mutuals

— У тебя петух там слева, давай заново. Чонгук фыркает, но все же в очередной раз распускает пучок своих волос, которые уже минут десять пытается привести в приличный вид. Они были той самой противной длины — когда недостаточно короткие, чтобы совсем не мешать, и недостаточно длинные, чтобы их можно было полностью без проблем стянуть резинкой. Тэхен, следящий за ним, вообще со вчерашнего дня сам не свой. Раздраженный и нервный, он явно что-то скрывал — причем конкретно от Чонгука, потому что Чимин вел себя, как ни в чем не бывало, будто Тэхен не превратился в задумчивого ворчуна буквально за одни сутки. Чонгук списывает поведение друга на рабочие или организационные моменты, в которые его просто не посвящают за ненадобностью (хотя когда Тэхен не выбалтывал ему все свои жалобы?). В конце-концов, каждый бывает не в духе, даже неунывающий Ким Тэхен. — Я узнал кое-что очень важное, но пока не могу тебе сказать. Может, и не придется. Просто… не обращай пока внимание, — вот и все, чем поделился с ним Тэхен, и Чонгук это принял. Они собираются на фестиваль у Чимина на работе. Отсюда удобнее доехать без пробок, а еще можно безвозмездно воспользоваться дорогой брендовой косметикой. И, конечно, переодеться в подготовленные Чимином костюмы. Молодой дизайнер чуть не с восторженным писком вручил Чонгуку его нежный лавандовый костюм, состоявший из укороченных брюк, по бокам струился деликатный росчерк лиственных узоров перламутрово-фиолетового цвета, и из легкого пиджака, лацканы которого повторяли узор на штанах. Тэхен предложил ему белую шелковую рубашку с цветастыми разводами холодных оттенков, чем-то напоминающих северное сияние, а Чимин напоследок повязал крохотный платочек на шею. Чонгук, в общем-то, никогда в жизни не выглядел настолько презентабельно, как сегодня, смотрясь в зеркало и не узнавая самого себя. Он выглядит… красиво. Чонгук не считает себя уродом, нет, скорее среднестатистическим симпатичным корейцем, но его сегодняшний образ производит поразительное впечатление. Он улыбается своему отражению и крутится во все стороны, рассматривает себя, зачарованный игрой студийного света по крохотному логотипу J13 на струящейся поле пиджака. — Красивый, красивый, — Тэхен не прекращает свои подтрунивания и вгоняет Чонгука в краску; но это не останавливает его от того, чтобы все-таки сделать пару фотографий своей фигуры в зеркале (на одной из них Тэхен на заднем плане, свисает головой со спинки кресла и показывает язык — этот снимок особенно нравится Чонгуку). — У нас есть еще около четырех часов, — информирует Чимин, раскрывая большую лакированную коробку с кучей косметики и тихо напевая под нос. — Я займусь вашими личиками. Чонгук, ты ведь не против? Чонгук не был против. Он ничего не понимает в макияже — его максимум это консилер на проблемные зоны, оттеночная гигиеничка и матирующие салфетки. На фоне Чимина, который каждый день при параде, он чувствует себя даже немного ущербно. — А меня, значит, уже не спрашивают? — Тэхен дует губы в спину Чимина, который для начала берется за Чонгука, придирчиво осматривая его лицо. — Ты работаешь на меня, милый. Твое лицо уже принадлежит мне, — невнятно отзывается Чимин, сосредоточенный на распределении некого третьего по счету средства по коже Чонгука. — С каких пор я на тебя работаю? Я лишь добровольно позволяю использовать себя, чтобы производить фурор на твоих показах! — И отлично с этим справляешься, — мямлит Чимин и одной рукой находит вредничающего Тэхена, чтобы пихнуть ладонью его лицо. — Сиди и не возникай. Чимин в несколько выверенных движений нанес на чонгуковы веки нюдовые тени и слегка подвел водную линию, отчего Чонгук чуть не прослезился с непривычки, нечаянно моргнув в процессе. Тэхен над ним рассмеялся, и Чонгук, чтобы отомстить, дергал Тэхена за пряди волос, пока тот как ни в чем не бывало лежал в кресле визажиста с закрытыми глазами, такой блаженный с виду, будто наконец обрел внутренний покой и слился с небытием, хотя Чимин всего лишь мазал каким-то кремом его лицо. Тэхен определенно проживает свою лучшую жизнь. Пока Чимин был занят Тэхеном и тратил время на флирт, Чонгук еще раз изучает программу фестиваля, опубликованную на сайте пару дней назад. Он отмечает жанры и исполнителей, на выступлениях которых хотел бы присутствовать, еще раз проверяет, когда будут проходить интерактивные игры, чтобы успеть до начала сбежать в комнату отдыха и не опозориться. Сейчас он волнуется не так сильно. Терапия рисованием, тисканьем Ентана и разговорами с друзьями дала о себе знать. Плюс ко всему, он объективно отлично выглядит. Это должен быть хороший день, ведь он завершит его двухнедельную поездку в эту страну. — Не дрейфь, Чонгук-и, — Тэхен, наконец-то накрашенный, забрасывает руку на чонгуковы плечи, прижимая поближе к себе. — Все, как мы обсуждали. Чонгук кивает, снова проверяя аккуратность прически и общего вида. Он чувствовал себя немного не в своей тарелке, в то время как Чимин с Тэхеном в их парных белых костюмах с золотыми акцентами явно предвкушали свою стихию. Тэхен прибирался в гримерке, которую они заняли, пока Чимин ушел завести машину. Чонгук вызвался помочь, и вдвоем они быстро привели помещение в порядок. Спускаясь в лифте, они на «камень-ножницы-бумага» разыгрывают, чей плейлист будут слушать в машине. Чонгук выигрывает и радостно выбегает из прибывшей на первый этаж кабины, пока Тэхен с безмятежной полуулыбкой смотрит тому вслед.

✧

Юнги приоткрывает глаза и недовольно мычит, когда яркий свет солнца ослепляет его. Его разбудил таксист, услужливо сообщив, что они прибыли в Ньюарк и скоро подъедут к месту назначения. Отель, в котором на этот раз располагается Юнги, был выбран им по принципу «ближе всех остальных к месту проведения фестиваля». У него были несколько противоречивые отзывы и неоправданно высокие цены даже за односпальный номер, но на исходе командировки Юнги решает не усложнять себе жизнь вычислением экономных вариантов. В принципе, он мог продлить себе дни в гостинице Нью-Йорка, но по соображениям разума (или собственной лени) он решает за день до мероприятия перебраться поближе. Ньюарк чем-то напоминал ему Нью-Йорк, только поменьше. Россыпь небоскребов не была такой плотной; их высота не душила при одном только взгляде наверх, где одни лишь этажи да этажи, и скромная кромка голубого неба между ними. Крохотные кофейни десятками проносятся мимо глаз, все либо с одинаково ярко-красной вывеской, либо лаконично белые и серые. Водитель пытается завести с Юнги беседу, но она затухает, не успев начаться, поскольку Юнги глубоко утопает в собственных мыслях. Вчера он особенно вымотал себя и теперь чувствовал себя выжатым, как сухофрукт. Все дело в том, что он… писал песню. Юнги не занимался этим долгие годы, посвятив себя чужому творчеству, но раньше он действительно увлекался созданием текстов, иногда даже музыки. Они с Намджуном нашли общий язык на этой почве очень быстро. Песня, которая сейчас в черновом варианте покоилась в недрах памяти его ноутбука, была про Чонгука. Юнги бы впору продолжать недоумевать и изводить себя тем, что он испытывает по отношению к мальчишке, но этого больше не происходит. В какой-то момент он ощущает подступающее принятие. Кажется, что его устроит любой исход. Его устроит, если они никогда больше не встретятся по воле случая. Устроит, если они однажды найдут друг друга, но в Юнги больше не будет такого же пылающего интереса, и они разойдутся. Устроит, если его чувства по отношению к Чонгуку невзаимны, и он останется ни с чем. Конечно, особенно он лелеет возможность того, что они столкнутся снова, меньше всего ожидая увидеть друг друга. Что он увидит, как в больших глазах Чонгука из искорки удивления разгорится радость от встречи с ним. Что Чонгук позволит обнять его, прижать к себе и больше никогда не отпускать, что обнимет в ответ и скажет, что тоже искал, тоже ждал и хотел. Все это… то, что Юнги вложил в свою песню. Свои первоначальные смятение и легкомыслие, момент осознания, ощущения от воспоминаний о морщинках в уголках глаз Чонгука и его чудной улыбке. Песня с таким скоплением человеческих эмоций и чувств, что больше похожа на бессвязный набор звуков, то затихающих, то оживляющих мелодию вновь. Да, такой бы она была, наложи бы он музыку. Юнги не знает, действительно ли он хочет, чтобы эта песня была закончена. Вероятно, если это произойдет, то будет значить лишь одно — Чонгука все еще не будет рядом. Юнги думал о принятии, но не о том, какой ценой он к нему придет. Тем не менее, сейчас он здесь, на подъезде к отелю, и завтра ему предстоит серьезная работа, так что раскисать времени нет. Он уже написал письмо главному редактору о своем внеплановом присутствии на фестивале и получил добро, а вместе с ним и заявку на внушительный материал. Нужно работать. Юнги вверяет своей работе всего себя, когда не знает, куда еще себя деть от противоречивых чувств. Он помнит то свое студенческое время, когда он превращался в очень странного человека, который в ответ на многие вещи говорил «это для журнала». Юнги достает из кармана свой телефон и обнаруживает, что тот разряжен. Он озадачивается, поскольку не помнит, притрагивался ли к нему за последние сутки вообще. Проверка на наличие полного портативного устройства не обвенчалась успехом, поэтому до своего номера Юнги мчится так быстро, как может. Он не зависим от своего мобильника, но от принципа всегда быть в курсе всего — абсолютно точно, и в этом ему помогает телефон. Так что, ну. Все взаимосвязано. — Давай, ну же… — подбадривает Юнги, глядя на экран включающегося телефона. Наконец на нем отображаются местное время и фото с Намджуном и Хосоком на обоях, а еще спустя пару секунд — уведомления о новых письмах и десять пропущенных звонков из мэссенджера от Намджуна. — Какого черта, — Юнги хмурится, открывая диалог с другом. «Я ЕГО НАШЕЛ», гласит сообщение, без какого-либо дальнейшего объяснения. Он порывается позвонить, но вовремя спохватывается, что Намджун все еще должен быть в небе. Он проверяет рейс друга (Намджун всегда отправляет Юнги номер своего рейса по настоятельной просьбе последнего, и, вероятно, это несколько раз спасло Кима от определенного рода конфузов) и, да, самолет должен будет приземлиться лишь через четыре часа. Четыре часа, которые Юнги потратит на то, чтобы вырвать каждый волосок со своей головы, боясь даже предположить то… то самое. Что Намджун каким-то образом нашел Чонгука. Мысль об этом практически ощущается горечью на языке, сильная и интенсивная. Черт возьми, он не сможет просто так успокоиться. Чонгук, Чонгук, Чонгук. Может ли это оказаться правдой? Он, вероятно, уверует, если его ожидания оправдаются. Он будет, блять, молиться и благодарить всех богов, каких только знает, будет делать это каждый день. Разве что не уйдет в храм… ведь тогда у него не будет возможности трогать Чонгука так, как он хочет. Как же сильно он хочет.

✧

— Почему здесь столько прессы? Чонгук в ужасе смотрит на толпу людей, дугой обнимающих вход в парк, где вскоре состоится открытие фестиваля. Их много, всюду вспышки их фотокамер, хотя перед ними не происходит буквально ничего, лишь организаторы суетятся и по периметру бдит полиция. — Пак Чимин, — нараспев шепчет Тэхен на ухо Чонгука так, будто это должно все объяснить. — Если честно, я почти уверен, что весь ажиотаж вокруг этой тусовки искусственно создан за счет парочки громких имен в ленте спонсоров и гостей. Представь, сколько их будет в завершающий день, когда тут будет выступать Холзи? — Понял, — отстраненно отзывается Чонгук, оглядываясь вокруг, как волчок. Он был слишком далек от всего звездного, чтобы не волноваться. Они трое были в числе приглашенного спонсора от бренда Чимина, поэтому им пришлось приехать чуть раньше, чтобы расположиться, получить инструкции и пропуски в закрытые для обычных посетителей места. Чем ближе они подходили ко входу, тем больше журналистов обращало на них внимание. Если быть до конца честным, Чонгук думал, что Чимин обычно появляется на подобных мероприятиях более эффектно. Перед ним раскрывают вычещенную доблеска дверцу автомобиля, он грациозно выходит, поправляя свои солнцезащитные очки, ступая на красный ковер, его улыбка сияет еще ярче в бесконечных вспышках камер, и вокруг все кричат и тянут к нему руки с автографами. Что-то такое. В реальности же они спокойно приближаются ко входу, и лишь когда Чимин улыбается в сторону толпы и машет, она буквально взрывается. Чонгук испуганно вжимает голову в плечи, когда на них градом начинают сыпаться звуки щелков фотокамер и выкрики имени Чимина. Тэхен, не сдержавшись, смеется над его видом, и его слова о том, что Чонгук получится на фотографиях просто уморительно, отрезвляют его и помогают принять более сдержанный и деловой вид. Он определенно не хочет уродские фотки, ни за что. — Разве мы не должны были… попозировать? — Чонгук припоминает фотки звезд в сети с различных фестивалей. Но они просто прошли мимо, получив свои именные карты на белом шнурке, и сейчас двигались в сторону выделенной для них комнаты отдыха. — Ты такой очаровательный, — хихикает Чимин, светясь на солнце золотыми прожилками своего костюма. — Фестиваль еще не начался, поэтому нет смысла играть на публику. Позировать будем во время официального открытия. И ты, кстати… Чимин разворачивается к Тэхену, тыча крошечным пальцем тому в грудь, будто он что-то ему приказывал. — Ты будешь стоять рядом со мной и быть моим женихом. Мелкие жесты, касания, теплые улыбки. Объятия за талию. Их рейтинг будет рекордным. — Разве этим не должен заниматься твой пиар-отдел? — Постойте, а мне что делать? Я тоже должен.? — встревает Чонгук, который не был готов к тому, что допуск к бесплатному шоколадному фонтану означает для него пасть жертвой фансервиса. — Можешь этого не делать, — пожимает плечами Чимин, снова став серьезным. — Не пойми неправильно, но ты не будешь… уместен? Люди тебя не знают, и ты мелькаешь на одном фото с гей-парой. Американская публика любит грязные слухи. Чонгук еще никогда не был так рад тому, что он неуместен. Комната, в которой они устраиваются, скорее коморка — зато только их. Они оставляют вещи и приводят себя в порядок после дороги. Чимин цапает его за подбородок, пудрой проходясь по немного засаленному лицу, и отпускает его лишь посвежевшим и пахнущим спреем для одежды. Чонгук не совсем понимает, кто намерен нюхать его одежду. — Чонгук-и, — Тэхен за локоть отводит его в сторону за несколько минут до того, как охранник проводит его с Чимином к репортерам. Его утреннее хмурое выражение возвращается, напоминая Чонгуку о странностях, происходящих с другом, и тот готовится выслушать объяснения. — Я говорил тебе, что узнал кое-что важное. Я хочу, чтобы ты сейчас прислушался ко мне, хорошо? Серьезный Тэхен — пугающее зрелище. Его сосредоточенные и суровые глаза морозят Чонгука, и он кивает. — Ты чудесно выглядишь, мы с тобой повторили базовые английские фразы, все будет хорошо. Пожалуйста, оставайся снаружи. Не бойся говорить с людьми, веселись, передвигайся, не ищи в толпе нас. Просто попробуй наслаждаться и… смотри по сторонам. Это нихрена не объяснения. Чонгук запутывается еще больше, для верности лепечет «хорошо, хен», и взгляд Тэхена теплеет. — Прости, если гружу тебя. Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Мой Чонгук-и, — Тэхен ласково треплет его за затылок, на что Чонгук протестующе мычит, но не отстраняется. — И еще… — Да, Тэ? — Не бегай от журналистов. Среди них могут оказаться особенно хорошенькие. Тэхен подмигивает Чонгуку и уходит к Чимину. Чонгук переваривает сказанное, и крошечная личинка догадки рождается где-то в глубине его души, едва-едва извиваясь на одном месте.

✧

Первое, что понял Юнги, прибыв на мероприятие — оформление и концепция совершено не в его вкусе, хоть и ощущалось, что у организатора он имелся. Даже слово «молодежный» в названии фестиваля не могло передать, насколько он действительно был молодежный. По его скромному мнению практически тридцатилетнего человека, тут почти уместно сказать «детский». Тем не менее, он берет на входе свою пресс-карту у охранников, игнорируя «Добро пожаловать, Мин Ёнги», и поудобнее перехватывает свою фотокамеру. Намджун пишет ему, что уже подъезжает. За сорок минут до старта среди его коллег, толпящихся у входа, начинается неожиданный ажиотаж, но чужие спины закрывают ему обзор. Он не лезет вперед, потому что пришел сюда не за селебрити сплетнями. Имя Пак Чимина разрезает воздух со всех сторон, и он тепло улыбается. Хорошо сработано, земляк. В его поле зрения мелькают три фигуры лишь тогда, когда охрана ведет их в неизвестном направлении вдоль павильона. Две белые спины и одна лиловая — может, и не лиловая, Юнги нихрена не смыслит в моде. После этой троицы толпу будоражит еще какая-то пара, но на этом все. Юнги смиренно ждет начала. И Намджуна. После того многозначительного сообщения Намджун ответил, что объяснит все при встрече, и Юнги еще никогда не был так зол на своего друга. Но какая-то смиренная сила удержала его от братоубийства. Почему-то ему казалось, что ожидание себя оправдает. — Привет, дружище! Юнги улыбается, открыто и приветливо, и Намджун в ответ на его гамми-улыбку сияет глубокими ямочками. Они обнимаются, обмениваются любезностями и колкостями, и Юнги внезапно становится так легко. — Так кого ты там нашел? Я весь извелся из-за тебя, — недовольно заявляет Юнги. Намджун загадочно улыбается. Вот именно загадочно, кажется, только он так умеет, со своей глубокой философской душой. От этой улыбки ожидать можно только одного — сплошной, блять, неопределенности. Юнги уже был в пролете. — Я нашел то, что тебе нужно. Смотри по сторонам внимательно, хен. — Иди к черту, серьезно. Гоготание Намджуна сопровождает нецензурное ворчание Юнги еще какое-то время. Настроение еще не портилось, но было близко к тому. На улице стояла жара, на что Юнги не рассчитывал. В наспех арендованном черном костюме поверх собственной белой рубашки ему становилось все больше и больше неуютно. Ветер со стороны порта то и дело обдувал его, но это не помогало. Он надеется, что навесов здесь будет достаточно для того, чтобы он выжил и достойно выполнил свою работу. Наконец из динамиков доносится музыка, такая громкая, что ее точно слышно за километры. Юнги слушает пригласительную речь какого-то человека, вероятно, ведущего, если на таких фестивалях они вообще есть. В этот раз он готовит камеру. Журналистов по очереди впускают в павильон к ковру, и к моменту, когда Юнги занимает свою выгодную позицию, усевшись на одно колено (чертов рост), начинают появляться спонсоры. Намджун теряется где-то среди высоких людей. Пак Чимина Юнги узнает по крикам, которые действительно оглушительные. Он оказывается одной из белых спин, а вторая стоит с ним рука об руку. Оба привлекательные настолько, что Юнги даже подвисает, после чего начинает щелкать, уже через объектив оценивая приветливые улыбки. На пальцах обоих поблескивают кольца. Юнги догадывается, что они обручальные — несколько девушек позади него пищат, не прекращая снимать серии, но Юнги не акцентирует на этом всем внимание. Хотя это определенно круто. Юнги фотографирует всех, кто появляется, скорее на всякий случай, чем из нужды, потому что он здесь, вообще-то, ради музыки. Сфотографировав последнее важное лицо, он выпрямляется и с кряхтением отходит в сторону, изучая выданную программную брошюру. Фестиваль открывала небезызвестная местная группа, исполнив несколько рок-песен. Они не зацепили Юнги абсолютно ничем, а Намджуну почему-то понравилось. Он вяло пощелкал их и направился к сцене с артистами, жанр которых привлек его больше. Та пока пустовала — техники готовили оборудование к началу выступления, которое, по расписанию, будет только через двадцать минут. Что ж, самое время прогуляться. Конечно, контингент фестиваля соответствует названию Молодежный. Многие здесь как будто совсем еще подростки, взрослых людей Юнги замечает рядом со сценами фолка, блюза и джаза, что совсем его не удивляет. Он делает фотографии людей вокруг, наслаждаясь этим, тем, какие они все разные и единые. Пожилая пара, устроившаяся на скамейке; компания возбужденных школьников, подпрыгивающих у сцены жанра «поп»; еще множество красивых лиц, улыбающихся, свет солнца делал пространство вокруг них теплым и ярким, и все действительно выглядело как американский музыкальный фестиваль. Страна, которая знает, как задавать правильное настроение. «Смотри по сторонам», мелькает намджунова фраза в голове, пробуждая Юнги от транса. Он даже оглядывается вокруг, будто смотреть по сторонам нужно было именно сейчас. Предвкушение и вчерашнее волнение снова защекотали его внутренности. Проходит несколько часов. Нет, не так — проходит много часов. Юнги снимает, записывает, пьет воду в комнатах отдыха, берет пару комментариев, пару раз встречается на поговорить с Намджуном. Больше ничего не происходит. Юнги здесь именно за этим, но он уже начинает чувствовать гадкое разочарование. Объявили получасовой перерыв, и Юнги выдыхает, с безразличием просматривая сделанные фотографии. Красивые, как всегда, и, да, его самооценка все еще в порядке. За этим занятием, отстраненного и хмурого, его находит Намджун. — Хен, — зовет он, на что Юнги мычит в «чего тебе?» манере. — Пойдем перекусим. У нас с тобой есть допуск с закрытому фуд-корту. Говорят, там вкусные сэндвичи. Юнги скептически смотрит на Намджуна. Он легко читает его в такие моменты, и он почти уверен, что никаких сэндвичей нет, или дело явно не в них. Это заинтересовывает его, поэтому он идет за другом. Сердце заходится так быстро, что Юнги делает прерывистый вдох.

✧

Чонгук хватает еще одну бутылку с общего стола, в несколько больших глотков выпивая всю воду и хрустя пластиком на все помещение. Оно было относительно прохладным, чему он несказанно рад, сморенный временем, что он провел снаружи. Ни одно из его опасений не оправдалось, и здесь было действительно весело. Некоторые ребята на сцене звучали очень хорошо, две журналистки попросили его о фотографиях, с чем он справился с блеском, а также одна компания во время зажигательного выступления в жанре рок обхватила его руками за плечи с разных сторон, чтобы вместе побеситься. И это было здорово. Он даже смог с ними поболтать, пока не начался перерыв. Чонгук воспользовался им как шансом прервать еще одно внеплановое выступление — китов в своем животе. Так что он сидит в углу, жуя пирожное, практически один. Наверное, народ еще не успел стечься в прохладу по окончании первой половины фестиваля. Он рад, тем не менее, потому что тут тихо, и через какое-то время мимо проносится Тэхен, но на оклик Чонгука никак не реагирует. Это даже как-то… задевает его. Чонгук поднимается с мягкого дивана и идет за Тэхеном в, как оказалось, соседний фуд-корт, только чуть поменьше, но друга не находит. Он растерянно стоит посреди зала и выискивает белый жилет и вихрастую макушку. Но находит только пару глаз, которые смотрят прямо на него. Он практически игнорирует это, намеренный продолжить сканировать помещение, но резко останавливается и смотрит в ответ. Он рисовал эти глаза десятки раз. Чонгуковы пальцы холодеют и начинают покалывать, немея, будто вспоминают, как он выводил эти линии на бумаге. Чонгук не может понять, что происходит с миром вокруг — он то ли замер, то ли разрушился, то ли ему нет дела и это он, Чонгук, замер, разрушился. Как в слоумо губы Юнги раскрываются, как будто тот собирается что-то сказать. Прежде чем Чонгук осознает произошедшее, он разворачивается и быстрым шагом идет на выход, туда, откуда пришел. Его тело движется само по себе, в отрыве от коротнувшего мозга, решает сбежать… как делало это обычно. Словно сквозь толщу воды Чонгук слышит, как его зовут по имени снова и снова, гулким эхом до него доносятся шаги, все ближе и ближе, и вот, когда он уже собирается схватить ручку двери, ведущей наружу, его резко разворачивают за плечи. — Постой, Чонгук… Чонгук выныривает на поверхность. Звуки вокруг становятся прежними, негромкие разговоры и шум толпы на улице, но биение собственного сердца отдает в ушах все с той же ужасающей силой. Это невероятный грохот. Перед ним стоит Юнги. Живой, настоящий, раскрасневшийся. Вероятно, он отражает его собственный вид, полный неверия. Широко раскрытые глаза бегали по чонгукову лицу, и, боже, Чонгук и представить не мог, что они могут стать такими большими. Рука Юнги все еще цепко держится за рукав пиджака Чонгука, как будто Чонгук опять попытается сбежать, как будто Юнги не хочет этого допустить. Чонгук думает, что у него тепловой удар, и это галлюцинации. Но ему даже не нужно щипать себя — он чувствует хватку чужой руки на своей одежде. Это реальность. Чонгук еще никогда не чувствовал себя таким обезоруженным. Они с Юнги молчат, кажется, долгую минуту. — Чонгук… — бормочет Юнги, его взгляд опускается ниже, на разрез рубашки Чонгука, где болтается заламинированный бейджик. — Так ты Чон Чонгук. «…твою мать», хочется дополнить Чонгуку — он слышит это в чужой интонации и содрогается от сдерживаемого хихиканья. Все его существо трепещет. — Для тебя он Мин Чонгук, ты, засранец, — Тэхен, чертов Тэхен, скрипит зубами Чонгук, появляется изниоткуда, выглядя угрожающе и он тащит за собой высокого мужчину, который кажется ошарашенным. — Если ты оставишь нашего Чонгука снова, я привлеку на твои поиски Пентагон, Мин Юнги. Ты не посмеешь. Чонгук прикрывает глаза, одними губами шепча имя друга в попытке проклясть его. За то, что тот позорит его, и за то, что он все, черт возьми, знал. Вот почему он был таким странным, вот что значили всего его намеки и советы глядеть в оба. Хорошенькие журналисты… Чонгук вновь сосредотачивается на мужчине перед собой и нещадно смущается от того, как изучающе Юнги на него смотрит. У Чонгука мурашки, пока Юнги взглядом гуляет по его фигуре, но каждый раз прерывается на то, чтобы взметнуть взгляд обратно к лицу, как будто проверяя, действительно ли это Чонгук. Тэхен и какой-то мужчина исчезают в коридоре. — Полагаю… нам многое следует обсудить. Чонгук заторможенно хлопает ресницами и кивает. Он не может заставить себя вымолвить и слова. — Больше всего меня интересует та часть, в которой ты оказался моим однофамильцем, — уголок губ Юнги в до боли знакомом жесте вытягивается в ухмылку, и сердце Чонгука млеет от этого — от того, что он знает, что Юнги так делает. — Хотя вариант с замужеством… это заманчиво. О боже. У Чонгука моментально пересыхает в горле. Он видит этого мужчину второй (боже, наконец-то) раз в жизни, но идея выйти за него замуж кажется самой правильной из всех, что приходили ему за всю его жизнь. Сейчас он бесстыдно рассматривает его и цепляется за каждую деталь в его образе. Юнги немного ниже его, но его серьёзная и доминирующая аура подавляет в Чонгуке все, что не связано с его влюбленностью, и он уверен, что Юнги из тех людей, перед кем расступаются толпы от одного лишь взгляда. Строгий костюм на нем смотрится слегка небрежно, будто он и не старался выглядеть солидно, но это придаёт ему ещё больше шарма. Как и чёрные волосы, уложенные, но не со всей кропотливостью, и некоторые короткие волоски слегка пушатся среди гелевой укладки. Боже. — Да. Юнги отчего-то смеётся, Чонгук ещё не слышал его смех. Он прерывистый, идущий откуда-то из горла, больше дыхания, чем голоса — и его плечи трясутся. — «Да», обсудим? Чонгук наконец улыбается, немного нервозно, но это потому что он так счастлив, что не может перестать дрожать, все его тело неконтролируемо трясется, и он боится сойти за сумасшедшего. Он подается вперед, сокращая расстояние между ними, но не решаясь на большее. — «Да», заманчиво. Чонгук никогда больше не увидит ничего дальше потемневших глаз Юнги.