He was a gangster, she did paintings

У Жезы есть брат – маленький брат, который ещё учится в школе, который живёт у бабушки в противоположном конце Питера и который страшно за неё беспокоится, когда Жеза, до того переехавшая к ним со съёмной квартиры, исчезает: сначала с каким-то бандитом в обнимку, а потом совсем. Рифа знакомится с ним почти сразу, как только Жеза начинает встречаться со Штырём. В тот день он уезжает на разборки куда-то в лесополосу, а они вместе едут, сначала час на метро, а потом ещё минут двадцать на троллейбусе, до школы маленького Пашки, забирать его домой. "Пашки", – отмечает про себя она, – "так вроде Штыря зовут". Как его зовут на самом деле, она уже и не помнит. Она и собственное имя, кажется, уже позабыла, сросшись со своим прозвищем телесно и духовно. Вот и теперь Жеза – а чёрт её знает, как её вообще звали, – обретает ту же судьбу. – Нам тут выходить? – переспрашивает Рифа нетерпеливо каждую вторую остановку, забывая, что говорит глухонемой девушке в спину, и хотя бы музыкально потыкивает пальцами её плечо. Жеза дёргается и мотает головой – у неё сегодня две тоненькие косички и что-то вроде шапочки, и короткие кончики плетутся ей по плечам туда-сюда при каждом движении головы. Пашка настолько милый, насколько может быть милым мальчик в средней школе: он с разбегу обнимает сестру, вешаясь ей на пояс, и даже не кривит нос от Рифы, когда та приветственно машет ему рукой, предусмотрительно стоя за школьными воротами. Не портя, так сказать, Жезе и её семье репутацию ещё больше. Дома подслеповатая уже бабушка долго стоит у потрескивающей почему-то плиты, готовя им блинчики, пока Паша с Жезой уходят в глубь квартиры и раскладывают на кровати в пашкиной комнате его учебники и тетрадки. Рифа решает оставить их наедине, моет руки и чинно садится на табуреточку на кухне, рассматривая жезину бабушку со спины. Обычная, чуть полноватая женщина, пёстрая бежевая водолазка, тёмно-синяя юбка до полу, седые волосы в крупном пучке – качеством куда получше, чем у Жезы, хотя той едва за двадцать, а бабушке точно есть семьдесят – круглые очки в толстой оправе, серые мягкие тапочки. Сама она вся мягкая и какая-то нежная – возможно, Рифе так кажется лишь оттого, что та не стала осуждать её выбор причёски, макияжа и одежды, потому что Рифа, вообще-то, тоже рабочий человек и поэтому с утра пришла с дела в рабочем. Хорошо хоть успела забежать домой и оставить ствол в шкафу, иначе объяснить, зачем юной гостье пистолет за столом, даже подслеповатой бабуле было бы сложно. В тишине они едят блинчики, потом Пашка возбуждённо рассказывает всем про свои задачки по математике и то, как ловко его сестра их решает, потом он снова уводит её в комнату со словами "поможешь мне ёлку нарисовать!", а Рифа остаётся с бабушкой наедине. Вместе они обсуждают погоду (сегодня солнечно, немножко ветрено, но не совсем уж холодно), политическую ситуацию ("волнения, везде волнения…"), а потом дело доходит до работы, и только тут бабушка начинает пристальней разглядывать, щурясь за линзами очков, её яркую куртку, крупные серьги в ушах, издалека заметный макияж. Рифа под столом натягивает короткую юбочку себе до колен и пытается успокоить себя тем, что по крайней мере не сняла куртку, под которой был недвусмысленно короткий топ с сеточкой в… определённых местах. Или что её колготки, импортные, с обольстительным узором в мелкую розу, под столом и не видны. Или что её белые сапоги до колен на высоком каблуке – всё-таки не такая очевидная пошлость, чтобы использовать это в качестве свидетельства чего-либо. Сходятся на том, что Рифа работает в посольстве. Непонятно, конечно, как и кто кого умудрился уговорить на такие выводы, но Рифа не хочет рисковать тем, что уже есть. Ёлку в комнате рисуют битый час, зато когда Пашка, возбуждённо топоча, вбегает в кухню с альбомом, картина в нём, хоть и нарисованная всего лишь акварельными красками, достойна какой-нибудь непрофессиональной галереи. Во второй раз Пашку Рифа встречает во дворе их дома. Он со звонким смехом качается на качелях, пока его сестра подталкивает его в спину. Рифа упорно стоит у подъезда, совсем не двигаясь, в ожидании "солнышка" от него, но Пашка слишком аккуратный и до таких высот не разгоняется. Потом Жеза ведёт его под руку к подъезду, и Рифа замечает, что под мышкой у неё крупная спортивная сумка, не очень наполненная, но по виду тяжеловатая. Маленький Паша пытается её тащить, но не сильно в этом преуспевает, и Жеза снова весит сумку себе на плечо. – Привет! – здоровается с Рифой он, и та, честно до того пытающаяся скрыться из зоны видимости, делает вид, что она как раз шла к дому, а их встреча была неизбежна и запланирована. Жеза беззастенчиво ведёт его к квартире, и Рифа, замыкающая процессию, только хмурится – с каждым лестничным пролётом всё сильнее. Раскрывать гражданскому, а тем более ребёнку, их жильё? Звучало крайне небезопасно. – Вы тут живёте? – интересуется мальчик, заглядывая в каждую комнату. В прибежище Штыря – в единственной жилой комнате – он видит повешенное на ручку шкафа ружьё и чуть отступает назад – в какой-то неловкости что ли. На кухне он смолачивает два бутерброда с колбасой и долго пьёт молоко из непомерно большой для него кружки. Расходятся они хорошими товарищами, и на месяц Рифа о нём забывает. Мальчик тянется на носочках, чтобы позвонить в дверь. Сейчас суббота, вечер, и Штырь со своей подружкой убежали на танцы, оставив Рифу одну здесь подшивать своё платье и чинить сандалии. Она раздражённо отвлекается от тыканья иголкой в ткань, чтобы подойти к двери. – Кто там! – рявкает она совсем не вопросительно, с такой стервозностью в голосе, будто стоит с ружьём наготове. – Я! – Рифа выглядывает в глазок и видит ссутуленую спину понурившегося Пашки. – Вы не знаете, где моя сестра? Рифу такой вопрос почему-то расстраивает, и она, подчинившись внезапному настроению, распахивает перед мальчиком дверь. – На танцах твоя сестра. С парнем убежала. – Да? А она… надолго? – в его глазах – чистое страдание. – Они так и до завтра могут гулять. Домой лучше иди, скоро троллейбусы перестанут ходить, – она деловито выковыривает ногтями одной руки грязь из-под ногтей другой. – Просто она… домой не приходит, и вот… мы забеспокоились… Забеспокоились они. Поздновато вы обеспокаиваетесь! – Так она тут живёт теперь. – Ж-живёт? – мальчик неестественно тянет "ж", как будто у него уже дрожат перед плачем губы, – совсем-совсем живёт? – Совсем-совсем, – Рифа смотрит ему прямо в глаза. Пашка смаргивает одинокую слезу. – А у неё тут… всё хорошо? – он поднимает на Рифу взгляд и старается взять себя в руки. – Лучше не бывает, – обрубает его Рифа. – Наговорился? Домой иди, а то пешком идти до дома придётся. А у вас район вот какой опасный. Район у них, конечно, совсем не опасный, но мальчику об этом знать не обязательно. Рифа провожает его до метро и садит в поезд. Третий раз Рифа уже не встречает его лично, а слышит его голос в телефонной трубке. Если честно, она искренне считала, что телефон у них не работает. – Где моя сестра? – спрашивает Пашка с горячей решительностью, от которой Рифа только и может, что опешить, и смотрит на всё ещё не сошедшие с запястий следы от наручников. – Я иду к вашему боссу. Этого она совсем не ожидает и только продолжает молча шумно дышать, чтобы показать, что его слушают. Мальчик вешает трубку. *** Рифу вызывают к боссу – на квартиру прибегает посыльный и тараторит о том, что дело срочное. Рифа, после отсидки в ментовке переквалифицированная едва ли не в сидячего информатора, удивляется. Там её ждёт Пашка. Как он узнал, где их база, как и что потребовал – непонятно, но он стоит напротив стола босса на узорном ковре, решительно сжимая лямку рюкзака в маленьком кулаке. – Где моя сестра? – спрашивает он у неё и у босса одновременно, в наигранной смелости выставляя вперёд ногу и сводя на переносице тонкие брови. Босс только хекает, вальяжно разваливаясь в кресле и прикрывая рукой рот. Вся ситуация его только забавляет. Действительно, какой-то ребёнок заявляется на базу ОПГ и предъявляет им какие-то условия. – Скорее всего, она мертва, – говорит босс бесстрастно, бросая на неё косой взгляд, и Рифа только дёргается, стыдливо пряча синяки на запястьях в рукавах. Пашка сначала молча бледнеет, а затем вскрикивает, резко, как чайка, и с краснеющим лицом и влажными глазами подбегает ближе к тяжёлому лакированному столу, всё так же держась двумя руками за лямку рюкзака, будто за спасительный круг. – Она не может быть!.. Босс останавливает его одним властным движением руки. – На последней ходке их поймали мусора, а выбралась только Рифа, и то через несколько суток. Пашка поджимает дрожащие губы. Его подбородок весь сморщен от бушующих сильных эмоций, и он не находит им выхода лучше, чем развернуться и накинуться на Рифу с кулаками. Он маленького роста, как ему и полагается по возрасту, и всё, что он может, – проехаться ей сложенными пальцами по гладкой поверхности блузки в области живота. Это не больно даже в шутку. Он пинает её ногой. На белом сапоге остаётся отпечаток пыльного детского ботинка. Рифа не сопротивляется. После нескольких минут бессмысленной борьбы он просто обвисает у неё на вовремя подставленных руках. Всё его лицо мокрое от дорожек слёз, ресницы слиплись, а глаза покраснели так, будто в его организме решили лопнуть сразу все сосуды. Пашка не издаёт больше никаких звуков, кроме судорожного дыхания и слабых хныканий, и только вздрагивает плечами время от времени. Рифа садится на одно колено и обнимает его поперёк пояса, утыкаясь лбом ему в мягкий живот. Она опустошена настолько, что не может даже плакать, и просто трётся носом о пуговицу его школьной рубашки, будто вытирая о неё невидимые жидкие сопли. Через несколько минут она чувствует, как блузку на её спине сжимает маленькая детская рука.