Параллели|Меридианы

Он ненавидел это сочетание: яркой кляксой сверкающая зелень травы и безжизненная серость каменных статуй. Тяжесть изваяний, их мрачность душили всю атмосферу нетронутой природной нежности, которой не сыскать в шумном мегаполисе. Нежность эта могла бы убаюкивать кричащие мысли и беспокойные сердца — непременно, могла бы, если бы не чёртовы статуи. Возле одной из них он сейчас сгорблен и до последней клетки тела обнажён; в одной из них уродливым пазлом сходятся его негасимая ненависть и его же нерушимая привязанность. «Лилиана Бейкер» затейливой вязью змеится по гранитной поверхности, и Ходж не знает, сколько времени он не смеет даже моргнуть, приковав себя к заглавной «Л». Он практически ощутил прогресс: позволил себе лишний вдох, точно ещё не пойманный, не верящий в собственный успех вор, едва переступив порог загородного кладбища и не ощутив привычного мороза по всему телу. На секунду он мнит, что наконец-то властители холода признали в нём собрата, разглядели всю пустоту его оболочки, осознали, что её уже ничем не поразить. Он поспешил: стоит моргнуть, оторваться от зазубренных букв, посмотреть немного ниже, как его прошибает — беспощадно торкает, проверяя на прочность тренированные мышцы, когда покорно согнутые колени умоляют опуститься ниже, к самой земле, на самое дно. Ходж медленно сжимает пальцы в кулак, молниеносным порывом сцепив зубы — добавь ещё пару ньютонов и от них останется лишь удушающая пыль. «Придурок снова принёс эти блядские лилии» — холод глаз пытается изуродовать ненавистные изгибы ненавистных цветов. Разве букеты на кладбище — не вселенская ирония? Для чего они, чёрт возьми? Почтить память ушедшего собственноручным разрушением? Отдать дань уважения оборвавшейся жизни, оборвав другую, не человеческую, но оттого лишь более невинную? Ходж не философ. Ходж агрессор, а потому гнев неконтролируемым потоком закипает в крепких жилах: Брайан, его дорогой братец, вбил себе в голову, что наличие в имени их матери названия цветов — гарантия того, что это и есть источник её безграничного счастья. Почётный носитель розовых очков, он никогда не видел дальше собственного носа: ни как мама мимолётно прикрывала глаза, прежде чем принять букет, ни как временами забывала менять воду своему «бесценному» подарку. Видел Ходж, каждый раз подмечая, как стремительно уголки аккуратных женских губ ползут вниз, стоит младшему сыну с весёлым хохотом вылететь из комнаты, вопя, что он «сделал мамочку счастливой!». — Ты ведь не любишь лилии, — старший сын тихой поступью подходит к миловидной женщине, без колебаний опускаясь на пушистый ворс ковра, беря хрупкие руки в аккуратную, надёжную хватку. Он в ожидании смотрит в глаза матери, которая лишь незатейливым жестом поджимает под себя ноги, утопая в бархате изысканного кресла. Она, как всегда, улыбается: — Не люблю. — Откровение срывается с её уст так легко, что Ходж удивлён, но терпеливо ждёт дальнейших объяснений. — Признаться, — и миссис Бейкер совсем по-детски прикусывает красиво подведённую нюдовой помадой губу, — у меня аллергия на лилии, милый.       Ходж недоумевает: Брайан таскал цветы едва ли не каждые два дня, тогда почему же… С мысли сбивает нежный смех: Лилиана задорно смеётся, поглаживая руки старшего сына, сжимая их, даря тепло. — Мой внимательный сын, — женщина небрежным движением проходится по коротким тёмным прядям ребёнка, вызывая у него ответный смешок, — Брайан старается меня порадовать. Разве могу я так ответить на его чистое и светлое желание нести нам радость? — Лилиана на секунду прикрывает глаза, но затем, сосредоточившись на собеседнике, спокойно продолжает: — Брайан никогда не будет таким, как ты, дорогой. Вы очень разные, и это потрясающе. Для него важен порыв, для тебя — результат. Брайан живёт импульсом, ты же — гарантиями. Вы братья, милый, и только вместе, спиной к спине, вы познаете этот мир полностью: со всех его сторон, граней и глубин. — Ходж в плену юношеского бунтарства хочет оспорить любой намёк на позитив в братском легкомыслии, но женщина останавливает его одним лишь взглядом: — Это будет нашим секретом, Ходж. Брайан и дальше будет опустошать цветочные лавки, ты — недоумённо хмурить свои красивые брови, а я благодарно принимать главный подарок судьбы — замечательных сыновей. Если твоё молчание делает кого-то счастливым, почему бы и не промолчать? Эти слова отпечатываются в нём до самой подкорки. Незыблемым кредо тянутся сквозь всю его жизнь. Ходж внимательно смотрит на огромный букет белых лилий, безвольной икебаной лежащий на поверхности гнетущих серых камней. Мужчина поднимается и неторопливым шагом, уперев хмурый взгляд в чёткие линии горизонта, покидает территорию кладбища. Молча и понимая наверняка: про лилии Брайан никогда не узнает.

~~~

День вопит Ходжу о своём окончании усыпанным звёздами небом, что в этом гнилом городе настоящая редкость, и пустой автомагистралью, стелющейся перед его уставшими глазами. Очередной день, лишённый всякого высокого смысла. Ходж невесело усмехается, анализируя свои дерьмовые отношения с Его Величеством временем: кажется, будто между ними договор на ярко-алой крови, что всё возможное для них — отныне и на последующую перспективу — лишь пустое, взаимное игнорирование. Сценарий зазубрен до случайной запятой: Ходж потерял всякий счёт дорогостоящей материи, упрямо отказываясь складывать дни в недели, смятой бумагой выбрасывая любое подобие календаря; время потеряло и так мизерный интерес к Ходжу, категорически не собираясь оправдывать хоть на процент затёртое до дыр «время лечит». И пусть они живут в обоюдном холоде, Ходж уверен — от этого разлада он страдает намного больше. Низкий рокот любимого авто приятной вибрацией откликается в напряжённом теле, когда Бейкер, ощущая каждый миллиметр своего транспорта, вдавливает в пол педаль акселератора, бешеной гончей несясь по пустынной трассе. Простые удовольствия — всё, что осталось в его непростой жизни: тишина, скорость, темнота — в усложнённом уравнении его обычного дня это единственные положительные слагаемые, всеми силами пытающиеся вытянуть конечный результат за черту ноля. Получается, к сожалению, крайне редко. Телефон привлекает к себе внимание негромкой трелью, и взгляд мужчины цепляется за застывшую на экране первую букву. Для Ходжа «Б» — ассоциативный триггер: это Брайан, его младший брат, с которым у них буквально бесконечный бой. Брайан-чёртов-Бейкер — его главная беда и единственное оставшееся богатство. — Приветствую, брат, — Ходж позволяет себе разбавить привычное спокойствие голоса минимальной издёвкой на оглашении их родственных уз, параллельно прикидывая, что стряслось на этот раз: звонков вежливости между ними уже давно нет. — Ко мне приезжали акционеры, — младший Бейкер скуп на приветствия, с годами так и не поняв, что минимальный этикет не зависит от наличия между ними ссор, — что ты вытворяешь на этот раз? — брат раздражён и даже не думает этого скрывать, как всегда послушно шагающий на поводу своих эмоций. — То же, что и все предыдущие, — Ходж недоволен, потому что прирождённой гадалкой знает, что скажет его братец, и к чему в итоге приведёт этот разговор. Он тренированной выдержкой цедит из себя спокойные интонации: интенсивные махи флагом и громкие лозунги он оставит Брайану. — Делаю всё возможное, чтобы бизнес нашей семьи процветал и не запачкался о грязь. — Не запачкался о грязь? — Брайан нелепым фальцетом цитирует его последние слова, и Ходж с точностью до малейшей мимической морщинки представляет его презрительное выражение лица. — Ты потопил его в грязи, едва взяв на себя управление! — Не тебе судить об этом, Брайан, — и Ходж совершенно на него не злится: тяжело злиться на то, что ты слышал уже сотни раз, но мужчина, несмотря на собачью усталость, марионеткой очень бестолкового кукловода вступает в этот хренов день сурка, повторяя затёртое: — Мои методы действительно не контролируются властями на все сто процентов, но они идут с ними не вразрез, а частично в обход: ни один человек не пострадал незаслуженно, Брайан. И никогда не пострадает. Эта ёмкая речь стала вторым пунктиком его существования — обещанием самому себе, которое он не посмеет нарушить. Он всю жизнь учился поступать по чести, слушая совесть на полной громкости. И научился, пусть это так старательно опровергалось даже его единственным братом, но Ходж точно знает, что конкретно в этом вопросе он кристально чист. Брайан упрямо молчит, и мужчина крепче сжимает тонкий смартфон. Младший Бейкер — воплощение пылающих эмоций, а потому сдержанная тишина с его стороны — это всегда предвестник чего-то неприятного. Брайан в очередной раз оправдывает его скудные ожидания: — Они были бы разочарованы, брат, — и акцентная интонация на последнем слове неприятно режет слух, но Ходж молча слушает продолжение. Низкий голос прицельной стрелой проникает в голову, выжигая слова уродливыми шрамами. — Она была бы разочарована. Ходж сбрасывает, не произнося ни звука. Мобильник летит куда-то назад, когда в голове вырисовывается доброе лицо матери: Лилиана смотрит на него своими огромными голубыми глазами с нежной улыбкой на губах. Асфальт жалобно скрипит под массивными шинами, когда мужчина резким поворотом меняет направление движения. Сейчас он хочет быть в другом месте.

~~~

Здание ледового дворца мягким светом привлекает случайного ночного путника. Оно тихим шёпотом манит подойти поближе, внимательней присмотреться к красочным афишам и буквально кончиками пальцев прикоснуться к тщательно охраняемой снежной сказке. Ходж не может сдержать желание скривиться и, поддавшись слабости, презрительно кривит губы: здание городского катка он ненавидит. Тускло освещённый холл мужчина минует безликой тенью, отчего-то осторожной походкой, поддавшись атмосфере позднего времени, приближаясь к стойке охраны. Знакомую фигуру Эндрю — коренастого добряка-охранника — он находит спящим в его древнем кресле на давно скрипящих колёсиках. Афишировать своё присутствие не хочется: пусть этот визит останется достоянием только его памяти. Центральная арена встречает оглушающей тишиной и пробирающим холодом. Белизна помещения давит со всех сторон, упрекая его в запрещённом и постыдном ночном визите, но это ощущение Ходж уже научился игнорировать. Путь до самой верхней трибуны в тёмном уголке кажется заученным детским стишком: Бейкер точно знает, какая по счёту ступенька скрипнет и так же точно обходит её стороной. Вид на лёд свысока даже после стольких лет на секунду захватывает дух, и мужчина позволяет себе пристально вглядеться в белоснежную плоскость. Немое восхищение тотчас же сменяется знакомой грызущей тоской. Ходжа рвёт надвое собственными противоречивыми желаниями: то ли орать разгневанным зверем, то ли скулить побитым псом, потому что на арене он уже не один — бережно хранимый образ матери невесомой дымкой порхает по нетронутому льду. Прошлое Лилианы Бейкер — насыщенная спортивная карьера, голосящая звоном многочисленных медалей. Для матери фигурное катание было жизнью: до самого последнего дня Ходж видел эту удивительную картину — как до миллиметра менялся облик женщины, стоило острию её конька коснуться льда. Покойная миссис Бейкер была амбициозной, но при том поразительно чуткой и семейной женщиной. Когда после свадьбы муж настоятельно порекомендовал ей заканчивать со спортом, она не устроила ни единого скандала. Со спокойным выражением лица Лилиана сообщила спортивному комитету, что её профессиональная карьера подошла к концу. На удивлённые «и тебе не жаль?» женщина лишь загадочно улыбалась, покидая родные стены. Только самые наблюдательные свидетели разговора обратили внимание, каким бережным жестом юная спортсменка мимолётно огладила плоский живот. Первое воспоминание о катке у Ходжа датируется ранним детством — обжигающий лёд, отражение искусственного света от белоснежных граней и прекрасной бабочкой порхающая по катку мама, с завидным упрямством пытающаяся поставить его в верную стойку. То, что стало для Ходжа первым захватывающим опытом, для Лилианы стало ожившим, потрясающе приятным на вкус дежавю. С тех пор лёд в их жизни всегда был где-то неподалёку. С рождением Брайана походы на арену лишь участились: Бейкеры посещали приветливое здание уже всей семьёй. Со временем стало ясно, что пристрастиями оба сына пошли в отца: ни Ходж, ни Брайан больше не торопились составлять компанию умиротворённой матери — места на трибуне по обе стороны от мистера Бейкера были заняты, пока все мужчины семейства восторженно следили за плавными движениями их единственной женщины. Лилиана светилась: несмотря на бегущие годы, будучи уже в солидном возрасте, она, как и прежде, со спокойной улыбкой надевала белоснежные коньки, ожившим волшебством выходя на арену. В тот день ничего не предвещало беды: знакомая трибуна и проверенный годами лёд; беседа с отцом о новых бизнес-партнёрах и вечно опаздывающий, жалующийся на пробки Брайан; как всегда улыбающаяся мама, аккуратно шнурующая коньки. Позже ему объяснят: из-за возможного головокружения женщина, потеряв равновесие, получила несовместимую с жизнью травму. Но в тот момент ему совсем не до объяснений: Лилиана Бейкер прекрасной, но сломанной куклой лежит на своём излюбленном льду. Они покидают арену под вой сирены скорой помощи и бешено бьющиеся сердца. Ходж отныне ненавидит лёд. Мужчина нехотя прикрывает глаза, чтобы хоть как-то избавиться от призраков всё ещё не прожитого прошлого, и, медленно выдохнув, внимательным взглядом осматривает пустое помещение. Приобрести каток в частную собственность было абсолютной прихотью — пусть даже детской и лишённой всякого смысла. Он не стал ни трубить о своих намерениях, ни менять действующий режим работы городской достопримечательности: стены дворца по-прежнему впускали в себя сотни людей. Крупная сумма, несостоявшиеся переговоры, быстро понятые завуалированные угрозы и просто тонны сухих договоров и контрактов — Ходж пошёл на всё ради хрупкой, склеенной из его собственных травм иллюзии власти: власти над его самым страшным врагом. И когда Бейкер в очередной раз морщится на угнетающий пейзаж загородного кладбища, он хотя бы не чувствует дерущую на куски беспринципную боль: его мама умерла на проклятом катке — Ходж скорбит только в темноте самой верхней трибуны выкупленного ледового дворца. С мыслей сбивает непонятный, едва уловимый шум. Напряжённые мышцы спины лишь сильнее сокращаются, когда Бейкер, выпрямляясь струной, находит источник возни. Сначала он видит только волосы: длинные, насыщенного каштанового цвета пряди слегка вьются у самых кончиков и, разметавшись по спине незнакомки, скрывают, очевидно, хрупкую фигуру. По сгорбленной позе и движениям рук мужчина понимает, что девушка шнурует коньки, и, буквально через считанные секунды, она поднимается со скамейки, вытягиваясь в полный рост и выходя из тени трибуны на освещённую арену. С первым же скольжением её коньков Ходж внимательно осматривает нарушительницу: восклицательным знаком в глаза бросается худоба, которая делает её молодую фигуру слегка по-детски угловатой и несуразной. Миловидное лицо совершенно нечитаемо: незнакомка будто и не здесь вовсе, увлечённая с головой собственными мыслями, но Ходжу это лишь на руку — акт запрещённого подглядывания, пусть и за её таким же запрещённым катанием, продлён ещё на несколько действий. Он довольно быстро понимает: перед ним как минимум любитель, но идеальная осанка и поразительная, выверенная до миллиметра грация шепчут робким откровением — на льду профи. Ходж терпеливо ждёт минуту, другую, но она не выполняет ни единого элемента, лишь ланью скользит по кругу, иногда заточенным лезвием конька рассекая гладкий лёд наискось и в обратном направлении. Бейкер не знает, как долго она нарезает круги, но в один момент девушка замедляется, не спеша занимая центральное положение. Ходж ожидает чего угодно: мудрёного разворота, кружения, резкого старта вперёд, но незнакомка его удивляет. Она… падает. Тяжким грузом валится на свои худые колени, да с такой силой, что наверняка появятся синяки. Ему даже кажется, что ей нездоровится, но с красивых губ не срывается ни подобия болезненного стона, и он понимает, что это падение — однозначно акт доброй воли. Незнакомка тем временем успевает полностью сменить положение: теперь она всем телом лежит на льду, опустошённо вглядываясь в своды высокого потолка. Затем она бездумно обводит глазами доступный взгляду горизонт, мимоходом касаясь и его укрытия, однако, совсем не замечая своего молчаливого наблюдателя. Выдохнув, она медленно опускает веки, оставаясь в таком положении на долгие минуты. Ходжу не нравится, как сильно натягиваются все сухожилия и мышцы в пылающей груди; Ходжу не нравится быть свидетелем чужой драмы, и уж совершенно точно он не собирается придавать этим событиям хоть какое-то значение. Но, вопреки всем его «не нравится», молча сверля взглядом спину уходящей незнакомки, Ходж вынужден смириться со стучащим в голове утверждением: Они ещё встретятся.

~~~

Со стороны кажется, что она отчаянно бежит, гонимая очевидным желанием не попасть под назревающий дождь; несётся, как и десятки прохожих, что знают цену банальному комфорту. Кэтрин это даже на руку: знать, что она бежит от собственной жизни совершенно необязательно. Непривычная тишина главных улиц для Хилл звучит вопящей истерикой её собственных мыслей. Шаг — и перед ней слезящиеся глаза мамы, которые она так тщательно старается спрятать за утренней газетой, чтобы, шепнув отчаянно нежное «доброе утро, милая» не показать дочери запретную слезу; Шаг — и Кэтрин прекраснейшей из принцесс парит в невесомости, чтобы через секунду болезненным ударом оказаться на жёсткой ледяной поверхности под прицелом сотен шокированных глаз; Шаг — и на тонких руках просыпается толпа мурашек, когда в крепкой хватке профессиональной спортсменки оказывается неприметная баночка с лекарствами, предусмотрительно лишённая любого подобия этикетки; Шаг — и наружную поверхность бедра простреливает фантомной болью, когда мистер Оушен придирчивым и излишне внимательным взглядом блуждает с тёмной копны волос до самых пят. Кэтрин срывается на бег, отчаянно моля собственную голову прекратить этот беспрерывный квест: озабоченное лицо бывшего директора, выкуривающая очередную сигарету Наоми, удаляющаяся вдаль спина Тома… Хилл влетает в ледовый дворец, выкинутой на берег рыбой хватая необходимый кислород. В боку нестерпимо колет, языки пламени безжалостно кусают нежные ступни, и Кэтрин тихонько прислоняется спиной к стене главного холла. Пару минут она просто успокаивает давшее сбой дыхание: на вдохе она видит счастливые моменты прошлого, что гремели в этом дворце победным кличем, на выдохе — отчаянно представляет, что любое прошлое можно попытаться вернуть. Кэтрин мягким шагом вальсирует в сторону арены, остановившись у поста охраны, чтобы заботливым взглядом оглядеть родную фигуру Эндрю. Девушка хмурится, заметив, как небрежно сполз край тёплого пледа, и, изловчившись, аккуратным движением возвращает мягкую ткань на место. Когда она выходит на трибуну, мир перестаёт существовать: шатенка с нескрываемым благоговением блуждает взглядом по идеально отполированной белоснежной поверхности. «Здравствуй, родной» — и несущиеся навстречу яркие блики трепетным касанием к бархатистой коже приветствуют её в ответ. Пастельных тонов спортивная форма, белизна коньков, крепкий шнур в ловких девичьих пальцах — доведённый до рефлекса процесс подготовки успокаивает каждую напряжённую струну её души: если Кэтрин — арфа, то именно лёд своим целебным прикосновением хоть на немного заглушает трагично звучащую драму её последних лет. С первым же движением ведущей ноги Хилл окончательно уходит в дебри собственных мыслей: лёд для неё — погибшая мать и бросивший отец, и Кэтрин с детским отчаянием жалуется ему на все испытания судьбы; лёд для неё — желанные друзья, и девушка грациозным жестом вытягивает руки в стороны, предоставляя как можно больше места, такой ранимой площади, для поддержки, которой больше всего на свете жаждет её покалеченное сердце; лёд для неё — нерождённые братья и сёстры, и Кэтрин на исходе последних сил — и моральных, и физических — обещает ему: «Всё будет хорошо» Девушка валится на колени, тянет руки к холодной поверхности и долгие мгновения бездумно водит пальцами по нетронутому на этом участке льду. Кэтрин медленно закрывает глаза и расслабленным падением укладывается на ледовое покрытие. Несколько секунд она небрежно перемещает ноги, принимая удобное положение, чтобы после застыть в нём на умиротворяющие минуты. Под веками Кэтрин видит своё будущее — бой тёмных красок с едва уловимыми, проигрывающими по численности небольшими островками света: они движутся медленным танцем, приближаясь и отдаляясь, то ласково касаясь друг друга, то диким зверем кидаясь в разные стороны. На секунду её успокоившееся дыхание сбивается, а угомонившееся сердце пропускает необходимый удар: Будущее смотрит на Кэтрин яркими туманно-голубыми глазами.