your name, my safeplace

Когда солнце окрасило небо рассветом, Минджи встала – по привычке просыпаться раньше всех в доме, – заварила мятный чай, оставив остывать в чайнике на плите, и медленно начала собираться в лес. Середина лета всегда жаркая и пылкая, пахучая цветами, ко всему, Шиён, возвращаясь с ночных прогулок у моря, приносила в дом густой букет полевых ромашек и васильков. Минджи иногда плела из них венки, когда к полудню собирался тёплый проливной дождь. Тот же ливень Шиён предсказывала на ближайшие дни, и Минджи спешила пошустрее собрать из леса нужные травы для лекарств и чая, потому что во время дождя – мирный изредка лес был полон кишащими духами, заползающими на спину, чтобы добраться до чужих жилищ. В последний раз духа на спине принесла Гахён, и весь дом на несколько дней свалился с болезненной хворью. Минджи завязала волосы в тугой хвост, чтобы не мешались, и подхватила плетёную корзинку. Не успела ступить и шага за порог – сонный, глубокий голос окликнул сзади. – Не рано ты уходишь? – Шиён, облокотившись об косяк двери, лениво смотрела на Минджи. С её плеча сползала широкая белая футболка, а лохматые после сна каштановые пряди торчали во все стороны. – Иди спать, – мягко потребовала Минджи, – я слышала, что ты только к пяти вернулась. От Шиён раздалось возмущённое фырчание. – Меня с ночи мучает странное беспокойство, – прошептала она. – С улицы раздавался вой. Знаешь, надоедливый скулёж. Даже Бора нормально спать не могла. – Ближе к осени всегда так. – Нет, – Шиён, нахмурившись, покачала головой. – Словно деревья плачут. И птицы… Затихли на рассвете. Уверена, что хочешь пойти в лес сегодня? – Не переживай, – Минджи ей ласково улыбнулась, поправила корзинку на руке, – меня лес не тронет. Я скоро буду. Она, прежде чем уйти, наказала Шиён позавтракать и не забыть убраться перед открытием чайной и открыла тяжёлую дубовую дверь, ступая по хрустящей гравием дорожке. Недовольная Шиён осталась в доме – двухэтажном, крохотном, в нём живёт слишком много людей, захаживает каждый день тоже слишком много, – а Минджи, окинув взглядом свой небольшой сад под узкими окнами, направилась по прямой дороге в густой древний лес, в сердце которого ступить может не каждая.        \        Когда Минджи собирала растения в лесу, она всегда позднее платила. Высаживала новые деревья, кустарники и поля цветов. Потому что лес в последние месяцы страдал: их городок строился очень скоро, приезжали новые жители, требующие много места, и по ту сторону, на востоке, в прошлом году случился оползень, из-за чего нужно было отстроить деревушку заново. Минджи ощущала боль леса своим телом. Он с далёкого детства был роднее города, тётушек-соседок, молока с мёдом перед сном. У леса Минджи находила утешение и тишину, спокойствие, звук ветра и шелест листьев, что ненамеренно падали на макушку щекочущим чувством. И, ступая по мягкой, зелёной летней траве, ещё не покрывшейся золотой листвой, она скинула с ног сандалии, пропуская меж пальцев тепло. Минджи громко выдохнула через рот, расслабленно улыбаясь. Поднявшийся ветер ласково провёл по щеке. Минджи прикрыла глаза, позабыв, что ей нужно вернуться пораньше и отдать недавний заказ на лечебную мазь. Безмятежность нарушил резкий хруст. – Кто здесь? – Минджи внимательно осмотрелась вокруг и ничего не увидела, но кожей чувствовала чей-то пристальный взгляд. Она подняла упавшую корзинку. Нашарила сброшенную обувь, небрежно надевая, и пошла на источник затухнувшего звука. Минджи не впервые подбирала затерявшихся меж высоких, оплетённых мхом деревьев, ведь в лесу, из-за проделок развивающихся людских городов, оставались животные, совсем молодые духи и полубоги, разбитые, истерзанные, а Минджи стремилась помочь всем. Но она. Но она впервые увидела на опушке под тенью пушистого клёна долговязую девчонку в оборванном белом платье, на лице у которой неглубокие кровоточащие ссадины, а в пустых глазах блестело утреннее, прохладное солнце. – Эй? – неуверенно и удивлённо начала Минджи, делая осторожный шаг вперёд. Девчонка вскинула голову, её белые волосы с затесавшимися лепестками розовых цветов шелохнулись, а Минджи обомлела, внезапно ощутив резкую боль в груди. Девчонка замерла. В её глазах постепенно проявлялись эмоции, которые не разглядеть с большого расстояния. И Минджи сделала ещё один шажок вперёд. Так, будто страшилась напугать зашуганную зверушку. Но девчонка не двигалась с места. Её коленки, угловатые, красные, покрытые кусочками листвы клёна были разведены едва не болезненно. Она сидела на этой опушке – как чужая, как не своя, как потерянная, словно сорвавшаяся вот-вот с неба луна. И Минджи не понимала, из-за чего отзывалось её сердце. Она сбросила наваждение, заталкивая поглубже, и приблизилась близко. На расстояние одного метра. Повторила, чтобы голос не звучал враждебно: – Откуда ты здесь? Девчонка смотрела снизу вверх и не отвечала. Уголки губ дрожали либо в улыбке либо в скорых слезах. И секунду спустя – она медленно потянула длинную ладонь, опоясанную из ниоткуда взявшейся тонкой лозой, и боязливо коснулась ткани минджиных брюк. – Я… – тихо вырвалось от неё. Минджи присела на корточки рядом, склонила голову к плечу, добродушно улыбаясь, и нехотя зависла на красивом, неестественно бледном чужом лице с проблесками красных, как веснушки, пятен на носу и щеках. От девчонки слабо тянуло речной водой и свежестью утренней лесной травы. – Ты потерялась? Или мгновением назад вовсе не была человеком? Ответа, как бывало, на вопрос не последовало. Она смотрела вдумчиво, цепко, исследуя минджино лицо кристально чистыми зелёными глазами. Минджи кратко вздохнула, перехватила её руку, что продолжала цепляться за край одежды, и несильно сжала. – Не бойся. Я помо- Слова оборвались поцелуем. Минджи не успела среагировать, запоздало упёрлась ладонями в худощавые плечи, но настырные, мягкие и влажные губы касались её губ неумело, невинно, едва ощутимо. Девчонка прикрыла свои глаза, наклонившись, а Минджи, справившись с шоком, оттолкнула незнакомку, раздражённо вглядевшись в неё. – Так, – отчеканила Минджи. Девчонка непонимающе хлопала ресницами. Когда Минджи привстала, распрямившись, девчонка приложила к губам изящные тонкие пальцы, проведя по нижней. Её ладони были усеяны мелкими цветками. Она вся – была испачкана в цветах. И у Минджи на губах, которые она кусала, совсем потеряв любое понимание ситуации, будто готовы были распуститься ромашки. Минджи зачесала волосы назад, приложив руку к лицу. Подумала. Такого не случалось. Она встречала любых, очень чудаковатых существ в лесу, но ни разу при первой встрече на неё не кидались с молчаливыми поцелуями. И девчонка у её ног выглядела настолько уязвимой, что у Минджи вмиг испарилась закипающая злость. – Вставай, – сдержанно приказала она. На слова ей кивнули. Минджи усмехнулась, когда девчонка, покачиваясь, поднялась на ноги. Но она не сдвинулась. Вновь посмотрела своим нечитаемым взглядом, после чего, усердно придумывая слова, сказала срывающимся на хрип голосом: – Можно… возьму за руку? В груди знакомо кольнуло. – Тебе трудно идти? Второй кивок. – Хорошо, – выдохнула отчаянно она. Ладонь лесной девчонки – сухая и холодная, но хватка настолько крепкая, что Минджи почудилось, словно за неё цепляются, как за спасение во время летней бури.        \        За несколько лет жизни в городе, наполненном существами из всевозможных сказок, Минджи приводила в дом, чтобы помочь, десятки искалеченных душ. И когда она вернулась вместе с этой незнакомой девчонкой, переступая порог, её встретили синхронным: – Опять? У Шиён на лице показалось смешливое выражение, а Бора поодаль, за кухонной стойкой, напряглась, сильно сжав в пальцах ручку от чайной кружки. Минджи легонько подталкивала девчонку за спину, и её кожа сквозь тонкое белое платье обжигала знойным июлем. Поэтому Минджи руки отдёрнула. Кончики пальцев покалывало. Она указала в сторону укрытого вязанными пледами кресла, и девчонка, неуклюже осмотревшись, плюхнулась в него, тут же подняв неправильно горящие ясным зелёным цветом глаза, смотря только на Минджи, не видя больше никого. – Где ты её взяла? – Шиён, перемешивая колоду карт таро, приблизилась, заглядывая в чужое лицо с нескрываемым интересом. – В лесу. Минджи остановилась от девчонки на безопасном расстоянии. От неспадающего ощущения на губах по позвоночнику поползли мурашки. Потому что девчонка эта – странная, совершенно непонятная, ни на кого не похожая, в ней Минджи не чувствовала ничего ранее изведанного – спускала взгляд с глаз Минджи на губы, потом на руки, нервно сцепленные на животе, и то по лицу, то по талии, суетливо и беспрерывно. И, повнимательнее её рассмотрев, Минджи поняла, – что цветы, которыми усеяно её высокое, бледное тело будто шли из-под кожи, из вен. Молчание девчонки начинало пугать и раздражать. Взамен говорила Шиён: – И кто она? Минджи неопределённо повела плечами. – Не знаю. – Значит ты просто привела в дом странную незнакомую девушку из странного и пугающего леса? – вмешалась Бора, в её тоне легко читалось осуждение. Шиён кинула на неё усмиряющий взгляд. Бора примолкла, утыкаясь носом в кружку дымящегося мятного чая. – Наверное, нужно обработать её раны? – Шиён, наклонившись, неуверенно и с дрожащей улыбкой обратилась к Минджи, и Минджи кивнула, облегчённо выдохнула, но всё равно не знала, как обрабатывать раны ей, этой лесной девчонке, у которой холодные, как речная вода руки, но остальная кожа – как раскалённое под солнцем стекло. – Вы всё ещё не знаете, кто она! – не унялась Бора. – Ей нужно помочь, – выделяя слова, сказала Минджи, через плечо глянув на надувшуюся Бору. – Сходи, принеси мою аптечку. Нехотя Бора послушалась, а Шиён, закатив глаза, поспешила за ней. Минджи смахнула чёлку с глаз девчонки перед ней, чтобы лучше рассмотреть раны, и безразличие на её фарфором лице становилось жутким. Бесшумно сглотнув, Минджи тихонько сказала: – Она не со зла. Бора. Просто… Она не умеет доверять. Ей сложно. – Я знаю, что она не со зла, – ещё тише прошептала в ответ девчонка. В её зелёных глазах проблеснуло намного больше понимания, чем должно было. Повисла неловкая, гнетущая тишина. Минджи впервые задумалась, насколько опасно приводить в дом всех, найденных в лесу, потому что в нём, как бы благосклонен ни был лес к самой Минджи, обитало много тварей, пожирающих сны и счастье, тех, кто обманом мог зайти в дом, чтобы сеять хаос. Но девчонка напротив выглядела безобидной. С множеством мелких ссадин, как от падения через густые острые ветки, с растрёпанными мягкими волосами, с отчаянной попыткой всеми способами прикоснуться к ней, Минджи, и с такой преданностью во взгляде, что у Минджи не унималось ныть в груди сердце. – Расскажешь, кто ты? – чтобы заполнить молчание попросила Минджи. Девчонка поникла, надула губы. – Не помню. – Совсем ничего? – Это… – она зажмурилась, старательно пытаясь что-то вспомнить, и Минджи глупо улыбнулась, поняв, что она была права – девчонка совершенно безобидна, мила, немного чудаковата, но все они в какой-то степени однажды были такими. Потерянными, запутанными, позабывшими себя и мир. – Я помню только одно. Имя. – Своё имя? – терпеливо переспросила Минджи. Девчонка из стороны в сторону покачала головой, из волос выпало несколько лепестков розовых цветов, засыпав кресло, пол и минджины ноги. Прекратив рассыпать сладкий запах везде, девчонка замерла, свойственно ей подняв голову вверх, и – к сильнейшему удивлению Минджи – смутилась, покрываясь густым румянцем со скул до ушей. – Твоё имя, – смущаясь пробормотала она, – я помню твоё имя, Минджи.        \        Комната, в которой Минджи хранила склянки с лекарствами, бинты, засушенные травы, множество непонятных многим жидкостей подозрительного цвета и приятного запаха, находилась на втором этаже, за шиёновой спальней. Раньше там был чулан: тесный, пыльный, со старых времён завален ненужными тряпками. Когда в доме стало больше людей, Минджи перенесла своё рабочее место в ту грязную комнату, обустроила и изредка спала там сама, когда домой возвращалась Гахён или Хандон приходила после длительных, тяжёлых путешествий. Бора забежала в чулан, едва не споткнувшись об неровные зазубрины дощатчатого пола, упёрлась ладонью об покосившийся от старости стеллаж и зажмурилась, слушая, как позади заскрипела входная дверь и знакомые шаги прекратились в нескольких сантиметрах. Бора понимала, когда рядом проходила Шиён: она всегда давала знать о своём присутствии, ходила плавуче, танцуя, и, когда нужно было, держалась на расстоянии, не надоедая и не раздражая. Потому Бора несколько раз глубоко вздохнула, чтобы успокоиться, и, не оборачиваясь на девушку, глухо сказала: – Я очень сильно вспылила, да? – Да, немножко совсем, – за спиной послышался негромкий смех, и от этого звука – Боре стало легче. Рядом с Шиён всегда становилось легче. – Её вездесущая доброта однажды выйдет всем боком. – Она и тебя однажды спасла, – неторопливо произнесла Шиён, – если бы Минджи выбирала, кому помогать, как всё могло случиться? Бора шумно вдохнула воздух, пыльный, застылый, наполненный приторными травяными запахами. – Меня спасла ты, Шиён, – её надтреснутый голос звучал злобным. Шиён застыла, приоткрыв рот, и не сказала ничего больше, но было видно, что хотела, она просто сделала несколько робких шагов – под обувью хрустели рассыпанные ветки лаванды – и схватила Бору за предплечье, развернув к себе. – Раз так, я и дальше тебя спасу, если начнутся неприятности. Ладно? От ладони Шиён на оголённой от одежды коже расходилось приятное, ничуть не летнее тепло: и Бора под шиёновыми мягкими, карими глазами почувствовала себя глупой и маленькой, незнамо зачем начавшей кричать на пришедшую смятённую девушку, испачканную в лесной грязи. Бора никак не примет себя, что однажды была такой же, – и любое напоминание о прошлом доставляет кипящую боль. Она повиновалась рукам Шиён, повиновалась её заверяющим словам и могла только ей одной беспрекословно верить. Но говорила всё равно неуверенно и негромко, что заходящий с улицы сквозняк мог заглушить её речь: – Ладно. – Вот и славно, – улыбнувшись, Шиён нежно коснулась губами лба Боры и добавила: – Давай найдём аптечку.        \        От вымоченной в спирту ваты лесная девчонка куксилась. – Что это? Щиплет, – она продолжала говорить короткими отрывистыми фразами. Но Минджи, по старой памяти, на её слабые возмущения бормотала: «Потерпи», занятая своими мыслями. Минджи умело обрабатывала раны, давно приучившись, и, даже когда девчонка уворачивалась, отскакивала с шипением, Минджи лишь крепко хватала её за твёрдые, костлявые плечи, удерживая на месте. Она не желала сидеть смирно, вздрагивала, когда Минджи накладывала повязки на коленки, когда клеила вместе с мазью на её словно вымазанное белой пудрой худое лицо бежевые пластыри. В гостиной остались втроём: Бора ушла в комнату на второй этаж, наверное засела за картины, чтобы окончательно прийти в себя и сбросить страхи; Шиён наблюдала с кухни, молча, но её задумчивый взгляд Минджи чувствовала затылком. Тишину прерывали частые болезненные вздохи, а у Минджи роем в голове засевший вопрос, откуда незнакомая девчонка знала её имя, притом, что чужое имя – Минджи знать не могла. Девчонка не отвечала. Смотрела глубокими, завораживающими цветом радужками, выглядела действительно ошарашенной, и поэтому мучить её расспросами Минджи не могла. Может – к завтрашнему утру всё прояснится? Она поспит, отдохнёт, вспомнит самую малость, но такую, чтоб Минджи полегчало. – Обязательно делать это? – жаловалась она, зажмурив один глаз. Минджи вытерла запёкшуюся кровь с чужих выточенных, словно искусством, ключиц и отсела. – Всё. Она собрала грязные бинты и вату, выкинув в мусорку. Отряхнула руки. С приевшегося положения сверху вниз посмотрела на девчонку. Ничего не сказав, перевела взгляд на Шиён: – Отведи её в мою комнату. – Как скажешь. – Куда? Зачем? – девчонка встревоженно замотала головой. Минджи, ну нечаянно, улыбнулась с её детского поведения. – Тебе нужно поспать. – Зачем?        Потому что я хочу хоть немного отдохнуть и в одиночестве порыться в книжках, выискивая ответ на тысячи вопросов.        Минджи потерла пальцами переносицу, а Шиён заливисто засмеялась, двинувшись с места по направлению сжавшейся всё в том же огромном мягком кресле девчонки. Приближение Шиён она встретила с недоверием. – Ты несколько раз зевала, пока Минджи возилась с твоими ранами. – А… – она, задумавшись, опустила взгляд. – Мне надо спать? – с этим она обратилась к Минджи. – Да. – Раз так говоришь ты, Минджи… Девчонка присуще ей неуклюже встала, покачиваясь, и с явным нежеланием поплелась следом за Шиён, напоследок осмотрев Минджи неким жалостливым, тоскующим взглядом, от которого – не впервые – кольнуло в груди. Оставшись одна, Минджи опустошённо рухнула на диван. Она очень устала.        \        Комната Минджи была обставлена небогато: громоздкий шкаф, тумба, по завес заваленная тряпками, наверху шкатулка с минджиными серебряными кольцами, доставшимися от старой, с детства позабытой из-за трагичных воспоминаний жизни, и широкая, укрытая лоскутным покрывалом кровать, пропахшая ванильным кремом. Широкое окно освещало всю комнату дневным солнцем, нагревая деревянный пол. Девчонка в комнате потопталась, часто нюхая новый, приятный запах и сразу понимала, что пахнет Минджи – у неё на лице, на шее, на тонких запястьях остался он же. Запах Минджи. В нём ей было до одурения комфортно. И это единственное, что она ощущала. Невыносимый комфорт. Даже если Минджи была на этаже ниже, довольная, что избавилась, пусть на время, от общества неясной, сбивающей с толку незнакомки. Шиён указала в сторону кровати: – Можешь ложиться спать. Если что понадобится – мы будем внизу. Девчонка, проигнорировав Шиён, прошла вглубь, несмело усевшись на край кровати. – Сама справишься? – Мгм, – невнятно профырчала она. – Приму за согласие, – с беззлобной усмешкой Шиён покинула комнату, оставив дверь открытой. И девчонка тут же упала лицом на пушистую подушку. Глаза слипались, на тело тотчас навалилась липкая сонливость, с которой невозможно было спорить. Сон пришёл внезапно, свалился листопадом, и она заснула, видя черноту, но в ней понемногу, крадучись, проявлялись картинки: добрая улыбка, как весна, нежная, красивая, и руки, ласковые руки были везде – гладили, рисовали узоры, обнимали всю-всю. Девчонка шептала в подушку, пахнущую мылом и ирисами, имя, оно срывалось с губ, которые пекло от ощущения других, не чужих, совсем не чужих губ, а глаза под веками метались, будто старались, очень усердно, рассмотреть в черноте до невозможности родное лицо. Девчонка сжимала во влажных от мази ладонях лоскутное покрывало: коричневое и желтое. И урывками слушала доносящиеся издали голоса, узнавая в звонком пении колокольчиков то, от которого пекло щёки румянцем, от которого эти самые щёки нещадно болели, потому что улыбка, улыбка такая незнакомая, впервые пришедшая, дурацкая, ужасно широкая, появлялась на саднящем от глубоких порезов лице. Она проваливалась в сон, утонув в пробивающемся свете из темноты, но потом, секунду, минуту, час спустя – свет стал чересчур ярким, красным, жгущим, вспыхнувшим под веками, под лопатками и костями вспышкой раскалённой боли. Девчонка проснулась с пронзительным криком, обжигая изнутри горло, подскочила, подобрала под себя ноги. Всё, что видела ранее, смешалось в размытые капли солёной воды. Скуля, она хотела избавиться от огня по телу, больше всего на руках – качалась, сгребала до сломанных коротких ногтей лоскутное покрывало. И свалилась. Ударилась об нагретый летним солнцем пол. Застряв на месте, обнимая себя ладонями за плечи. Откуда-то, словно из-под воды, донёсся громкий, взаправду обеспокоенный голос: – Минджи! Тут с твоей лесной девчонкой что-то не так!        \        На крик Боры Минджи сорвалась сразу. Она спешно, путаясь в ногах, забежала по лестнице наверх, ветром ворвалась в комнату, на недолгую секунду застыв в дверях, испуганно смотря на эту девчонку. Она сидела у изножья кровати, сильно зажмурив глаза, кусала губы, шаталась, скулила, и её обнажённые рваным белым платьем руки шли красными, насыщенными ожогами, неубранные из волос лепестки полностью осыпались вниз, и по фарфоровому лицу текли горячие слёзы, собирали с губ кровь, окрашивались слегка в розовый, оставаясь на том же полу. – Принеси жёлтую склянку из кухни! – напугано приказала Минджи, и Бора резво кивнула, ринулась на кухню, а сама Минджи в три шага преодолела расстояние, упала до синяков на коленках на деревянные доски, замерев в дрожи перед тихонько, почти беззвучно плачущей девчонкой. – Не трогай, – она отобрала чужие руки от чужих же предплечий, не давай касаться ожогов, но девчонка не позволяла, трясла головой, вжимала подбородок в ключицы. – Не трогай! – Минджи нечаянно повысила голос, стальные нотки напугали девчонку пуще прежнего – она затряслась, заплакала сильнее, но руки с предплечий спустила, стукнув костяшками об пол. Минджи сделала глубокий вздох, угомонила свой же страх, потому что девчонке было хуже, ей было больно, она не понимала, почему ей больно, и оттого пугалась, сжималась, как крошечный, новорождённый детёныш, стараясь всеми силами избавиться от боли. – Тише, – почти шёпотом сказала Минджи. Она заглянула в её лицо. Ожоги шли только по рукам. – Тише. Глухо всхлипнув, девчонка медленно, лениво открыла влажные, блестящие зеленью глаза. Минджи едва не отпрянула – её взгляд был жалостливым, отчаянным, в нём плескалось невозможно, нестерпимо много мольбы, а сами глаза мигали ночными звёздами, бледной серебристой луной. Минджи могла поклясться, что ни разу за свою долгую жизнь не видела такого. Потому что от взгляда она чувствовала, насколько девчонка готова довериться ей, Минджи, и поверить всем словам, даже самым несуразным. Их лица разделяло несколько сантиметров. На недолгое мгновение девчонка прекратила хныкать и плакать, застряла своим непонятным, очень трогательным и разбивающим сердце взглядом на Минджи. Минджи застряла тоже. Её отвлекло сбивчивое: – Вот. Я принесла. С ней всё нормально? Бора была вся красной и запыхавшейся, от бывшего её осуждения ничего не осталось: она искренне переживала. – Спасибо, – Минджи перехватила у Боры склянку, поставила в ноги, не с первой попытки схватилась за крышку – пальцы дрожали и не слушались – и открыла. Прежде, чем нанести мазь, Минджи коснулась ладонью чужой щёки, провела ласково большим пальцем, собрала упавшие горячие слёзы и подняла лицо девчонки – заплаканное, опухшее, покрасневшее, растерянное – и попросила, звуча непозволительно тёплым солнцем: – Протяни мне руки. Обещаю, что не сделаю хуже. Она не сразу, но нерасторопно кивнула, прильнула к минджиной ладони, как избитый щенок, шмыгнула носом и собралась протянуть руки – но зажмурилась от резкой боли, снова заплакала, вновь закусила нижнюю губу, истерзанную зубами. Красные ожоги горели, ширились, петляли вниз, опоясывали ниже, уходили под одежду. И девчонка. Девчонка обессиленно рухнула вперёд, уткнулась в безбожно пахнущую ванильным мылом шею, чиркнула носом по бархатной коже, ощутила у уха удивлённый хриплый вздох и соскребла в окровавленных ладонях ткань чужой выстиранной начисто рубашки. Она свалилась на Минджи, а Минджи застыла – застыла сама, но в груди бьющееся до невразумительного сильно сердце закололо, заныло, завыло. Ей в шею девчонка дышала до мурашек. Сначала беспокойно, тревожно, с хрипом, касаясь пухлыми, царапающими губами кожи. И успокоилась. Задышала глубоко, чисто, вдыхая полной грудью. Минджи скосила взгляд на её руки. Ожоги затухли, остались, но не ярчали алым, пугающим. Она обняла девчонку за плечи, слабо прижимая к себе, и вдохнула с её светлых, почти лунных белизной волос запах ромашек, что защекотали нос. Она в руках чувствовалась беспредельно беззащитной, крошечной, мягкой, и её хотелось обнять крепче, зашептать на ухо, что боль ушла навсегда, что теперь всё будет хорошо. Но Минджи безмолвно обнимала эту девчонку, закрыла глаза, чувствуя, словно только что пережила летнюю бурю – в которой девчонка продолжала цепляться за её одежду. Когда девчонка зашевелилась, вжимаясь сильнее в Минджи, от неё раздалось гнусавым и хриплым от слёз голосом в минджину горящую от чужого дыхания шею:        – Меня зовут Юхён.        Минджи облегчённо улыбнулась, нервно засмеялась и бережно разомкнула объятия, чтобы обработать Юхён ожоги.