Кьяры Франки прекратятся лишь по одному моему желанию — так я решил. По-собственнически твердо.       Покинув свой пост, я отправился в душ, уже чувствуя неприятную тяжесть в районе переносицы. Продрогнув, я обливался горячей водой, а к вечеру меня разбил насморк. Обложившись бумажными платками, заварив в бабушкин чайник черного чая, я все равно смотрел в свое любимое окно.       Моя нимфа нынче была грустна. Спрятав нагое тело в мягкой пижаме, укрывшись клетчатым пледом, она ходила кругами по кухне в ожидании горячего ужина и прятала лицо в ладонях. То и дело она касалась поруганной щеки украдкой и тут же одергивала руку.       Ее напугали. Античные нимфы всегда отличались особенной пугливостью, обращаясь цветами, деревьями, звездами от грубого посягательства в свою сторону. Я это знал, оттого не торопился с излияниями своих чувств и желаний. Как же мне хотелось ее утешить. Как же хотелось прижать к своей груди и оказаться вместе с ней под клетчатым пледом. Кажется, в шкафу стояла бутылка вина, и ее темный бок призывно блеснул, будто советуя мне не тянуть, но я лишь нахмурился. Это была не самая плохая бутылка, но для знакомства явно не подходила. И ладно.       Пускай сегодняшний случай взбудоражил меня, я не хотел поддаваться какому-то давлению со стороны. Я должен был действовать согласно намеченному плану! Для начала — закончить статью, приблизив тем самым момент заветной встречи.       — Дождись, — сказал я, выдав свою сердитость, и утонул в книгах.       В ответ мне погас свет.

***

      Наступило необычайно солнечное воскресенье. Я собирал какие-то записи, наброски, черновики, намереваясь отправиться вместе с ними в Бельведер.       Собиралась и она.       Мы вышли из дома и взяли привычный 0. Я сел прямо за ней, хотя свободных мест было куда больше. Насморк лишил меня возможности обонять, но мне казалось, что я отчетливо чувствую аромат восточных сладостей и легкую цитрусовую кислинку ее духов.       Я доехал с ней до Ландштрассе, намеренно пропустив свою остановку. Дошел до Штадтпарка. Она вдруг свернула в парк, и я послушно пошел за ней.       Вдоль дорожек тянулись бесконечной вереницей лавки. Средь голых ветвей проносились воробьи, но больше в парке было ворон и вечно голодных голубей. Через месяц Штадтпарк покроется зеленью. На пруд высыпят утки, парочки будут гулять по дорожкам, а на газонах развалятся студенты-лентяи. Пока же здесь было пусто, несмотря на выглянувшее солнце и приближавшийся апрель.       Мария Кьяра села неподалеку от пруда. Я — неподалеку от нее.       Нимфа по-прежнему была задумчива и печальна, и как-то отупело уставилась в гладь водоема. Я впервые видел ее такой и мучился. Как бы мне хотелось знать, о чем она думала.       Зазвонил телефон — бросила трубку. Встрепенулась, гордо повела головой и... Смутилась. Оправив меховой воротник, она утонула в синем мехе, вдруг выпрямилась и поднялась со скамьи. Она будто не знала, что ей делать. Растерянно оглянувшись по сторонам, нимфа словно искала кого-то, и я скромно подался вперед, безмолвно предложив свою кандидатуру.       Не увидела.       Отвергла.       Провернувшись на каблуках, она пошла в сторону Карлсплатц.       В обычно многолюдном Штадтпарке мы вдруг оказались одни, и это помешало мне пойти за ней. К тому же... На скамье я увидел синюю перчатку.       Сперва я боялся, что Мария Кьяра обернется и заберет ее. Потом стал бояться, что мою находку заберет кто-то чужой. Я поспешил, вцепившись в синюю перчатку едва ли не коршуном. Для приличия я прождал свою нимфу у скамьи, надеясь, что она вернется за пропажей, но нимфа так и не явилась.       Ничего! Так даже лучше. Я только лишь представил ее удивление, когда верну ей эту перчатку с букетом белых роз и парой билетов. Она не посмеет мне отказать попросту из вежливости, тем самым угодив в расставленную ловушку.       Спрятав находку в портфель, я воровато оглянулся и пошел в другую сторону. Меня ждал Бельведер. Прекрасный, белый, воздушный.       Приветственно кивнув каменным сфинксам, разбросанным по дворцовому парку, я пролетел по лестницам в нужный зал. Здесь было по обыкновению спокойно. Туристы мотыльками слетались в другие залы, влекомые золотом и страстью Климта. Макарт удостаивался куда меньшей чести, чему я был необычайно рад. Одиночество и тишина позволяют мысли сформироваться быстрее и четче. Шум порождает лишь сумбур.       Стены тускло-красного цвета стремились от пола к украшенному лепниной потолку, но интересовали меня не стены, не пол и не потолок, а... Картины. Пять вытянутых в вертикаль картин. Пять чувств. Пять аллегорий руки Ганса Макарта — пять нимф, застрявших в золоченных рамах, будто в окнах.       Одна утопала в меди осенних листьев. Другая вдыхала аромат распустившегося цветка. Третья кокетливо касалась уха, в то время как ее соседка несла на плече дитя, утягивая за собой отрез полупрозрачного шелка. Последняя нимфа любовалась в зеркало, не обращая ни на кого внимания, и я жадно залюбовался ими всеми. Они будто светились изнутри. Позади угадывался темный парк, лес, и из этой темноты человеческих чувств проступали они — зрение, слух, запах, вкус и осязание.       Расположившись на бархатной скамейке, я принялся доставать все свои черновики. Я знал каждую картину до мельчайших подробностей, изучив репродукции от и до, но теперь жадно смотрел на оригиналы. Возможно, я что-то упустил? Возможно, я мог раскрыть тему своей статьи больше, оригинальнее, полноценнее? Возможно, именно сейчас я мог увидеть, услышать, прочувствовать особенные оттенки всех этих макартовских аллегорий, и даже насморк не мог мне помешать в этом.       Я полез за маркером в сумку, и...       Наткнулся на перчатку.       Нежная, лайковая кожа мгновенно завладела моим вниманием. У запястья имелась красивая пуговка, по которой я задумчиво провел пальцем. На обратной стороне перчатки темнела небольшая царапинка. Едва заметная — будто порез бумаги.       Я и сам не понял, как это случилось, но очнулся лишь тогда, когда прижал перчатку к своим губам. Жадно. Страстно. Требовательно. Я будто чувствовал ее руку. Я чувствовал ее запах, даже если мог дышать с трудом, и от этой магии едва не прослезился.       Кого я обманывал?       Я ревновал и хотел ее, как никого прежде и все по одной простой причине, в которой боялся признаться самому себе.       Я поднял взгляд, смиренно принимая очевидное. Пять аллегорий чувств ожили, заплясав вокруг меня безумный виллисовский хоровод. Спустившись ко мне со своих картин, пять нимф повалили меня на бархатную скамью, придавив опьяняющей правдой. Лаская, каждая из них старалась привлечь мое внимание, но, будто оберег в руке, я сжимал синюю перчатку.       Я любил.       Я любил, как никого прежде.       Я любил, как никогда прежде, оттого в каждой макартовской деве я видел ее. Оттого ощущал вкус воображаемых поцелуев; осязал нежную молочную кожу, ни разу к ней не прикоснувшись; вдыхал аромат густых локонов и слушал чарующий голос, желая отдаться обуявшему меня мороку без остатка.       Моя нежная нимфа. Моя. Моя!       — Простите! Все хорошо? — рядом возникла работница галереи, и испуганные макартовские девы вновь очутились в своих рамках — будто в окнах.       Я поднялся со скамьи, стыдливо пригладив волосы.       — Все просто замечательно, — ответил я с подозрительной судорогой в голосе и, прижав перчатку к самому сердцу, расплылся в бессовестно счастливой улыбке.       Я любил.       И в этой любви...       Был счастлив.