На желание

Дежурство выдается тихим. Даже не так. Оно просто до невозможности, до одури, до смерти скучное. Гэвин едва на стену не лезет. Вызовы не поступают, писать отчеты нет вдохновения. А даже если бы и было, то он бы точно во время придумывания одного из тупых, корявых предложений и скончался. От тоски. Одним словом — тухляк. Зато Коннор сидит за своим столом и как последний задрот мониторит что-то по терминалу. От безделья Гэвин даже немного залипает. На острые скулы, внимательный взгляд, перебегающий от строчки к строчке, на прядь волос, упавшую на высокий лоб. На много что ещё, о чем он и себе признаваться не хочет. Все-таки тот, кто придумал полупрозрачный экран, явно создавал его из своих корыстных целей за кем-то беспалевно проследить. И не стоит оправдываться, что делали их только ради того, чтобы сотрудники не смотрели порнушку во время работы. При всем уважении, но, работая в полиции, по долгу службы приходилось смотреть не только порнушку, а то и чего намного похуже. Но Коннор просто отсматривает какие-то таблицы. Ничего страшного, ужасного, разве что — до отвращения скучно. Жаль, что Коннор скучать не умеет. Гэвин тянется к стопке стикеров на своем столе, отрывает один и начинает неторопливо, медитативно сминать до малюсенького белого комочка. Мнет, раскатывает между пальцами, добиваясь идеальной плотности и размера. Прицеливается и запускает его точно в центр Конноровского терминала. Коннор моргает — и глазами, и своей мелкой голубой лампочкой на виске. Поднимает на Гэвина вопросительный взгляд. — Оторвись уже от этой ерунды, — командует Гэвин. — Давай поиграем. — Во что? — Коннор чуть хмурит в недоумении брови. И интригует уже то, что он не отказывается, прикрываясь работой. — Да хоть во что. В карты. Коннор насмешливо улыбается. Говорит: — Вы действительно хотите победить искусственный интеллект в игру, которую ему ничего не стоит просчитать? — Выставишь уровень сложности чуть ниже, чем “гениальный”, — фыркает Гэвин. Но все-таки признает, что хочет иметь хоть призрачный шанс на победу. — Мы будем играть в такую игру, которую невозможно просчитать. Проигравший исполняет любое желание победителя. Следующий час они очень заняты. Сидят за столом Коннора, по очереди вытаскивая из своей половины колоды по карте. Здесь не может быть расчетов, подтасовок, обмана. Только удача. Гэвин в своей не сомневается. Сияет глазами, блещет улыбкой. Удача уверенных любит. А наглых — сильнее всего. Партия выходит долгой. Попеременно ведёт то один, то второй. Но азарт не спадает, а, с каждым круговоротом колоды, только усиливается. Даже Коннор кажется заинтересованным и по-настоящему вовлечённым. Это жизнь, — хочет сказать Гэвин, — учись, пока выпадает шанс. И, когда он выигрывает (да, это вопрос времени, не более), на лице его написано все, что он о себе думает: да, я хорош, я просто великолепен! Он разваливается в кресле, смакуя миг триумфа. Демонстрирует всем своим видом, кто тут победитель, хотя зрителей помимо Коннора вокруг нет. Гэвин изображает ленивые раздумья в поисках наилучшего желания. Вот он Коннор, перед ним. Проси о чем захочешь, он не сможет тебе сейчас отказать. Его же наверняка коротнет, если он только подумает противиться. Ощущение всевластия пьянит. — Хм… Придумал, — сообщает Гэвин и самодовольно ухмыляется. Коннор терпеливо ждет указаний, наверняка гадая, что же задумал этот мерзкий человечишка, который вечно докапывается и никак не оставит в покое. Его спокойные карие глаза кажутся бесконечно-глубокими в мягком свете настольной лампы. Но интерес считывается на раз. Плещется у самой поверхности этой бездны. Гэвин не хочет тянуть. Подъезжает на своем кресле ближе, шурша колёсиками и подошвой ботинок. Но, не удовлетворившись расстоянием, цепляет кресло Коннора и подтягивает вплотную к своему. Теперь они совсем близко. Колени Коннора зажаты ногами Гэвина. Сам Гэвин высматривает что-то на его лице, словно разгадывает загадку. Но не ждёт разрешения и не ищет толчок для решимости. Он все для себя уже решил. Рука его тянется к ладони Коннора, лежащей на подлокотнике. Касается длинных красивых пальцев и скользит выше. По кисти, краю рубашки, выглядывающему из-под пиджака, по темному рукаву, спрятавшему очертания предплечья. Если Коннор что-то скажет, спросит, уточнит — он разрушит момент. И Гэвин внутренне молит его о молчании. Но даже когда ладонь ложится на белую щеку, усыпанную родинками, Коннор не произносит и слова. Только вздрагивают темные ресницы, когда он пытается проследить взглядом за чужими движениями. А потом Гэвин приподнимается со своего места, склоняется над Коннором, не веря до конца сам себе, что решился на подобное и что Коннор ему это позволяет. И медленно сокращает расстояние между ними. Губы Коннора теплые и сухие. Мягкие. Совсем как человеческие. Гэвину сейчас плевать: андроид ли, человек ли. Важно только то, что Коннор не отталкивает от себя, не впечатывает в стену, заламывая руку. Коннор закрывает глаза. Коннор размыкает свои потрясающие, самые охуительные в мире губы и позволяет себя целовать. Приподнимает голову, чтобы Гэвину не приходилось ломать шею в попытке дотянуться. И даже больше. Гэвин чувствует, как ладони Коннора ложатся на бедра, скользят выше и оказываются на заднице. Тот крепко сжимает ягодицы, заставляя Гэвина глухо выдохнуть воздух, широко раздувая ноздри. Потому что оторваться от губ Коннора даже на секунду Гэвин не в состоянии. Гэвин садится на него, увлеченный то ли силой тяготения, то ли своей тягой к Коннору. Они целуются. Они, черт возьми, действительно целуются! По-настоящему, по-взрослому, по-человечески. С острыми укусами и ласковым зализыванием, борьбой языками и руками, шарящими там, куда только могут дотянуться. Гэвин почти не соображает, опираясь лишь на чувства, безграничное ощущение эйфории и неотвратимо накатившего возбуждения. Гэвину кажется, что он спит. Или сошел с ума. Или. Его план все-таки удался. Он отстраняется так же внезапно, как и прежде начал. Он точно знает, что губы и глаза его блестят, щеки раскраснелись, а футболка задралась и оголяет спину и низ живота. Он знает, что выглядит на все сто. Как, впрочем, и Коннор (нет, Коннор - на двести), но это совершенно не важно. — Придумал, — лениво и крайне самодовольно говорит Гэвин, растягивая слова и улыбку: — не попадайся мне на глаза целую неделю, жестянка. А потом встает с коленей Коннора — еле отрывает задницу из-за продолжающей по телу растекаться неги удовольствия, но это тоже не важно, — и возвращается к своему столу, громыхая колесиками кресла по всему опенспейсу.