о природе поддержки

том II.

      тарталья понял, — не сразу, конечно, на это ушло очень много времени, — что чжун ли не собирается его осуждать, и все равно каждый раз, когда ему хочется обточить разбитые края, чтобы они сильно не царапали сердце, он начинает с «не знаю, нормально ли это» или «может, ты осудишь меня», — и чжун ли вздыхает, думая, что когда, когда он сказал что-то не то, что тарталье показалась осуждением, хотя обычно тарталье-то ответы на собственные монологи и не нужны или он частенько вообще их забывает, думая в первую очередь, как там края осколков-то, острее, что ли, стали? а, показалось, — последний раз укольнули.       так часто ему думалось, что он совершенно не достоин его — ни по статусу, ни по опыту; быть идеальным, без огрехов и слабостей — это достоинство, это предтеча завоевания статуса «достоин». чжун ли хмурится. а ты никогда не думал, достоин ли я тебя? но разве влюбляться имеют права только те, кто достиг небывалых высот во всех поприщах, только те, кто смогут ответить на все вопросы своих возлюбленных и решить все их проблемы? это правда идеальные люди — люди, которых не существует. потому что мы не сможем решить чужие проблемы, это будет только видимостью решения, все всегда все хотят сделать по-своему, чужое нам не нравится — как тебе не нравится слушать меня.       — неправда, сяньшэн. — чжун ли усмехается. — я же меняюсь.       — я знаю, но… ты не хочешь говорить мне о многих вещах. почему ты думаешь, что я буду осуждать тебя? конечно, прошлая поддержка твоей личности — это тающие на твоей горячей убежденности, что тебя никто не поймет, снежинки-попытки подобраться к тебе: если бы твои близкие не любили тебя, поверь, они никогда бы не попытались. ты ни в чем не виноват — не виноват в том, что не сказал, что боялся — и что боялся сказать…       — я не хотел говорить, — перебивает тарталья, — если бы был такой же человек, который подошел бы ко мне и сказал: эй, дружище, ты в курсе, что я тоже побывал — о, это были непростые деньки — в бездне? говори что хочешь, а я отвечу на все твои вопросы, в первую очередь — чем ты это заслужил. но таких нет и не было, сяньшэн, и ты тоже не один из них, но ты в этом не виноват. ***

акт I. сцена 1.

появляются тарталья и чжун ли.

а я к с я внутри где-то очень глу́боко чувствую что что-то скребет напевает мне детской песенкой тревогу оплетает тонкой ниткой жизни скол за что люди страдают почему боги смертны я не знаю никаких ответов ничего не знаю это меня тоже терзает ч ж у н л и такие проблемы почти никогда не решаются словами нужно какое-то действие я бы предложил тебе давай упадем в бездну но в этот раз вместе всех убьем вообще сделаем все что ты хочешь но такое решение кажется мне спиралью боли палкой о двух концах ты думаешь что за убийством идет убийство ты это ощущаешь жаждой но я хотел бы чтобы ты по другому свою значимость понял даже если мир видит в тебе героя бандита предвестника грозной богини наделенного нечеловеческой силой я вижу в тебе человека израненного тяготами непонимания и одиночества от которого более слабые умирают сворачиваясь калачиком чтобы их не касались жизненные раздолья я вижу в тебе человека обычного человека потому что у всех тоже множество проблем человека которого я люблю не за твою силу не за твой титул конечно я знал кто ты с самого начала но мне было важно иное как с такой силой и с таким неумением ее контролировать ты не сломал бедные бамбуковые палочки а только лишь положил их на стол немного громче чем следовало бы класть на стол столовые приборы ***

акт II. сцена 1.

действующие лица определяются действующими лицами, но пока не определены.

т а р т а л ь я я не часть его души тела жизни я соткан из тьмы я не появляюсь при свете я не нахожу в нем спасения и я не подчиняюсь тем кто меня слабее ч ж у н л и но это неправда т а р т а л ь я как смеет незнающий ч ж у н л и ты правда не часть вы единое целое ты не хочешь этого принимать т а р т а л ь я моей частью не может быть кто-то столь слабый ч ж у н л и он бы не смог удержать тебя будь он слабее разве это не так? т а р т а л ь я я подчинен себе ч ж у н л и я не спорю т а р т а л ь я почему ты его оправдываешь ч ж у н л и потому что я знаю что вы одинаковые а я к с чжун ли сяньшэн! разве объяснять слепому как выглядит цвет это не бред? вы жестоки я пытался скрыть от вас эту свою часть руку покрытую проказой зачем вы задрали рукав? вам оно надо? т а р т а л ь я рука? ты забываешься человек без меня у тебя не было бы никаких побед ч ж у н л и не стоит вступать в пересуды но аякс нужно сказать что чжун ли сяньшэн обращается к обоим ч ж у н л и целое это две части чего-то три или миллион пока вы не примете друг друга каждый из вас будет обречен и проказа твоя аякс это иллюзия непринимания я пытался так долго ее найти теперь прошу умоляю не закрывайся а я к с это ты забываешься монстр бездны без меня тебя бы не было без тебя я прекрасно смогу жить без меня ты ничто т а р т а л ь я почему тогда ты так жаждешь нечеловеческой силы противоречить себе это по-людски некрасиво ты так глуп и наивен а это вообще кто а я к с тебя не касается тебя не касается чего я хочу о чем я молчу эти желания с тобой не связаны и даже с твоей силой мы втроем неделимы так ты говоришь чжун ли сяньшэн? почему тогда мы не можем и шаг сделать чтоб не наступить друг другу на ногу почему мы должны терпеть друг друга ч ж у н л и потому что одинаковое чжун ли улыбается едва ли радостно ч ж у н л и не соединяется однобокие части пазла не собираются в цельный узор вы к друг другу никогда не поворачивались нужными гранями душ т а р т а л ь я мы и не будем а я к с нет у́ж ч ж у н л и аякс послушай… т а р т а л ь я не заставляй усомниться в твоей мудрости тысячелетний бог хвастаться за больного ребенка это последнее что бы ты мог отчаяние видится в уголках твоей улыбки и если он этого не видит то почему называет меня слепым почему не отпустит обратно в бездну к святым ч ж у н л и потому что вы одно целое а я к с т а р т а л ь я неправда раздается в унисон ч ж у н л и будь по вашему смеется чжун ли но чжун ли то не снятся сны аякс не хочет с ним разговаривать его сны захватил тарталья ***       маленького мальчика аякса еще мог кто-то поддержать: мама, папа, братья, сестры, но ему этого мало — почему, почему меня никто не понимет? тарталья на это может только промолчать.       — я же не могу за всех всегда решать проблемы. их проблемы.       — я тоже, — соглашается чжун ли, — любые ресурсы истощаются: ресурс поддержки, ресурс понимания, ресурс доброты. а ненависть и злоба, скрытые за замком, приходят на их замену как единственный вариант жизненного ресурса.       — мне кажется, я истратил все мои ресурсы, даже ненависть — хотя я так ненавижу…       чжун ли раскрывает объятия:       — но это неправда.       — а что правда? я устал искать истину, может я вообще этого не хотел, но мне кто-то сказал найти.       обычно тарталья черпает большинство своих ресурсов в битве: он возвращается будто бы не уставшим, и количество ран пропорционально степени исступления, и запах крови не душит. но в этот раз все иначе — чжун ли ловит аякса, почти не дышащего, и далее воцаряется какая-то дымка, разгоняемая мельтешащими светлыми пятнами. ***

акт ?. сцена 1.

на преддверии сна. никто не появляется и никто не исчезает.

пред тобою не сын цинского князя но рука моя тяжела радость в саду твоем лишь когда приходит весна я не знаю что значит греться под солнцем или носить шелка но рука моя тяжела этот красный абрис у глаз твоих память вытекших давних дней я хочу прядь волос убрать но рука моя тяжела не могу я ее отныне поднять в мирских делах пусто в районе солнечного сплетения воют ветра-метели но ручаюсь что каждый день я рубцевать буду свое невезение я смотрю неотрывно долго уже нет черт в лице безмятежном стерлись грани и все надежды стерся нефрит неявственно нежный раскололась яшма белоснежная голос твой эхо этого звона глаза патокой в бывших гранях растеклись и втекли в мои как втекают в моря реки делая их солеными так и мои глаза защипало неприручённые к твоему золотому свету где ты я уже ничего не вижу продолжая смотреть хорошо что я еще чувствую твое тепло рядом для северянина это самое важное сладким зловещим кагором щемит мои скулы и запах твой ладан и штрудель похожи на дивный сон мне снится караван сумерских прохожих хотя и в сумеру я никогда не был но ты же со мною рядом верно? тебе должно хорошо быть видно барханы песка разворошенные ветром угрюмые лица выискивающие оазис торговую площадь и ее пять разветвленных улиц-пальцев ребенка просящего пойти домой мать и собаку в клетке которую каждый бродяга не прочь подозвать будто у нее на шее мешок денег а не струпья мешающие спать спать спать спать а я вообще где на краю сознания сон или не он прерывается так и не начатый это была не его предтеча а только проекция разоренного бодрствования аякс не просыпается потому что он и не засыпал но когда он открывает глаза ясности не прибавляется ***       — что… что ты сделал? — спрашивает сяо едва слышно, но осекается. он цокает, внутри неприятно холодеет. он подходит к кровати и берет чжун ли за запястье, проверяя его пульс. — он совсем как… — сяо оборачивается. — совсем как человек.       — о чем ты?..       сяо ругается про себя, но тоже не понимает. он хватает руку тартальи, тратя на это всю свою выдержку.       — в последнее время… не был ли ты при смерти?       — ну-у… да, было такое.       — вот почему я тебя услышал… рекс ляпис в спячке, — выплевывает сяо в раздражении, не желая ничего объяснять. — не знаю, когда… — он не хочет смотреть на бывшего бога, мотает головой и исчезает — все его ресурсы были исчерпаны, единственное, что осталось, — какие-то грусть и жалость, сдавливающие горло; сяо знает, что все в порядке, но думает, что что-то неправильно.       тарталья стоит в центре комнаты, но чувствует себя где-то между землей и небом, не имея возможности встать ногами на поверхность или разглядеть что-то сквозь тучи. он тихо садится рядом с чжун ли, так же, как сяо, берет его запястье — чжун ли спокойно спит; аякс переплетает их пальцы и пытается заполнить пробелы в словах сяо, но ему так беспокойно, что перед глазами все плывет. опять он сделал что-то не так (и все слова чжун ли, что это невозможно, забыты). ***

акт III. сцена 1.

появляются тарталья и чжун ли.

чжун ли был занят простым делом оттирал кровь с паркета вены на его руках были вздуты а челюсть сомкнута до желваков в нежелании говорить он посмотрел на тарталью снизу вверх и улыбнулся глазами перекинув рукой в крови волосы за спину т а р т а л ь я золотая ветвь с яшмовыми листьями разве твоя картина мира не богатые и сильные? ч ж у н л и моя? картина мира? слабые и обездоленные не нашедшие никакого пути мой долг моя задача моя обязанность их спасти т а р т а л ь я и когда ты смотришь на человека ты видишь проблему? чжун ли знает о ком он спрашивает ч ж у н л и когда я смотрю на человека которого люблю я теряюсь в желании защитить его правое слово и понимании что он не примет помощь но если мои чувства взаимны то он хотя бы меня послушает т а р т а л ь я разве это все чего ты хочешь? ч ж у н л и его счастье всех звезд мне дороже т а р т а л ь я но звезд же ч ж у н л и а кто тогда мы? и может мне стоит к тебе на ты? ***

акт III. сцена 2.

действующие лица те же, разделения между тартальей и аяксом на усмотрение читателя.

ч ж у н л и все эти разделения на человеческое и нелюдское люди считают что есть два мира что у людей много проблем но они человеческие а боги называют человечество большой проблемой а я к с проблемой? ч ж у н л и люди молятся богам селестии и архонтам видел ли один человек бога с селестии им просто молятся чему-то большому сильному внеземному нечеловеческому просто потому что бог это кто? а я к с символ спасения ч ж у н л и оберег от невезения и так далее далее далее до неприличий и личных непритязаний но боги селестии свой ресурс получают веру архонты которых еще помнят тоже и должны что-то дать взамен и из этого получается проблема с решением которой никто не поможет и бог говорит я ничего не должен кто будет ему перечить? а я к с тот кто не вечен человек который хочет на своем веку получить все ч ж у н л и таких людей боги не любят так откалываются края от их чайных блюдец проблему во плоти очень просто решить устранить а я к с люди думают так же ч ж у н л и ты именно тот человек которого небеса могут посчитать проблемой хотя ты и сам к моему негодованию знаешь об этом а я к с если бы они хотели они бы уже меня устранили разве не в этом смысл божественной сатиры? или дело в том что архонт это не пустой для них звон не может быть моракс признавайся! чжун ли морщится как от удара ч ж у н л и для богов селестии я просто собака кто бы слушал мой лай? а я к с ты врешь мне бог врешь! ч ж у н л и не принимай многого на мой счет я люблю тебя и наверное в твоем отношении это моя самая большая сила а я к с хорошо можешь не говорить но если что прости ч ж у н л и аякс пожалуйста сердце чжун ли тоже совсем не целое его бренная жизнь изранена гранями и пределами которые он сам себе ставил а теперь когда грань провел кто-то сильнее ее очень сложно оставить такой как есть и блюсти как дамоклов меч но вечности уже нет это должна была быть расплата а в итоге такой подарок о котором мечтаешь тысячи лет ч ж у н л и все в порядке а я к с не говори так ведь когда я говорю так же ты сразу бьешь тревогу теперь чжун ли исчезает из его снов как воспоминание и на грани вечного заката аяксу столько же придется искать его ***

акт III. сцена 3.

ч ж у н л и относиться к людям так же как они к тебе это не самая плохая тактика но разве ты будешь кусать в ответ котенка который хотел поиграться? вот и я думаю что нет для каждого понятия плохого и приемлемого разные поэтому начиная с себя ты задаешь планку недосягаемого потому что на зло отвечаешь добром и от этого любая аволокитешвара похвалит тебя а для тебя же это лучше чем человек оттого что ты чтишь ее завет и любой устыдится ответив на твое добро злом но сказать проще чем сделать и эмоции сильнее чем горный поток разрушают любые баррикады справедливостей уставов и клятв но верить в себя это непоколебимый ответ не только человеку но и создателю несокрушимых планет это победа побед а я к с чжун ли сяньшэн любой свой диалог я начинаю с того что я злой что я убью если мне что-то не понравится но пока этого делать не собираюсь я же не знаю какой человек ч ж у н л и правильно чжун ли как обычно хвалит ч ж у н л и отличная тактика и не понимает что каждая его похвала глотается как воздух маленьким мальчиком аяксом ждущим мирового признания и пока его мир схлопнут до глаз одного бога это правильная тактика не быть строгим о природе поддержки: любовь начинается со взгляда в котором понимание о природе поддержки: протянутая рука у края это тоже признание твоих скрытых желаний и готовность ответить на них с честностью и вниманием ч ж у н л и так вот вздыхает чжун ли сяньшэн ч ж у н л и ты вообще волен делать что пожелаешь ты и делаешь я тебя не спасаю тебе не нужно спасение а я к с я знаю ч ж у н л и но каждый кто любит грешен он думает что у его партнера проблемы которые они вместе должны решить изменить его себя мир но это же тоже не так верно? говори со мной аякс иначе я как и любой человек сделаю все по-своему а я к с чжун ли я вижу как ты обо мне беспокоишься но я думаю что излишне? да проблемы это проблемы как ты и сказал человечество это одна большая проблема складывающаяся из маленьких проблем маленьких человеков похоже что твоя любовь ко мне это беспокойство чжун ли нам придется разобраться с твоей проблемой кто с тобой так игрался что теперь тебе нужно лечить других чтобы не дай бог с ними что-нибудь не случилось говори со мной чжун ли иначе я как и любой человек сделаю все по-своему ч ж у н ли я не намеренно а я к с я знаю знаю но ты так долго искал проблемы во мне что не заметил те в себе что годами копились как яд в крови расскажи что случилось былое что занесло в тебя яд? ч ж у н л и извини меня просто я хочу чтобы ты был счастливый чтобы я не был тем кто все отберет и не подумает что отобрал и у кого раньше я не совсем понимал что у людских отношений тоже должны быть равноценные обмены что когда мне говорят я дорожу тобой я должен быть достоин этого в смысле что я тоже смогу что-то дать взамен защитить уберечь спасти я не смог эту клятву блюсти и наверное это ты называешь ядом но теперь я желаю чтобы любимый мной человек получал эту любовь осязаемо я больше не хочу ее скрывать внутри незнанием я больше не хочу быть тем кого нужно учить я больше не хочу неясных над могилой притч а я к с чжун ли чжун ли я поучу тебя в последний раз то как ты меня оберегаешь то как ты меня понимаешь это называется любовь и она больше чем осязаема потому что я знаю что мое сердце в решающий момент забьется и благодаря тебе ты же говоришь я люблю тебя просто так разве ты забыл? чжун ли как никогда ощущает все страхи аякса он тоже боится говорить и боится каяться но аякс хоть и улыбается уже рисует для себя ее образ вопреки ревности он выходит идеальным и аякс не успевает подумать что лучше его ч ж у н л и ее лик был не более чем точкой света в небольшом объеме боли я смотрел на нее как на звезду в небе недосягаемую и холодную мне была не ясна ее излишняя доброта и учтивость она будто бы боялась если бы кто-то огорчился она несла за нас ответственность за всех нас это непомерно ужасно я перед ней так виноват если бы я знал но уже ничего не изменишь все что я могу хранить ее заветы от пыли ты можешь не спрашивать я ее не любил я не знал как все что теперь я чувствую это вину горе и страх что между мной и человеком которого я люблю что-то будет не так из-за меня я благодарен свету ее души за то что он нашел мою я не имею права попирать ее память своей глупостью спасибо что была моей мудростью ***

акт III. сцена 4.

у меня нет желания топиться в хуанхэ я хочу вернуться туда где кромка льда ломается под моим ботинком и я падаю в темную воду ледяную до жара до температуры я не хочу после этого просыпаться и скитаться в неведении оставленный богами селестии будто в чем-то повинен мальчик не умеющий натянуть тетиву не умеющий говорить за свои заслуги не умеющий лгать и точить ножи я не знаю где кончается праведность и начинается горе но в таежном лесу у снежных нагорий вырисовывается терновая вязь незаконченных игр с болью и мои воспоминания (переделанные сознанием) кажутся чем-то плохим будто я кому-то навредил будто я кого-то не защитил так и было я думаю вспоминать лишний раз не буду но лицо моей мамы в слезах и осознанность глаз трепетно-синих я хотел бы остатья в них и не видеть никогда мира но наверное так говорит тот кто уже все познал и увидел а тогда я еще или уже только лицо моей мамы и снег два мертвенно-бледных объекта на фоне глаз глубоко-синих как инь и янь шаньху и жунху так странно получить глаз бога и после этого кинуться к мечу копью луку боги хотят чтобы мы дрались друг с другом они питаются не нашей верой но нашей кровью а сердца богов это кровь которой всего лишь чуть больше ***       как приятна картина собственного величия, оружия в руках — и никто не встанет на пути. но разве таков мой путь? вот о чем тарталья должен был подумать, но такой мысли к нему не приходит. о несправедливости в свой адрес можно не знать. слишком часто.       чжун ли слышит пение феи, но тарталья просит его не оборачиваться.       самая качественная, профессиональня, непробиваемая маска тартальи — борьба: только так он может показать себя, заявить и выйти победителем, на этом поприще он уверен в себе и горд собой — и поэтому ему не стыдно поднять клинок в сжатом до боли кулаке. ну а дальше-то — дальше он ничего не умеет, и маленький мальчик аякс, который ничего не понял и пытался объяснить себе сам, прячется за окровавленной броней, и если ее снять, сразу откроется вся суть вещей (только аякс один уже не сможет понять).       его ладони были горячими и сухими как лежащий под солнцем камень, обточенный водой, но раскаляющийся далеко от нее у лесной опушки, потому что вода ушла, так же высушенная солнцем; поглаживания по голове были похожи на морскую пену, ласкающую стопы в самый теплый день года в середине июля около причала морепеска, в котором он никогда не был, — чжун ли передавал ему чувства аякса, вероятно, вызванные тем же; а ревность похожа на первый глоток алкоголя, когда ты ждал вознесения во взрослый серьезный мир, но тебе явно не понравилось стыдиться удушливым кашлем.       аякс находит их в снегу под елью. едва ли чжун ли хотел вызвать такие чувства. но он не архонт человеческого сердца, даже не человек.       аякс подходит ближе, облизывая губы и вдыхая морозный воздух. он садится рядом и кладет голову на плечо чжун ли. чжун ли не чувствует тяжести, его сознание расстворено в чистом голосе невидимой феи.       когда я выбрался из бездны, я хотел убить всех — такой голод, встретившийся с нормальным миром, сделал из меня заболевающего, задыхающегося чужим отравленным воздухом.       в бездне все озлоблены на мир, прокляты; и я стал таким же, а вкупе с тем, каким я был — озорным, непоседливым хулиганом — я стал монстром. и моя форма духа — это не более чем настоящий я. я никогда его не боялся, потому что глупо отрицать очевидное, так глупо, но… но… я никогда не хотел… такой… судьбы… жизни… я не знаю, как это называется. такая простая людская картина — убежать от себя… и спустя миллион масок наконец забыть. но ты не хочешь принимать ни одну мою маску, ты ранишь меня этим — я не хочу быть настоящим, а ты требуешь этого от меня, как… как будто если я покажу тебе свою лучшую сторону… как будто в этом будет что-то плохое.       ни аякс, ни тарталья не говорят этого вслух, но чжун ли слышит душу.       — я хотел бы только, чтобы ты был самим собой, зачем мне твои маски? они лишь какая-то часть тебя. разве я не могу принять всего тебя?       ты же знаешь: я человек — и я боюсь.       — попробуй поверить в себя. это главное. но если не получится — я всегда здесь. ради тебя. мы давно не были в настоящем мире, нам пора возвращаться, иначе твоя душа… уже этого не захочет. ***       люди не всегда целостные.       в них может отсутствовать какая-то часть: часть понимания, часть осознания, часть социальности; целостные люди всегда видят это отсутствие, замечают и негласно молчат о нем, как о врожденной болезни, — но сами никогда не узнают, какая часть отсутствует в них: с точки зрения общества все отлично, ты такой позитивный и целеустремленный, конечно это целостность, к чему вопросы? но целостность человека, зависящего от мнений, как игрушка на веревках, это целостность чужого взгляда, а не себя самого — все свои части забыты и растеряны, заменены общественными.       аяксу сначала казалось, что в чжун ли отсутствует часть не социальности, но человека. это оказалось ошибкой-стеной между ними.       чжун ли зажигает фонарь; он тускло светит в ногах, мерцая тенями слетевшихся мотыльков. шелестит листва бамбука на северном ветру. холодно. чжун ли ничего не говорит, только смотрит в глаза, там ничего не выищешь, никакого клада, никаких истин. у аякса от этого взгляда щиплет глаза, как хочется плакать, скажи, что ты меня любишь, я тебя умоляю. да, я знаю об этом, но совсем не верю, не понимаю, почему; это так плохо, так ужасно, так хреново. ты так много ресурсов потратил на меня, а я все равно тебе не верю. не так давно я все еще думал о том, что злой чужой бог вновь обманет меня, скажет, что лишь игрался, что у него были какие-то цели, а я был лишь способом их достижения. ну, вообще-то, это очень страшно. я надеюсь, в тебе на мой счет нет таких страхов; откуда бы им взяться? кто я такой, чтобы породить эти страхи? теперь я уже не думаю о том, что ты обманешь меня: я понял, что конечно нет, но только потому, что ты так устал, древний бог! а я не могу дать тебе никаких ресурсов — я боюсь. ты сделал меня слабее, сильный бог, я не готов к этим потерям: моя душа превратилась в слабость, и я отдаю ее тебе. взамен я прошу… а волен ли я просить?       аякс хмыкает и отворачивается, закрывая глаза.       — какой милый домик. твой? — говорит он, но лучше бы молчал (но он так не может, никогда не может).       аякс не понимает, что такое — когда тебя любят. вроде бы все критически ясно: как приятно, когда тебя целуют в ответ, — это благословение. но после наваждение сходит, и все кажется какой-то ложью, что даже сон правдивее. аякс не хочет никаких взаимодействий, еще одно прикосновение — и он сойдет с ума, его душа разлетится на крупицы звездной пыли — и нечего будет отдать.       зачем приравнивать богов к людям, придумывать им недостатки и думать, что они, конечно, сильнее, но на самом деле так же несчастны?       и чжун ли касается его ладони. невесомо, едва дотрагиваясь; аякс сразу ловит его руки в ловушку своих пальцев, срываясь. они замирают на полпути к друг другу, аякс похож на взъерошенного птенца, но у него больные глаза и совсем отчаянный взгляд — когда ты готов сказать, что да конечно я все понимаю, все простить, но потом думаешь — почему должен?       — мне не все равно, — говорит чжун ли. и лучше бы он говорил почаще (важные вещи). — знаешь, в чем настоящая вечность инадзумского архонта? в отсутствии потерь.       — я не знал, что вечность — это про самообман.       — мы все так боимся потерять единственную ценность нашей жизни… что тот, кого мы любим, превратится в воспоминание, которое не будет счастливым, потому что единственное, о чем ты будешь думать, — это о потере.       — я тоже для тебя стану таким воспоминанием?       — твоя уверенность в том, что я буду продолжать жизнь после твоей смерти, лишена справедливости.       — сяньшэн, я… — аякс притягивает чжун ли к себе и неразборчиво-обреченно мычит в его шею. — почему тебе обязательно нужно обращаться ко времени? да, однажды я уже не буду рядом с тобой, но почему все так, будто это уже случилось? чжун ли, посмотри на звездное небо, — они поднимают головы, и в груди щемит тем больше, чем ярче мерцают звезды, — наши близкие всегда вместе с нами, разве это не очевидно? мы смотрим на одно и то же небо. какая разница, правильное оно или неправильное, если у нас есть надежда?       — не знал, что надежда — это про самообман.       — мировой обман уже не само. в конце концов, если даже боги могут обманывать себя, то люди не сильнее этого порока. пока мы умираем без сожалений, любая ложь будет утешением. так вот, чжун ли…       тарталья молчит.       — …я скучал по тебе. зачем ты… почему? ***       напряжение висит в воздухе, делает его гуще, становится сложно дышать, передвигаться, смотреть друг на друга.       весь вид чжун ли кричит о том, что к нему нельзя прикасаться. аякс становится перед ним на колени. и взгляд, расколотый надвое — все еще не понимающий и уже о чем-то догадывающийся, — молит неустанно просто: неужели я так глуп и наивен, что не могу понять, любишь ли ты меня или нет. целует ладони как стигматы, черные руки бога, и роняет голову на чужие бедра.       грань поддержки и насилия — это когда человек сам тебе говорит, как ему нужно. но никто же не знает, как нужно… и тем более не скажет, поэтому чжун ли тоже молчит и едва касается волос аякса, у которого подкруживается голова, и на обратной стороне век вместо цветных кругов, наверное, очередные истины взрываются праздничными фейерверками: я никому ничего не должен и мне никто ничего не должен. эта истина недолгосрочна, ее действие одна разноцветная вспышка. аякс быстро поднимается и толкает чжун ли назад, нависая над ним сверху. чжун ли не произносит ни звука, но его глаза начинают светиться в темноте (это заметно только тем, кто до этого уже смотрел в них тысячу раз) — это признак одобрения. но аяксов запал иссякает, он опять начинает чего-то бояться и накручивать себя на автомате, как если бы его вывернули наизнанку, сделав душу приманкой всем живым и мертвым, и он бы не имел права отказаться от такого суда. поэтому чжун ли седлает его бедра. поощрение. тарталья тянет к нему руки, но чжун ли их перехватывает и заводит у аякса над головой. нежелание отречься.       любовь — это бог. мы верим в нее, молим, надеемся, ждем, думаем, что она избавит нас от всех мук и страданий, проблем и неприятий. это самый настоящий бог, самый сильный, выше любого другого. и разве любить бога — это не двойное преступление? чтобы влюбиться в бога, не нужно быть смелым. чтобы любить бога…       …и я молил, и бог услышал мой зов и спустился ко мне, и позволил себя целовать, но я украл бога, поместив его в свое сердце, и больше не было бога на небе, потому что его возлюбил смертный…       аякс толкается бедрами в нетерпении и хмыкает на рваный выдох чжун ли, последний сильнее сжимает начинающие болеть запястья. скоротечность времени в противовес вечности. но тарталья оказывается не готов к поцелую, ему не хватает воздуха: рождение, смерть и что-то между ними, что не запомнилось.       под ногами разливается звездное море, и с далеких планет доносится утробное пение китов, непримиримое со временем, по-детски наивное и пугающее как тот же ребенок, отрывающий крылья бабочкам, оно несется молитвой в самый дальний уголок мира, спокойный мирный рай, в котором тебя простят. киты, вырвавшиеся со своих планет, замирают вертикально в пространстве темного космоса, вероятно не знающие, куда им плыть, или, возможно, забывшие как; их направляют падающие звезды-сородичи, и киты продолжают петь, громко-тихо, и уплывают вдаль в поисках рая. покинуть свой дом — это страшно. не вернуться — страшно. страшнее только когда у тебя и вовсе не было дома. звезды мерцают в неизвестности своего близкого конца лишь усерднее, будто им есть что терять. рай, который ищут киты, звезды, люди… находится в них самих — мы не можем себя простить, так что думаем, до самого конца, что нет-нет-нет, а в конце оказывается — что ничего нет.       тарталья полагает, что, наверное, чжун ли — это его привычка: он уже не сможет без него. когда чжун ли оставил его одного, аякс превратился в китенка, ищущего не место, но человека — который бы приютил. и никто не согласился, ни одна звезда не взяла под свой бок. аякс и не хотел других звезд — вот что самое истинное. вот что значит забыть про свой дом. вот что значит обрести привычку — не иметь возможности не любить. вот что значит любить по-настоящему — верить до последнего. и никогда не сдаваться.       …когда другие люди узнали, что я украл бога, что они, не знающие любовь, могли сказать мне? один глаз у бога был солнцем, а другой — луной, и мне был подвластен весь мир, когда бог смотрел на меня. бог пожелал остаться в моем сердце, чем в сонмище звезд, и это единственное, о чем бы я мог желать и не стыдиться своего желания. возжелать иметь власть над богом — это желание, что не может быть понято да того момента, пока руки бога не окажутся в твоих ладонях, и это желание, о котором лучше не говорить. но я хочу быть честным — и поэтому смотрю в глаза своего бога; и знаю, знаю по его взгляду, что имею власть. потому что любовь — это бог.       разве не позор все ваши боги, распятые и обворованные? о каком мученичестве вы говорите? я верю, что любовь бывает разная. поэтому никакая не может быть осуждена. но я, как власть имеющий… хорошо, пока бог в моем сердце, я выучился молчать. потому что есть тактика — относиться к людям так же, как ты к себе. но мой бог рассказал мне, что можно — как к тому, кого любишь. как к богу.       так и получается, что любовь — это все, что есть. ***       скажи, что ты любишь меня, говори, пока я не поверю, пока это не будет иметь для меня никакого смысла, — и если ты сможешь сделать это, то я сделаю для тебя все что угодно. чайльд целует его так долго, что уже ничего не понимает. чжун ли никогда не сопротивляется. дело не в чжун ли, дело не в поцелуях. чайльд что-то ищет, ему нужно бежать под хлестким дождем, промокнуть, заболеть — потом все заново; ему постоянно мало: ударьте, сломайте, чтобы почувствовать, заденьте за живое, — тот самый птенец, что выпал из гнезда и не может вернуться обратно, отращивает крылья, и когда взлетает выше старого родного дерева, выше леса — понимает, что там он уже не нужен, выстраивает ограду своему дому, чтобы другие птенцы не повторили его участь, но сам не приближается — охраняет снаружи, его зовут, но он говорит, что все хорошо, на самом деле защити меня, мама. мама, помоги мне, прости меня, я… мама, мама я не могу сказать тебе этого. мама, я хочу, чтобы ты меня услышала, но я не хочу ничего говорить, мне нужно, чтобы ты сама поняла, прочитала мои мысли, мама, пожалуйста, защити меня от большого неизвестного мира. я думал, что же мне нужно сделать, кому я обязан — больше всего я обязан тебе, мама, сказать тебе, что… мама, я хочу обнять тебя, твое маленькое тело, которое в детстве казалось самым сильным, но я боюсь, что ты посмотришь на меня не так, как когда я был маленьким, ничего не понимающим, но, мама, ты думаешь — я изменился? я знаю, что ты любишь меня, мама, скажи, что ты любишь меня.       хорошо, что мама не знает, какой я на самом деле.       а чжун ли знает. но это не делает его ближе, роднее, лучше. просто он становится понимающим, и этого достаточно. иногда.       ведомый ложью, его голос ломался: мама всегда знала, когда он говорит неправду, но не наказывала. мы плачем из-за нелюбви, а нелюбовь — это непонимание. теперь голос тверд как сталь меча, режущего без сожалений.       — господин чайльд так добр, — улыбается чжун ли, аякс наваливается на него сверху.       — я хотел бы быть добрым и ласковым, как лежащий под солнцем щенок, чей лай не воспринимают всерьез, чьи укусы прощают, но у меня не получается. я совсем не такой человек, я не знаю, как быть таким. — он целует чжун ли в шею, как будто ничего не говорил, и выманивает его стоны укусами — которые прощают.       — никто не рождается умеющим ходить. заместо доброты ты научился другому, однако это не значит, что ее нет, просто она не в приоритете.       — вот как, — говорит аякс в горячие губы чжун ли, так и не целуя его, — надеюсь, это понимают все — и никто на меня не обижается. — чжун ли тихо смеется, пока чайльд кончиком носа проводит от его подбородка до ключиц.       — конечно ты не обязан быть добрым, но попробуй: убери-ка свой локоть…       — прости…       — я думаю, что, — чжун ли вздыхает, — истинно добрых — или в понимании людей, истинно жертвенных — не может существовать, как не может существовать вечного механизма, потому что доброта…       — …это ресурс. но у кого-то получается: не ответить на грубость грубостью, не ударить в ответ, не отомстить, не думать даже о вреде кому-то — задаром или за что-то… как… как они это делают? это бесконечный ресурс терпения — взамен всех других? например… таких как самоуважение.       — для кого-то самоуважение — это стерпеть удар или промолчать на колкость. ты говоришь так потому, что не разделяешь их пассивную политику; но доброта не пассивна, она требует внутренней силы. доброте нужна основа, а злобе — нет. мы можем злиться — на себя, на других, на весь мир — за просто так, а чтобы сделать доброе дело, наверное, нужно уговорить себя, не так ли?       — а после еще похвалить, — хмыкает аякс и утыкается лбом в плечо чжун ли. — ну, в итоге получается, что доброта — это очень энергозатратный ресурс, поэтому, наверное, он так редок? но разве злость и ненависть не требуют энергии?       — испытав ненависть раз, мы ощущаем убыток энергии после — например, стыдом. а когда ненавидишь всю жизнь, в тебе незаметно прожигается дыра, которая всасывает в себя энергию тех, кто стал жертвой злобы. и какая уж там энергия на доброту: ты хочешь утянуть свою обратно, а злостью, грубой силой, это сделать проще. те, кто знают, что их энергии еще хватит дойти до дома — отвечают добротой. не стоит удивляться в такие моменты: может, их дом совсем близко — любимый человек, ждущий в паре кварталов, засушенная ветка сакуры в чужом окне, порыв ветра или они сами — те, кто нашли покой среди мирской суеты.       — ненависть — это очень громкая вещь. никто не знает ни одного моего доброго поступка.       — я видел, как ты отдавал пойманную рыбу бездомным кошкам. это очень мило.       — сяньшэн, я не об этом… — аякс незаметно улыбается; вообще-то, этой рыбы хватило бы на ужин, но на ужин у них была рыба сян лин — давно зарезервированная, а не придуманная развлечением спросонья.       — разве этого мало?       — из одной хворостины трудно разжечь огонь.       чжун ли гладит его по голове, распутывает взъерошенные пряди. — под дождем каждая искра похожа на фейерверк, а под солнцем костер постыден. тебе нужен такой огонь, чтоб достать до селестии?       — я уже не знаю, кого мне побеждать. не говори никого. если брать никого, то я бы хотел ни с кем не общаться, не общаться ни с кем — ни с людьми, ни с богами: у всех свои установки, свои стандарты, свои законы, свои ресурсы и свой, м-м, остаток энергии… к каждому нужен подход, и даже если я буду невероятно добр, кто-нибудь точно подумает, что я сумасшедший, вот и все…       — про тебя слишком много слухов; кроме того, репутацию ты себе сделал…       — про меня не говорят чего-то такого, что было бы совсем неправдой… так что перед другими я предстаю почти как открытая книга, разве я не великодушен? — смеется чайльд, но совсем не весело.       — но есть люди, которые тебя поймут и примут. и даже если твоя семья не всегда и не во всем понимает тебя… они принимают тебя — как часть дома, в котором любят и оберегают…       — чжун ли, я знаю, и мне правда совестно, когда иногда я думаю, что это не так. и если семью не выбирают, то дом… еще можно. но я люблю их. просто мне… мне… наверное, у моей семьи по наследству нехватка некоторых ресурсов — ресурса поддержки; у тебя его, чжун ли, очень много. спасибо, что тратишь его на меня… я…       — когда-то на небе было три луны. три неразлучных сестры, направляющих небосвод и друг друга. адепты, хоть и предпочитают уединение, не то что бы всю жизнь одни — у них есть помощники, например созданные собственноручно. люди, боящиеся одиночества больше смерти, ищут хоть кого-то — собаку, человека, корову. когда я был один, совсем один, ресурс незнания тогда еще пока прекрасно справлялся, как фильтр. но потом… всю ту гложущую пустоту… я ощутил, будто она накрыла меня волной размером с гору, и я утонул бы, если бы это было не прошлым, а настоящим. и если же я оставлю тебя одного, никогда этого себе не прощу.       — ты знаешь, чжун ли сяньшэн, мне с тобой одновременно повезло и не повезло.       — в ли юэ и инадзуме существуют системы гаданий: трактовать все это можно как угодно независимо от слов «счастье» или «несчастье», ведь в итоге получится просто то, о чем ты думаешь глубоко внутри себя. везение и невезение — то есть счастье и несчастье — которые я для тебя символизирую, — это обычная закономерность: я же тоже не всегда готов вспомнить, что мой дом где-то рядом.       — я… — аякс целует его и ложится набок рядом, поворачивая голову чжун ли и заключая его лицо в свои ладони. — ты так строг к себе. наверное, раньше все было иначе? даже не знаю, хочется ли мне увидеть бесчувственного моракса или нет… я хотел сказать совсем не о том, что твоих ресурсов мне не хватает, ха-ха… я хотел сказать о том, что мне жаль вырывать тебя в мирскую суету и занимать жизнь собой.       чжун ли поворачивается к нему спиной.       — прекрасно, реки текут вниз, но возвращаются к истокам, — говорит чжун ли наигранно-обиженно, — я сам выбираю, где и с кем мне быть. если бы я хотел уповаться одиночеством, зачем бы мне было желать доброго утра людям гавани? я бы спал на горе хулао, обернув янтарь хвостом, и ни о ком бы не думал. но я хочу думать. я хочу думать о тебе.       — ресурс терпения моего сяньшэна кончается, — чайльд обнимает чжун ли, целует его за ухом и укрывает их одеялом. — не думаю, что путь на гору хулао дольше, чем до твоего сердца.       чжун ли тактично молчит, но аяксову ладонь, израненную тетивой, легонько сжимает, как если бы это был щенок, впервые давший тебе лапу с незаметными острыми когтями.       — как и ты, я делаю то, что хочу.       — спасибо. — аякс прижимает чжун ли к себе сильнее и закрывает глаза. чжун ли… спорить не хочет: спорить ресурса нет. чайльд путается в его волосах и тихо спрашивает: — можно я тебя заплету? — чжун ли поворачивается и понимает, что аякс смотрит совсем не на него…       — конечно.       …и теперь у него чужое лицо — лицо настоящее, лишенное смысла жизни, ее жажды, и жажды смерти в противовес не имеющее — пустое, настоящее лицо маленького мальчика аякса, который устал надеяться.