mutuals

За застекленными стенами Инчхона едва занимается рассвет, когда черная спортивная сумка глухо падает на сиденье, а на соседнее приземляется Юнги. Он испускает вздох и натягивает вельветовую панаму ниже на глаза. Приглушенные биты нового альбома, спродюсированного давним другом, отвлекают на себя, помогая немного абстрагироваться от возни вокруг; в наслаждении ступня Юнги то и дело отстукивает ритм подошвами черных вансов. Усталость после длительной поездки накатывает волнами — он встречался с родителями в Тэгу перед вылетом, несмотря на трату времени и сил и выматывающий трехчасовой путь из дома в аэропорт. Теперь он немного разбит эмоционально, выслушавший ругань родственников (как и всегда) о том, что руководство снова нихрена о нем не заботится. Отправляет так далеко, и вообще, почему он вечно в разъездах и работает над материалом в одиночку. Конечно же, этому есть объяснение, но не для матери Юнги, никогда. Когда Юнги исполнилось двадцать пять, он уже на протяжении семи лет работал в журнале своего наставника со времен старших классов. Все началось с школьного ресурса, печатавшего дайджесты мнений о культурных мероприятиях, которые проводились в стенах учебного заведения. С годами проект получил свое закономерное развитие, будучи востребованным у жадных до духовного обогащения учеников и даже у их родителей, и взял планку повыше, в итоге оказавшись в реестре СМИ и превратившись в независимое медиа об искусстве во всех его проявлениях. Юнги не был самым активным читателем как в целом, так и подобных журналов в частности, но в выпускной год, когда началась активная подготовка к поступлению, его способности заметил преподаватель, увидев потенциал в его эссе и исследовательских работах по авторской журналистике. К тому моменту журнал стремительно набирал популярность и был даже неоднократно выпущен очень ограниченным тиражом, так что, взвесив все за и еще больше — все против, Юнги согласился на стажировку. Около года он занимался унылой, простой работой, редактируя и вычитывая чужие статьи. Продолжалось это до тех пор, пока родители не устроили его в приличный университет. Был ли финансовый вопрос решающим, или же дело в его жгучей потребности в самореализации, но в один день он распахивает двери редакции и требует повышение. И авторскую рубрику. Юнги — засранец, и он прекрасно осведомлен о том, что главред журнала его обожал. Юнги был несговорчивым и упрямым, не раз вступал в открытые конфронтации с коллегами старше его, критикуя подачу и стиль, иногда даже умудрялся ткнуть дизайнеров и верстальщиков носом в мельчашие косяки, за что заработал репутацию местного брюзги и язвы, но никто не мог обвинить его в излишней придирчивости и желании насолить. Ответственность, с которой Юнги подходил к своей работе, сыграла ему на руку, и уже спустя месяц он публикует свою первую обзорную статью о корейском андерграунде, набравшую едва ли не рекордное количество просмотров на их сыром веб-сайте. Ах, стоит упомянуть, что инициатором создания интернет-версии журнала выступил он. Справедливости ради, предварительно он обговорил это с Хосоком — молодым верстальщиком и классным парнем, который не единожды попадал под горячую руку Юнги, но все равно восхищался им и его манерой писать. До сих пор они хорошие друзья. Делай то, что должен, твердил себе Юнги, пока его рубрика не разрослась до отдельного штаба, став самым популярным ресурсом, обозревающим музыкальную индустрию. Он вложил в нее всю свою душу, понемногу и порционно — душу музыканта, душу журналиста и, впоследствие, душу критика, коим он гордо именовал себя, окончив университет. Освободившись от академических оков, он всецело посвятил себя работе. Итак, Мин Юнги связывает свою жизнь с журналом «ON», одним из самых популярных СМИ об искусстве среди корейской молодежи. Он небезосновательно считает себя одним из отцов «ON», занимает почетную должность зама редактора и создателя музыкальной рубрики и имеет несколько душ, которым покровительствует на рабочем месте. Сотрудники под его управлением сдают ему материал о популярных музыкальных группах, который он дорабатывает, если нужно, и решает, что уйдет в печать, а что в еженедельные публикации на сайте. Он взваливает работу над статьями о корейской поп, хип-хоп и R&B музыке на плечи подопечных, пока сам занимается изучением начинающих исполнителей и локальных новостей музыкальной индустрии. Преимущественно заграницей. Он знает Инчхон от и до. Аэропорт стал ему вторым домом, хоть от него априори веет всем чужим, что только есть в этом мире. Если изначально он сомневался, ежемесячно с головными болями и в постоянном стрессе перемещаясь из одной страны в другую в поисках «своих кадров», то сейчас он понимает, что нашел то, благодаря чему все еще горит своей работой. Некоторые ребята, за чьей деятельностью он следил, чью музыку анализировал, выстреливали благодаря тому, что Юнги их заметил, кем-то же читатели совсем не заинтересовывались — но он доволен в любом случае. Он проводит время в самых разношерстных компаниях, заряжается спецификой чужой культуры, а с кем-то позволяет себе быть куда более открытым, остается выпить и поговорить без диктофона и блокнота. Просто Мин Юнги, который некогда мечтал о карьере композитора, но оказался здесь, перед сотней неизведанных путей и намеренный миновать неведомые доселе границы. Говоря о границах, через каких-то шесть часов ему предстоит взойти на борт, чтобы пересечь одну из них вновь. Юнги нравится проводить время в аэропорту, приезжая заранее, даже если все, что он делает — это сидит в общем зале ожидания, игнорируя свою платиновую карту, впитывает в себя атмосферу и ощущение сладостного предвкушения. Оно никогда не угасает. Как следствие, он действительно счастлив. Аэропорт — место, где все одновременно и незнакомцы, и свои. Суетливое, но организованное место, совсем как его жизнь. Оно кажется ему особенным. Солнце, лучи которого вуалью спадают на залы, совершенно не то, что светит снаружи, запахи, звуки — все другое. Из интровертов, населяющих планету, он точно один из самых безумных. Просидев неподвижно и почти безжизненно около получаса, Юнги вынимает наушники и встает, чувствуя неприятное затекание во всем теле. Он заталкивает особо ценные вещи в барсетку поперек своей груди, собираясь прогуляться до полюбившегося корнера с кофе в самом конце зала ожидания, и потягивается напоследок, прежде чем надеть черную маску на переносицу, потому что он ответственный гражданин, и медленным шагом двинуться в нужную сторону. На полу прямо рядом с закусочным автоматом смеются между собой ребята, судя по их речи, из Китая, устроившись на расстеленных куртках вокруг кучи упаковок из-под шоколада и чипсов, активно обсуждают что-то между собой и не стесняются прохожих, некоторые из которых кидают неодобрительные взгляды на компанию. За стойкой дорогущей сетевой бургерной одетый в слегка помятый офисный костюм мужчина жарко и катастрофически нецензурно причитает вникуда, видимо, сидя в беспроводных наушниках, и на лацкане его пиджака подсыхает желтый соус от недоеденного сэндвича. Протирающий бокалы сотрудник сжимает губы, явно сдерживая смех, и Юнги тоже усмехается, когда недовольный клерк обводит рукой нечто неопределенное вокруг себя и возмущается пуще прежнего. Поодаль пожилая леди укачивает младенца на сложенных руках, девочка подросток делает селфи со знаком «пис», игриво подмигивая фронтальной камере, но становится совершенно невозмутимой, когда отводит телефон от своего лица и начинает печатать. Слева от Юнги соблазнительно сияют румяными боками булочки с корицей и кардамоном, но он стоически проходит мимо, успокаиваясь при виде последующей витрины с салатами в контейнерах. Все вокруг него такое живое и неподдельное, и в этом вся жизнь, жизнь каждого из людей по отдельности, заключенная в одном месте. Юнги хочет знать все о каждом. Что так живо обсуждают китайцы, почему мужчина так и не доел свой бургер, соскочив с барного стула и исчезнув за поворотом, и что случилось у девочки, которая выглядит такой расстроенной спустя мгновения после того, как корчила рожицы самой себе в экране телефона. Но все они ему чужие. Юнги, на самом деле, романтик. Это не вяжется с его прагматичностью, но романтизация каждого аспекта своей жизни — то, чем он занимается, чтобы быть в гармонии с миром, который в действительности делает все, чтобы подавлять таких, как он. Мин ни с кем не делится переживаниями этой стороны своей личности. Глядя на Юнги со стороны, можно предположить, что он проклинает взглядом всех, мимо кого проходит на пути к заветной кофеиновой дозе. Его высказывания и громкие заявления о несовершенствах системы не являются ложью и попыткой выглядеть определенным образом. Он из тех людей, кто видит и презирает, но знает, что во всем есть и свое прекрасное начало. И он стремится к нему каждый раз, чтобы не забыть об одной вещи: у всего плохого есть предел. И, пусть он будет хоть единственным человеком в этом мире, способным видеть красоту везде, если приглядится, это уже не позволит человечеству погрязнуть в боли. Он знает, что не один. В Сингапуре он выпустил одну из лучших своих статей о дуэте, воспевающем жизнь в условиях коррупции, расизма и массовых угнетений. Это были те люди, парень и девушка, что разделили с ним его философию, и он провел с ними несколько дней сверх своей командировки. Он верит в их успех, к которому они даже не стремятся. И, что ж, он не смог устоять перед их настойчивостью, когда они решили покрасить его волосы в розовый. Юнги внезапно одолевает желание провернуть этот эксперимент самостоятельно, когда он вернется в Сеул. Хосок долгое время терроризировал его званием «босс баббл-гам», а Юнги пойдет на все, чтобы у него было больше поводов ворчать и быть правым. Когда в следующий миг в Юнги врезается чей-то ребёнок, выдергивая из пучины размышлений, ему стоит огромных сил, чтобы не сматериться. Он не хочет пугать малыша. Тот смотрит на него снизу вверх огромными глазами, словно увидел что-то поразительное, и Юнги думает, что это, возможно, из-за его полностью закрытого маской и панамой лица. Мин окидывает взглядом пространство вокруг, выискивая озабоченную ушедшим дитем мать, но натыкается лишь на воркующих влюблённых и строющуюся на посадку очередь. Ребёнок все ещё стоит и не двигается, и Юнги почувствует себя полным дерьмом, если сейчас просто пройдёт мимо. Со вздохом он приседает на корточки, старчески кряхтя, и снимает головной убор, повиснувший на его шее. Детский взгляд прослеживает путь раскачивающейся веревочки, но затем вновь взметается к лицу Юнги, которое уже полностью открытое, слегка помятое после нескольких часов дороги и ожидания, но улыбающееся. Маленький европейский мальчик выглядит ещё более озадаченно, вглядываясь в узкие лисьи глаза Юнги. — Эм. Хай? Как тебя зовут? — заторможенная часами в поезде речь Юнги против здравомыслия выдаёт фразу на корейском, и он на грани того, чтобы чертыхнутся, но он не жалеет. Выражение лица ребенка презабавнейшее. — Я вас не понимаю, — сконфуженно выдаёт мальчик на ребеночьем бубнящем датском? финском? шведском? Это явно один из этих языков, Юнги может понять это и само значение фразы, но он их нихера не знает. Просто класс. — Английский? — он пытается. Ребенок уныло качает головой, и Юнги становится неуютно от того, что тот может расплакаться, если не наладить с ним контакт. Также он думает, что не выглядит в выгодном свете, перегораживая проход и разговаривая с чужим малышом. Но черта с два его это волнует. Он еще раз сканирует пространство, надеясь хоть на какую-нибудь зацепку, но это по-прежнему не дает никаких результатов. Поджав губы, он поднимается, вновь возвышаясь над мальчиком, и продолжает улыбаться тому, надеясь выглядеть подбадривающе. — Давай поищем твою маму, малыш. Ребенок, вероятно, снова его не понял, но когда Юнги протягивает ему ладонь, тот спешно за нее хватается своей маленькой ручкой, и та тонет в захвате длинных пальцев. Мальчик смотрит сначала на эту разницу, явно веселясь, а потом переводит взор на большого дяденьку, что вызвался ему помочь. Юнги решает двигаться дальше по намеченной траектории в надежде на то, что по пути неазадачливый родитель обнаружится. По дороге он кое-как узнает имя малыша — Уильям, и представляется сам, не уповая на то, что ребенок распознает в этом его имя, а не очередное непонятное ему слово на другом языке. Неспособные нормально пообщаться, они идут молча, медленно, оба оглядываясь и ища глазами среди большого количества людей. Мин начинает волноваться, когда видит вывеску кафе, в которое и собирался изначально. Все залы с выходами на посадку остаются позади, и он лихорадочно соображает, как дать понять малышу, что дальше идти просто некуда и ему нужны более точные координаты его первоначальной дислокации. Сжимая маленькую ручку покрепче, чтобы обратить на себя внимание, Юнги раскрывает было рот, как вдруг мальчик вырывается из его хватки, а сам он слышит женский возглас за своей спиной. Обернувшись, он наблюдает счастливое семейное воссоединение и плечи его в облегчении опускаются. Красивая высокая женщина с растрепанным пучком светлых волос наклоняется, чтобы подхватить малыша на руки с поразительной легкостью, и тот задорно смеется, хлопая в ладошки и принимая громкие поцелуи в обе щеки. Юнги улыбается этой картине и краем глаза видит, как женщина поворачивается к стоящему рядом парню, на которого Юнги до этого не обратил внимание, и, кажется, рассыпается в благодарностях. Он переводит взгляд и каменеет. Он кореец. Высокий, очаровательно улыбающийся и неловко мнущийся от хлынувшей в его сторону признательности кореец, судя по всему помогавший матери найти свое чадо. Как иронично, думает Юнги. Парень ну слишком низко кланяется, пожимая аккуратную руку леди, и, когда та отходит, наконец тоже обращает внимание на Юнги. Когда их взгляды пересекаются, внимательный одного и озадаченный другого, что-то в воздухе неумолимо меняется. Оба ощущают это на необъснимом бесознательном уровне. Мальчишеский рот приоткрывается в буковку «о», но тот не издает ни звука, продолжая глазеть. Юнги делает первый шаг. — Привет. О, он категорически не оригинален во всем, что касается разговоров не по работе. Зато парень, кажется, отмирает, и его губы растягиваются в прежней улыбке, и, черт возьми, Юнги не может отвести от нее периферийный взгляд. От передних зубов, по-кроличьи виднеющихся под верхней губой, от контрастно выделяющейся на светлой коже родинки под нижней. Незнакомец отзывается через секунду, приближаясь и пресекая дальнейшие разглядывания. — Привет, — тупит взгляд, неловко склонив голову чуть вбок. — Мы сделали доброе дело? Юнги хмыкает, провожая взглядом удаляющиеся спины, женскую и ребеночью, смешно мельтешащую из стороны в сторону. — Похоже на то, — пауза. — Кажется, твой английский достаточно хорош. Ты говорил с его мамой свободно. Еще одна важная вещь, которую следует знать про Юнги: он не видит ничего зазорного в том, чтобы затрагивать бесполезные и глупые темы в первые секунды знакомства. Что ж, это по праву считается его «изюминкой» в узких кругах. Но Чонгук не выглядит так, будто ожидал банального «ну, мы молодцы» или «круто». Все будто бы в порядке вещей, и тот отзывается: — Да, я, эм, прошел шесть недель английского на Coursera. Онлайн-образование не такое непродуктивное, как мне казалось. Юнги негромко посмеивается, мгновенно сраженный. Он падок на чудную непосредственность. Еще один ребенок на его пути. Но после воцаряется молчание, которое он прерывает, терроризируемый ароматом кофе в нескольких шагах от себя и более неспособный ждать. Он чуть запрокидывает голову, потому что незнакомец выше него, и кивает в сторону столиков на площадке кафе. — Кофе? Составим друг другу компанию. Почему-то Юнги предположил, что он тут один. Сначала он даже не наблюдает у него никакой ручной клади, и только потом вычленяет взглядом черный рюкзак, по-армейски слившийся с идентичной тканью парки на спине незнакомца. Он выглядит просто и стильно, как люди, которые обычно привлекают к себе внимание, но на самом деле совсем не выделяется, и Юнги цепляется за это. За мило краснеющие мочки ушей и тотал блэк в его одежде. Парень тушуется, но под пристальным и по-доброму настойчивым взглядом соглашается кивком, тут же следуя за Юнги. Этими своими длинными ногами, обтянутыми плотной джинсой. Возможно, сейчас самое время начать чувствовать себя странно, глупо и немножко озабоченно, но у Мина есть особый талант держать себя в руках абсолютно в любой ситуации. Глуши и двигайся дальше. Они оба падают на единственные два свободных места, Юнги расслабленно растекается в мягком кресле, в то время как незнакомец аккуратно присаживается чуть не на самый край, сводя колени, как будто его пригласили на семейный ужин у друга и ему крайне неловко. Он то и дело кидает взгляд из-под светлой челки вбок, смотря на информационную табличку об этом кафе, на которой красуется рейтинг бизнес-класса. Юнги в мыслях потешается над таким поведением, и, может, совсем чуть-чуть, он очарован. Но он хочет слышать его голос. — Хэй, расслабься. Все же свои, — Юнги многозначительно обводит взглядом аэропорт, а парень не выглядит так, будто согласен с выдвинутым заявлением, но все же принимает более комфортную позу, откидываясь на спинку и забавно дуя губы. Официант принимает у них заказ, и Юнги цокает, когда его попутчик выбирает одну из самых дешевых позиций, самовольно меняя ее на приличный сладкий кофе большего объема — он надеется, что не прогадал. Мин распознает в нем студента, которого пугает любая цена за напиток, превышающая пару тысяч вон. Конечно, он намерен заплатить. — Не нужно, я и сам… — Я же сказал, расслабься, ребенок. — Юнги отмахивается, и, видимо, беззаботность его поведения наконец позволяет парню успокоиться окончательно. Тогда спустя несколько минут обмена репликами Юнги удается узнать, как его зовут. Его имя Чонгук, и ему действительно по душе сладкий кофе, с шапкой взбитых сливок, но довольно крепкий. Оба они держат путь в Нью-Йорк.