о природе поддержки

      аякс думал, что попал на свадьбу, пока не увидел гроб: длинная траурная процессия — и все в белом. ху тао никого не видела, шагая впереди, — но ее ноги не спотыкались, не имели даже возможности. ее взгляд был теплым, как раскаленное стекло, и смотрела она на лишь ей известный образ: если присмотреться, рядом едва колыхался воздух. чжун ли шел в середине. его ханьфу было белоснежным, а лицо — бледным. им с ху тао не шел белый, они сразу становились призраками — со своими горящими глазами, лишенными какой-то части «обычного» человека. так просто нельзя было выглядеть на похоронах, — вот о чем думал чайльд, но когда чжун ли, посмотрев на него, не улыбнулся, тарталья успокоился. улицы ли юэ, окутанные рассветным золотом, не успели собрать толпище чужаков, и аякс не смог потеряться, — ему пришлось одному провожать их взглядом; неприглашенный и лишний, он не нашел себе место, и любое занятие казалось теперь ему бессмысленным. единственным решением было пойти к похоронному бюро и дождаться там чжун ли, но что-то отталкивало чайльда, будто он столкнулся с организованной смертью впервые.       руки были чистыми — без крови и грязи. но коснуться чжун ли в белом одеянии он ими не мог. чжун ли молча улыбнулся ему вслед за ху тао. солнце подходило к зениту.       — что-то случилось? — спросил подошедший чжун ли, и ладони тартальи вдруг стали липкими и горячими.       — мне не хотелось бы так умирать.       посох, искрящийся огнем: ху тао убивающая и ху тао хоронящая — это две стороны одной монеты или и вовсе одна? но убивала ли когда-нибудь ху тао? а чжун ли — убивал. о, за какое только оружие не брались его руки, сухие мозолистые ладони. тарталья боится — боится, что в конце чжун ли его не убьет.       чжун ли хочет быть ближе. он целует тарталью в щеку. духовно. аяксу нужно время. кто, как не чжун ли, умеет ждать, не сходя с ума. или так только кажется?       — не думай пока об этом, ладно?       люди заказывают себе гробы, тарталья хочет заказать себе убийство. как хорошо умереть, убив друг друга… и встретиться на той стороне, переродиться ростками яблони, переплести корни, стволы и ветви… как хорошо знать, что никто не будет страдать после ухода одного… как хорошо умирать, держась за руки… но руки-то — грязные, недосто…       — аякс?       хотел бы чжун ли умереть с ним в одно мгновение? но как на той стороне примут человека, а как — бога? может их разлучат, может бога отберут, как всегда отбирает сотня рук… в белоснежных тяжелых одеждах… после смерти… смогу ли я летать, чтобы… улететь за тобой, если…       — аякс?       чайльд переводит взгляд на чжун ли:       — м?       — у тебя сегодня выходной?       — я не слышал, как ты уходил.       — извини… трудный день.       чайльд поднимает руку и опускает.       — у меня нет выходных.       — правда?       — но на тебя всегда найдется время.       чжун ли тихо смеется и, отправляя аякса на работу, уходит в своем белоснежном ханьфу за черные двери похоронно бюро. между ними не остается ничего невысказанного, но тарталья боится его отпускать. в нем нет страха, что чжун ли умрет раньше, для него эта мысль невозможна. но сам аякс…       чайльд больше никогда не хочет видеть траура. но ему еще многих придется похоронить.       в жизни маленького мальчика аякса было три вещи: аконит под окном, старая яблоня с маленькими яблоками и высокая береза с раздвоенным стволом — борец, бессмертие и оберегание.       чайльд хочет поставить чжун ли на место, из которого хорошо было видно эти три объекта — неживых и будто бы меняющихся только тогда, когда аякс на них смотрел. но на яблоне больше нет яблок, или есть… когда он уходил, ее ветки были похожи на мертвые…       аякс трясет головой — смерть, смерть, смерть. разве он не убивает каждый день? смерть тех, кого он любит, — это больно. но умереть с кем-то… пожалуй, в такие моменты и зарождается доверие, которое в конце умирает единолично.       может быть, яблоня зацветет, если он будет смотреть на нее не один? но для этого пока нужно быть живым. им обоим. ***

акт IV. сцена 1.

деревня морепесок. появляется тарталья.

маленький мальчик аякс лежащий в траве у речки считает ворон и галок не зная их отличий но черные стрелки в небе похожи на дыры в ткани и шов разошедшись вдвое являет собой млечный путь маленький мальчик аякс представляет свое будущее он пока тихий послушный ребенок боящийся грубого слова потом он станет взрослее наглее выше отца но перед этим ему придется понять что шов в небе это залатанные следы боя что небо это не панацея что больше никого не будет кто смог бы его понять но это все после пока маленький мальчик аякс считает уханье сов и щебет сверчков ему пора возвращаться домой (дома же ждут?) а мама кусающая губы не слышит его мысли но чувствует сердцем она ругает его когда он приходит и обнимает надежно-долго а аякс не понимает что он сделал плохого но объятия мамы откладывают эти думы в черный ящик который из него вытащат после его смерти и разберут все компоненты запачканные в грязи и крови ее маленький мальчик аякс теряет блеск глаз своих встает на раздолье она никогда не узнает почему черных ящиков оказалось во много раз больше ***       — господин тарталья?       аякс отлепляет листок какого-то отчета от щеки и сонно смотрит на сложенные перед собой руки. шея затекла. сильно. на стол опускается кипа бумаг. тарталья и рад, что его разбудили, но офисная работа похожа на кошмар. зачем заменять один на другой?       когда тарталья приходит домой (к чжун ли), самого хозяина нет. чайльд чувствует себя сегодня одиноким и вышвырнутым из мира. чжун ли возвращается, темнота смягчает белизну его одежд.       — не хочешь прогуляться? — спрашивает аякс неуверенно.       — прогуляться? я не против.       чжун ли наконец-то снимает свое белое ханьфу и надевает черное. черный ему идет, но черный для аякса — цвет смерти… он накидывает на плечи чжун ли широкий шарф (не белый и не черный) и улыбается.       подножие тяньхэн спокойное. аякс берет чжун ли за руку (ночью все встает с ног на голову):       — не мог бы ты сегодня… придти в мой сон? я хочу показать тебе кое-что. чжун ли сжимает его ладонь сильнее:       — конечно. ***

акт V. сцена 1.

сновидения тартальи, созданные им же самим. появляются тарталья и чжун ли.

а я к с это мой дом я думаю это аконит показывает аякс а я к с это яблоня это береза чжун ли внимательно смотрит но перед его глазами одна пустота и чайльд по ней вышагивающий чжун ли кивает чайльд еще просто не научился управлять снами ничего страшного чжун ли подыграет а я к с аконит вырвали за то что он стал закрывать окно мне было обидно и грустно но к зиме бы он завял а весной мы бы посадили новый куст но у мамы стала болеть спина и весной не появилось ростка вообще это к лучшему все же мы не знали что аконит ядовит под яблоней мы любили спать тень от ее ветвей очень мягкая и прохладная будто одеяло я думаю что она засохла но сейчас чжун ли только посмотри она цветет! в глазах аякса детский восторг маленький мальчик вернулся в прошлое где еще не держал за пазухой нож чжун ли широко улыбается вместе с ним и не отпускает руку может он не видит но чувствует а я к с березу стоящую за забором было хорошо видно из окна нашей с братьями комнаты хоть она и ничейная я всегда считал ее своей и мне грустно было видеть как ее покидают листья осенью я считал дни до весны когда она вновь будет зеленая такая высокая казалась мне неприступной наверное только на это дерево я не лазал ее ветки начинаются слишком высоко а разветвленный ствол это неинтересно да у нас целый сад но я помню только их не знаю почему они так отпечатались в сознании видно я их с чем-то сравнил может быть я хотел бы могилу под этой березой ничейной и непреклонной чжун ли не улыбается смотрит на плачущего аякса чтобы не смотреть на пустоту вокруг а я к с я не хочу умирать в одиночестве ч ж у н л и я обещаю когда придет время я о тебе позабочусь о нас позабочусь резная роспись снежинок на стекле и непроглядная метель смотреть в окно страшно но привычно а в ли юэ кисть сливы стучится в дверь но маленький мальчик аякс об этом еще не знает а тарталья до сих пор не понимает к лучшему это или нет все выяснить очень просто: улыбка крива и колка и руки дрожат и замер взгляд глаз не блестящих вовсе чжун ли никогда не скажет что любит не любит к слову доказывать больше не нужно и аякс уже не просит он понял он понял он понял почувствовал все и вовсе бог в сердце остался навечно (и) добровольно ***       — налево, вторая дверь, — говорит ху тао, не смотря на вошедшего чайльда.       — я не к чжун ли, — краснеет аякс, — я хотел бы… спросить кое-что у тебя…       — о, — ху тао расплывается в доброй ухмылке, легкой и обыденной для нее, но такой тяжелой для аякса. — что же?       — ну… эм… — рост для тартальи никогда не был проблемой, но теперь перед ху тао он чувствует себя даже не низким, а низшим. — ты… эм…       чайльд не знает, что спросить. страдают ли люди после смерти? конечно. а что вообще после смерти? откуда ху тао знать? она харон, но не аид.       — господин тарталья, что-то случилось? — ху тао продолжает улыбаться: у нее много ресурсов, она привыкла ждать слова, которые не вытолкнуть из пересохшего, сдавленного горем горла.       — нет.       еще нет.       — все в порядке.       — разве у чжун ли не обед? — ху тао складывает руки на груди. — загляните к нему, господин тарталья. он сегодня такой же встревоженный, как вы.       обернуться на свет, обернуться на звук, не довериться никогда. что еще тарталья сделает не так? но чжун ли ему обещал. обещал позаботиться, и тарталья поворачивает налево.       у тартальи болят глаза, у чжун ли перед глазами все расплывается. он заполняет документы, и на чайльда сразу накатывает усталость от одного вида сгорбленных плеч.       — я хочу отпуск, — аякс облокачивается о край стола, и строчка чжун ли дергается вниз. чжун ли смотрит на аякса, аякс смотрит в стену.       — что-то случилось? — с каждый таким вопросом тарталья теряет терпение и отвечает честнее:       — не знаю.       чжун ли знает — чувствует.       чайльд прижимает вставшего чжун ли к стене, обрывая его беспечность, и грубо целует. ресурс лжи тоже умеет заканчиваться, правда он никогда не идет один, там еще какие-то терпение и нежелание, недоверие и непонимание, — они должны закончиться все, разом. это долгий процесс, все время начинающийся сначала. может бы если не тот аконит, не сумевший переродиться… сколько бы чжун ли ни говорил, ни показывал, ни доказывал — аякс ему вряд ли поверит всем сердцем. ему нужно проверить обещание сразу, потому что чжун ли, отвечающий на поцелуй, — это не доказательство. но чжун ли, который любит аякса чайльда тарталью…       аякс его просто тоже любит — и пока бог в его сердце, он выучился ждать. он не может так просто потерять жизненную силу, переданную от бога, даже если ресурса к жизни нет. ***

акт V. сцена 2.

чжун ли зашивает рубашку аякса вообще у тартальи это получилось бы лучше но чжун ли очень скучно аякс поверит богу верно он лучше знает что после смерти бывает все равно когда-то придется умереть вещи страшнее смерти это умерев понять что ты еще существуешь не просто в памяти людей а вживую разве чжун ли именно так сейчас и не существует? чжун ли вроде бы держит свое обещание но в следующей битве шов на рубашке аякса расходится и он его сам зашивает терпение тает от огня чужих глаз чжун ли давай умрем сейчас       аякс просыпается и проверяет, дышит ли чжун ли. и когда он прислоняет ладонь к вздымающейся груди, то понимает, что не сможет вонзить в нее ни клинок, ни стрелу. человек влюбленный никогда не будет выше бога, потому что любовь — это бог, и любовь, настоящая, как высший бог, имеет отличительную черту: она может как забирать ресурсы, так и отдавать их. чтобы тарталье убить чжун ли, для начала нужно убить любовь, а чтобы убить ее — нужно потратить все ресурсы, а потратить все ресурсы означает уже не жить. когда-нибудь это произойдет само собой, так к чему спешить?       чжун ли открывает глаза, чайльд не успевает придумать ни одного оправдания. но чжун ли только кладет свою ладонь поверх его. спешить — это не про маленького мальчика аякса, но — про тарталью: так как это две части одного целого, не умеющие приходить к компромиссу, для решения дилеммы нужен кто-то еще.