your name, my safeplace

Минджи с несколько часов как проснулась занималась засушкой лаванды, развешивая в чулане растения на тонкие, пропахшие терпким запахом веревки. На улице собиралась гроза, в гостиной пахло дождём, но солнце, до сих пор знойное, летнее, грело открытые блузкой, усыпанные веснушками плечи, поэтому у Минджи настроение на редкость – особенно в силу последних событий – было лёгким, певучим, она улыбалась, пока перетирала в глиняном блюдце базилик с вербеной. В доме было тихо: Шиён вместе с Борой спали, а Юхён, которую Минджи тотчас уложила, как замотала её руки тугим бинтом, спала тоже, с самого вчерашнего дня. Поискать ответы в книгах Минджи не успела. Была занята другим. Но в голове прокручивала мысли, домыслы, решения, которые нужно предпринять, чтоб помочь лесной девчонке. Пока что складывалось всё в одно – позвать Хандон, расспросить, потому что сама Минджи ни разу подобных не встречала. И это пугало. Заставляло задуматься, что в следующий раз, когда у Юхён тело пойдёт огненными пятнами, Минджи ничем не поможет. Она забросила в блюдце листья малины, оторвалась, аккуратно упаковывая в тканевые свёртки чай. Прислушалась к звукам в доме. Поднявшийся ветер бил ветками неподалёку растущего клёна по хлипким окнам, а позади шумела нагревающаяся, кипящая вода. Минджи отвлеклась, чтобы снять чайник с огня принесенными однажды Шиён с рынка прихватками, и по привычке налила воду в четыре кружки, заливая засушенную и порезанную клубнику: раньше она наливала на три кружки, но теперь у них появилась Юхён. Чайная начнёт работать после заката: когда дом отдавался для шиёновых приёмов, на которых она гадала и читала звёзды, Минджи отдыхала, занималась любимым делом, и её любимым делом было то, что она делала всегда. Но в выходные она могла посвятить больше времени книгам, завалы которых десятки в чулане, забросанным за полки, под столы, пыльным, старым, прожжённым в углах страниц. Многие приносила Хандон из путешествий, многие отдала Юбин, прежде чем уйти окончательно в глубину леса, отстраняясь от мирской суеты и людей. Готовя чай, Минджи, отвернувшись от двери в гостиную, уловила звук решительных, но мягких шагов позади. Хотела обернуться – но не успела. Талию обвили мягкие руки, крепко сжимаясь на животе, а сонливое дыхание легло на голую кожу, нежданно вызвав ледяные мурашки. Юхён тепло дышала в минджину шею, уложив щеку на сгиб, и глубоко вдохнула: свист разнёсся у Минджи под ухом, и она издала странный, глухой звук, обращаясь к лесной девчонке: – Ты что делаешь? Юхён ответом неразборчиво проворчала, сильнее прижимаясь грудью к чужой спине. – Юхён, – ровно отчеканила Минджи, понемногу теряя мягкость собственного голоса. – Было страшно, – тихонько выдохнула Юхён, начав тереться лицом об плечо, – проснулась и стало страшно. Одиноко. У Минджи поперёк горла встал ком. Она положила ладони сверху на холодные юхёновы, сдержанно сжав. И разомкнула её руки: осторожно, медленно, чтобы заглянуть в её зелёные глаза. – Тебе снились кошмары? – начала Минджи, но голос под конец дрогнул, посмотри она на Юхён. У неё было опухшее, красное лицо с вмятинами от подушки, губы – бледного розового цвета, искусанные, сухие, а отдающие звёздами и запахом леса волосы некрасиво растрепались, спадали на нос, скулы, на ткань выданной ей ночной майки. Юхён топталась в паре сантиметров, прищуренными, сонными глазами силясь усмотреть Минджи, смаргивала пелену и выглядела такой трогательной, что у Минджи заныло в солнечном сплетении. Юхён, вяло помотав головой, снова протянула свои бледные, обвязанные редкой лозой руки, а Минджи шагнула на полшажка назад, поучительно изрекая: – Нам нужно обсудить это. Личные границы, – отделяя слова проговорила она. – А? – Ты не можешь, когда тебе заблагорассудиться, обнимать меня. Тем более целовать. На заспанном лице Юхён отразилось щенячье непонимание. – Почему? Мне очень хочется тебя целовать и обнимать. Минджи поджала губы, ощущая щекочущее чувство в животе, что граничило с раздражением, которое она, научившись, безупречно скрывала. Юхён тем временем продолжила: – И ты такая теплая. Вкусно пахнешь. И… красивая. Очень. Она говорила с такой искренностью, что Минджи просто не могла на неё злиться. Но Минджи могла вымученно выпускать с губ беззвучные стоны, прикасаясь пальцами к переносице, будто ей всё – чертовски надоело. Юхён становилась более растерянной. – Почему не могу? – настойчиво переспросила она. – Потому что этого не хочу я. У Юхён губы сложились в смешную букву о. Она задумчиво опустила озадаченный взгляд, и, поняв, что говорит Минджи, голову вздёрнула, и в глазах у неё была печаль, но вездесущее, пугающее понимание. – И тебе неприятно? Минджи ответила не сразу, потому что, по приобретённой, невыносимой привычке, сердце в груди заныло. – Ты переступаешь личные границы. Это неправильно. Юхён надулась, но согласно кивнула. Помолчав, нерешительно, почти дрожаще попросила: – Можно я тебя обниму? Минджи окончательно потерялась в тех эмоциях, что эта глупая, милая и очаровательная в своём детском поведении лесная девчонка вызывала. Она отвернулась к дымящимся чашкам и накрыла чайник крышкой. – Нельзя, – прерывая юхёновы возмущённые вздохи, Минджи полуприказала, не возвращая к ней взгляд: – Сходи умойся. На втором этаже есть ванная. Если что-то не поймёшь, спроси у Боры. Она уже должна была проснуться.        \        Путь в ванную Юхён нашла не сразу, но проверив все комнаты, кроме той, в которой спала, она приоткрыла скрипнувшую дверь и замерла на пороге, бессмысленным, слегка пустым взглядом рассматривая внезапно оказавшихся в комнате девушек. Бора сидела на невысокой тумбе, и к стене позади её прижимала Шиён, разместившись меж разведённых ног, и они целовались, хаотично и мокро, до того момента, как зашла Юхён. У Боры щёки вмиг стали пунцовыми, а Юхён, не ощущая смущения, начала рассматривать ванную, угадывая, что именно от неё хотела Минджи. – Мне сказали умыться, – спокойно пояснила Юхён. Шиён откинула голову назад, посмеялась, и отошла от Боры, потянув её на пол за собой. – Тебе нужна помощь? – Я должна… Сполоснуть лицо водой? Послышался хриплый шиёнов смех, недовольное пыхтение Боры, а следом – скрежет металлического ведра около тумбы. Бора вместе с Юхён наблюдали, как Шиён проверяет наличие воды в ведре, и секундой погодя Бора, фыркнув, стремительно вышла из ванной, зацепив плечом острое плечо Юхён. – Она бесится, когда утром не получает достаточно поцелуев, – безмятежно объяснила Шиён. – Понятно. – Мне нравится твоя непосредственность. – Непосред… Что? – Не обращай внимание, – на её губах вновь заиграла улыбка. – Наверное, тебе лучше принять ванную? Чтобы смыть всю грязь и цветы. – Наверное, – Юхён глянула на свои руки, замечая множество приклеенных к запястьям тусклых цветов и веточек. Подобные могли найтись на всём теле: на спине вовсе словно каждую секунду болезненно расцветали бутоны, опадая на пол. Ожоги целую ночь напоминали о себе, и Юхён засыпала в уловимом запахе ванили, изредка вздрагивая от огня под бинтами. И поэтому, открыв глаза, первым пожелала обнять Минджи – с ней было легче, безболезненней, Юхён не ощущала себя посреди разрывающей грохотом летней бури, без нужных всем вокруг воспоминаний или хотя бы знания собственного имени. Имя Юхён вспомнила, когда Минджи коснулась её спины. Там, где тугой стяжкой вышиты толстые стебли виноградника. На замершую в мыслях Юхён Шиён посмотрела недоверчиво. Привлекая внимание, она стукнула пальцами по ведру, и Юхён задрожала, но очнулась, повлажневшими глазами смотря перед собой. На лице Шиён озорная улыбка сменилась на подбадривающую. – Говорят, горячая вода с мылом, что делает Минджи, способна излечить от всех тревог. Я быстро наполню ванну, подожди чутка.        \        Спустившись по лестнице на первый этаж, Шиён обнаружила Минджи и Бору, сидящих на одном диване. Минджи читала, Бора, полуобиженная, невыспавшаяся, беспокойная от хаоса и незнания, принесённого Юхён, уставилась в незажжённый камин и пила заваренный ранее чай. – Минджи, где у тебя самое клёвое мыло для ванны? – М? – она оторвалась от книги. – А, ну, в чулане должно быть. Зачем тебе? – Твоя лесная девчонка принимает ванну, а я пообещала ей мыло. – Ты отправила её в ванную одну? – Минджи нахмурилась. – Я думаю, она справится с ванной, Минджи, – хмыкнула Шиён, встретив на мгновение промелькнувший ревностью борин взгляд. Эта девушка… Ей вечно не хватает внимания Шиён. – Это в любом случае небезопасно, – Минджи сердито захлопнула книгу и сняла очки, – я сама ей отнесу мыло. Заодно проверю, как она.        \        Минджи постучала в дверь три раза. – Юхён? Всё хорошо? По ту сторону заплескалась вода, следом негромкое: – Да. – Я зайду? – Да. Заходя в ванную, Минджи прикрыла глаза, чтобы не видеть юхёново голое тело и не смущать её. Она отвернулась, положила на тумбу полотенце, свежую одежду и бутыль лавандового жидкого мыла и почувствовала, как пристальные глаза Юхён вцепились в затылок. – Это приятно, – сказала Юхён, опустив подбородок под воду, от чего её голос прерывался бульканьем. – Тепло. Приятно. – Значит, будешь почаще принимать ванную. – Мгм. Минджи опять, неясно, непонятно почему, начала улыбаться. – Тебе ни с чем помочь не нужно? – Нет. – Хорошо. Я оставлю вещи здесь. – Мгм, – Юхён глубже погрузилась в воду. Минджи, не спеша уходить, вслушивалась, радовалась, ощущала облегчение, что лесной девчонке после вчерашнего ужаса стало во много раз лучше. Ей почему-то до невыносимого захотелось посмотреть на Юхён прямо сейчас. Минджи украдкой обернулась через плечо, чтобы зацепить взглядом, даже на мгновение, на юхёновом лице счастье, что-то, кроме опустошённости, изредка красных щёк и влажных глаз. Её встретили упрямые, но не влажные, а блестящие и полусонные, расслабленные глаза. Минджи тихо вздохнула через нос, перепугавшись. Словно застали за чем-то неправильным. Юхён же – эта невозмутимая, красивая до безобразного девчонка – не смутилась, не поёжилась, а откинула голову на бортик ванной, волосы, белые, под водой будто зимний полумесяц увядающей луны, прикрывали её почти до талии. Минджи усмотрела, как на поверхности воды всплыли мелкие лепестки розового цвета, как опоясывающая лоза отпустила тело, как размякли бинты от горячего пара. Юхён оставалась в одежде, которую Минджи отдала вчера. И дрогнувшим ненароком голосом Минджи прошептала: – Тебе нужно было раздеться. – А? – она захлопала пушистыми ресницами, и Минджи казалась вся её недалёкость и непутевость слишком милой. – Да? Зачем? – Чтобы нормально помыться. – Шиён не сказала этого сделать… – Она не подумала, – Минджи выдавила улыбку, подавляя появившееся, беспочвенное волнение. – Разденешься, как я выйду. И это, – она взяла с тумбочки бутыль с мылом, – тебе нужно нанести на тело и волосы, поняла? – Возможно. – И бинты размотай. – Много всего… – она ниже погрузилась в воду, едва не до носа. Но вытащила руки, подняв над собой. Вода стекала на лицо, а Юхён смотрела, размыкала пальцы, замечая, что бывших растений вокруг не виделось. Её руки были болезненно бледными, покоцанными и хранившими тепло минджиных ладоней. Минджи подошла к ванной, шумно пододвинула низкую табуретку и, опустив на пол бутыль, вытянула руку, потребовав: – Давай. Я помогу. Юхён привстала так шустро, что вода всколыхнулась, вылилась на пол, замочив доски, плеснув несколькими каплями на минджины ноги. Юхён виновато прикусила губу, покосила взгляд, когда Минджи знакомо тяжело вздохнула, стряхнув с оголённой в тапочках ступни недостаточно горячую воду. В следующий раз нагреет воду получше – та, видимо, стояла с поздней ночи, когда Шиён вернулась с прогулки и смывала с себя запах моря, который до криков ненавидит Бора. – Ну? – выжидающе протянула Минджи. И Юхён – с присущей ей щенячьей радостью – подала руки, готовая подать даже всю себя. На ощупь её по-утреннему холодные ладони были влажными и тёплыми. Прежде чем Минджи нашла край бинта, чтобы осторожно его размотать, Юхён ухитрилась перехватить её правую ладонь, сжать своей и замереть, нечитаемо вглядываясь в их скрепленные руки. Минджи ответом напускной строгостью сказала: – Юхён. Мы это обсуждали. Несколько слов – и Юхён отдёрнула ладони, спряталась в воду, надула покрасневшие, налившиеся кровью губы и тем же булькающим тоном полушёпотом проворчала: – Я нечаянно. Оно само… Я просто… – она усердно пыталась выдавить подходящие слова из тех нескольких, что знала. – От касаний к тебе лучше. Я не замечаю, как… – Я не злюсь. Поэтому не прячься, – Минджи снова вытянула руку, требуя Юхён уложить свою. Не в первый раз – когда спасённые Минджи тянутся к ней, стремятся, потому что чувствуют необъёмную любовь за помощь, за доброту, за внимание. И это было обычным, не удивительным, но Минджи всё равно удивлялась, словно Юхён делала это иначе, по-другому, намного искреннее и не потому, что привязалась, не потому, что никто раньше такую заботу не дарил. – Больно не будет? – боязливо спросила Юхён. – Те красные пятна… Они болят. – Будет, – Минджи, крепко взяв юхёнову руку, быстро, но осторожно развязала бинт, осматривая кожу, – но не так сильно, как вчера. Как выйдешь из ванной, я снова их обработаю и болеть совсем не будет. – Мгм. Юхён глухо шмыгнула носом. Наблюдала за движением ласковых минджиных рук. А потом, пока Минджи занята, перевела взгляд на её сосредоточенное лицо, и засмотрелась. На сжатые губы, на нахмуренные брови, на летние веснушки по щекам и плечам, на тонкие веревочные амулеты, на выбивающиеся из причёски чёрные пряди, что ниспадали на лоб. Юхён тихонько заскулила, ведь в груди, внутри, везде, в каждой точке всего юхёнова существа, желалось, прямо тут, сейчас, не медля, коснуться, касаться, целовать, сжать в объятиях, вдохнуть запах, уткнуться в шею, поцеловать под ухом, ощутить Минджи – чудесную, похожую на солнце – рядом. – Я сделала больно? – Минджи обеспокоенно засуетилась, Юхён помотала головой. – Не рукам. Тому, что в груди.        Как много раз Минджи будет терять дар речи из-за этой лесной девчонки.        Минджи не ответила, Минджи быстрее начала разматывать бинт, сбрасывать на пол, игнорируя прожигающий юхёнов взгляд. И, покончив с делом, поднялась на ноги, едва не свалив табуретку. – Если что, зови меня, – напоследок бесцветно сказала Минджи. – Подожди, – вдруг Юхён схватилась за бортик ванной, навалилась на него и, прилагая видимое усердие, чётко, неуверенная в правильности подобранных слов смущённо полушёпотом отчеканила: – Спасибо.        \        Когда Юхён вышла из ванной в легком белом платье, за стенами дома начался ливень, а с юхёновых волос, в шум дождя, капала вода, по ключицам, вниз, намокая воротник. Она выглядела невинно и пугливо, тянула на талии ткань, поправляла рукава, волосы, жалась от непривычных ощущений мокрого тела. Минджи её присутствие заметила сразу по пытливому взгляду. – В ванной было удобнее, – тихонько поделилась Юхён. Минджи ей молча улыбнулась, закрыла толстую книжку и хлопнула по дивану, призывая сесть рядом. Юхён в несколько маленьких шагов плюхнулась на место, протянула длинные худощавые ноги, изрезанные тонкими чешущимися ранами, робко кинула на Минджи взгляд, увела и сидела на расстоянии, тряслась от желания приблизиться, прижаться и положить подбородок на плечо. Минджи в ней видела всё: Юхён не скрывала эмоции, она не умела, не научилась как сама Минджи. И в её запахе – таком неуловимом, но осязаемом и свежем, лесном, одурманивающем, она потерялась, едва не протянув сухую ладонь к вымокшим и ставшими от влаги серым волосам без затесавшихся розовых цветов. Она пристально осмотрела лесную девчонку, особенно там, где раньше жёгся огонь. – Ожоги не болят? – Минджи указала на юхёновы руки. – Немножко. – Я схожу и принесу мазь. Юхён, не дозволив встать, сомкнула хрупкие фарфоровые пальцы на минджином запястье и несмело потянула на себя. – Не уходи. Посиди тут. Я потерплю. И Минджи, всегда уверенная в своём слове, решениях, никогда не подчиняющаяся слабым, под моментом чувств просьбам, присела обратно, и Юхён пододвинулась на слишком ощутимый миллиметр, обдавая жаром горячего после ванны тела. – Ты… Читаешь? Что? Минджи подтянула книгу, открыла на подогнутой странице. Искрящиеся интересом юхёновы глаза прошлись по картинкам и буквам. – Пытаюсь понять, кто ты. – Это обо мне? – она ткнула в первую попавшуюся картинку океанской сирены, невольно цепляя запястьем минджины пальцы. – Нет, – в её тоне слышался ласковых смех, – в этой книге собрание изведанных существ, всех, кроме человека. – Всех-всех? – Всех изведанных. – Значит не всех, – она поникла. – И меня… Там может не быть? – Да, – Минджи кивнула, – но я проверяю все энциклопедии, что у меня есть. – О чём тут? – Юхён интуитивно указала на главу с василиском. – Ты не умеешь читать? – Минджи повернулась к Юхён и едва не отпрыгнула, потому что её лицо было чересчур близко. Но Юхён впервые не смотрела на Минджи, она смотрела на страницы, и в ней разгорался детский, наивный интерес к всему неизученному. В Юхён новые эмоции рождались с каждым часом, она им следовала, задавала много вопросов, не переживая показаться глупой. Наверное, Юхён и не знала понятия глупая. Она не страшилась предрассудков, она открывала всю себя, и Минджи такая честность с непривычки сбивает с ног. И Минджи хотелось называть Юхён глупой.        Глупая, маленькая лесная девчонка, свалилась как луна, навела беспорядок и заставила сердце болеть.        – Я не умею, – надувая губы, расстроено пробормотала Юхён. – Ты научишь? Теперь – она встретилась с Минджи глазами, теперь – Минджи выкинула из головы те дурманящие мысли, убрала с лица любой намёк на завладевшие чувства и придвинула к Юхён книгу, увеличивая между ними расстояние. – Научу. Василиск, – палец Минджи лёг на чёрно-белое, вручную нарисованное изображение, – это страшная, исполинского размера змея своим взглядом превращает в камень, пускает ядовитые волны по морям, а ещё своим шипением распугивает собратьев-змей. – Пугает, – прошептала Юхён, заворожённая картинкой. – Ты его встречала? – Конечно нет, – не удержавшись, Минджи засмеялась, – многое из книги легенды и домыслы. А некоторое – правда, – она перевернула несколько страниц вперёд, – это кицунэ. Лисица-человек. Юхён вслед за Минджи прикоснулась к страницам книги, провела по пушистым лисьим ушам, покорно избегая столкновения с чужими влекущими руками. – А это не пугает. Тишину нарушило громкое урчание живота. Минджи почти подскочила: – Тебя нужно покормить, – она совершенно забыла. Уложила спать, отправила в ванную, даже обработала раны, но забыла покормить неправильно худую и бледную лесную девчонку. – Этот звук значит, что меня нужно… кормить? – Да, – отмахнулась Минджи, встала с дивана, и Юхён не успела уговорить остаться. Она хаотично начала соображать, что может приготовить из тех немалых запасов, что хранятся в шкафчиках. Минджи не была хороша в готовке, она лишь изумительно вкусно готовила чай. Той, кто готовила самые вкусные блюда, из неочевидных и сложных подручных продуктов была… – Бора! – Минджи окликнула в нужное время спустившуюся Бору со второго этажа. – Чего? – у Боры в руках две чайных пустых кружки; ещё уставшие, полусонные глаза, волосы, вслепую затянутые истёртой бечевкой, и стыдливое выражение лица, когда подмечает сидящую в гостиной Юхён. У них общение совсем не заладилось. – Можешь приготовить еды? – До обеда ещё пара часов. – Пожалуйста, – отказать Минджи, упорно и почти жалобно просящую о чём-то, было не в характере Боры. – Ладно-ладно. Бора убрала кружки в таз и, наклонившись к низко расположенным тумбам на кухне, вслух начала бормотать варианты еды. – Я бы потерпела, – очень тихо сказала Юхён, зажав пальцами накинутую на Минджи плотную шаль. Если летом начинался нещадный ливень, дом дрог от холода, молний, грома и ветра. – Тебе нужно поесть. Ты, может, не понимаешь, что очень голодна. Минджи села обратно на диван, а Юхён, оставив пальцы на шали, краснея кончиками ушей, несмело, трогательно заикаясь, спросила: – А мне можно… Можно быть ещё ближе, чтобы было тепло? – Я тебе ещё и одежду дала тонкую, – Минджи мысленно чертыхнулась; сегодня слишком рассеянный день. – Принесу другую. Раздосадованный юхёнов вздох донесся до Минджи, когда она ринулась с дивана, словно хотела сбежать от создавшейся меж ними атмосферы.        \        В шкафу Минджи нашла вязаный бежевый свитер, старый, потерянный и забытый, но тёплый, греющий, как месяца июнь знойные объятия, и его она протянула Юхён. Лесная девчонка в большой одежде стала, как незащищённая в бурю птица, но высокая, тянущаяся к солнцу далеко ввысь, но парадоксально крошечная, изнутри освещающая радостью, но вся избитая и потерянная в точности, как свитер на ней. У Юхён в глазах читалось бесконечное спасибо. Она утыкалась носом в ворот, вдыхала, думала, что запах схож с запахом Минджи, и не дрожала от усиливающегося за окном ливня, что тарабанил по окнам звуком тише грома, но громче звука юхёнова дыхания, что падало на Минджи, когда она, усевшись на самый краешек дивана, принялась отрезать бинт и вымачивать его в мази. Минджи закатала широкие рукава свитера, обнажив длинные, точёные мрамором юхёновы запястья. Юхён смирно сидела, уложив руки на коленки. Впереди заканчивала готовить Бора, помешивая дымящийся суп деревянной ложкой, она изредка оборачивалась, с усмешкой глядела на девушек и, молча, никак не комментируя, думала о своём. О спящей Шиён, что осталась в такую непогоду одна в комнате, и Бора спешила поскорее к ней возвратиться. – Не болит? – Минджи несильно надавила чуть выше переплетения вен на юхёновой руке, возле кромки красно-жёлтого пятна. – Болит. – Меньше, чем вчера? – Меньше. – Новых ожогов не появлялось? – Минджи, подчерпнув вымытыми пальцами жёлтую мазь, начала бережно покрывать те несколько пятен, украдкой наблюдая за юхёновой реакцией. Юхён плотно сжала губы, жмурилась, но не жаловалась. – Нет, наверное. – Позднее нужно проверить, есть ли ожоги на других частях тела, – под нос пробубнила Минджи, наложив на руки сложенный и вымоченный в лекарстве бинт, начав осторожно обматывать: от предплечья до запястья. – Если вы закончили, то еда готова, – Бора, вытерев руки об полотенце, сняла с себя фартук и налила суп в одну глубокую миску. – Спасибо! – Минджи, не отрываясь, продолжила щепетильно наматывать бинт, чтобы не перетянуть, не сделать больнее, хуже. – Ещё нужна моя помощь? – Бора подошла к девушкам, тайком осматривая Юхён. И, прежде чем Минджи ответила, Юхён подняла на Бору голову. – Я не думаю, что ты плохая или злая, – обратилась Юхён к Боре, заставив Бору на мгновение оцепенеть. – Я не- – Кажется, Бора, ты слишком очевидна, – беззлобно подшутила Минджи, завязав бинт. Легонько хлопнула по внутренней стороне локтя. – Всё. Иди ешь. Бора прокашлялась, потупила смущённый взгляд и направилась к лестнице на второй этаж. В проходе её встретила из ниоткуда появившаяся Шиён. Посеревшая и очень напуганная. С красными, словно от слёз, веками, от холода покрасневшим носом, вся трясущаяся от нечастого забирающегося в дом ветра, с голыми ступнями, тоже покрасневшими, и её беспокойные руки, на которые она наматывала длинную мятую футболку дрожали – будто в такт бьющего в стекло ливня. Бора подлетела к ней, заглянула в лицо, схватила её ладони: – Что такое? – В комнате открылось окно. – Прости, я не проверила. – Нет, всё нормально, – она вяло покачала головой. – Я не думала, что в этом месяце начнётся… – голос Шиён прозвучал хрипло и от комка в горле влажно, – такой ливень. Бора не договорила придуманную реплику, как Шиён навалилась, спрятала лицо в её шее, не обращая внимание, что они не одни в комнате. – Не бросай меня вот так в дождь, – шёпотом прохрипела Шиён, так, чтобы услышала только Бора. Не зная, что ответить, Бора судорожно схватила Шиён за плечи, начала гладить, успокаивать, на ухо проговорив: «Прости-прости-прости». – Приготовить снотворное? – всё в Минджи выдавало неподдельное беспокойство. – Я засну и так, – у Шиён глаза оставались прикрытыми, даже когда она распрямилась. Юхён эту девушку впервые за полтора дня проведённого в доме увидела настолько поблекшей. Из-за чего стало неприятно: ледяные мурашки прошли вдоль позвоночника. – Пойдём в спальню? Или посидим тут? – Бора вытерла под шиёновыми глазами высохшие слёзы, оставила пальцы на щеке. Шиён успокаивалась, когда её касались, когда давали понять, что она не одна. – В спальню. Я ужасно хочу спать. – Тогда пойдём. Перехватив ладонь Шиён, Бора повела сонную девушку за собой на второй этаж, чтобы поплотнее закутать её в одеяло и прогнать страшащий шум дождя.        \        – Мы виноваты? – первым спросила Юхён, когда Минджи погнала её за стол и всучила в руку ложку. – Нет, не виноваты, – Минджи присела напротив, перетащив стул. – Ешь. Сначала с неохотой, но Юхён поддалась, понюхала суп, недоверчиво зыркнула, но когда попробовала первую ложку – начала есть с такой прытью, что едва не подавилась. Минджи смотрела на неё с улыбкой, но в уголках глаз оставалась тревожность. Шиён давно не мучилась из-за страха перед дождём. Минджи не вытерпит, если однажды она вспомнит – из-за чего звуки, ощущения холодных, режущих капель на коже вселяют первобытный, непреодолимый ужас. Но у неё была Бора, что всегда заботилась о Шиён лучше, чем то делала Минджи. – Вкусно, – Юхён облизнулась, как хищная зверюшка, – очень вкусно! – Я передам потом Боре. Юхён, не отрываясь от еды, угукнула и доела за считанные секунды. Проглотив, она спросила: – А… А что с Шиён? Почему она… – Она боится дождя. Минджи задумалась, насколько долго продлится дождь: из-за него в чайный дом никто не заглянет, и тех немногих посетителей и заказчиков на минджины лекарства и чаи едва хватало, чтобы выживать. Тем более сегодня Шиён не в состоянии принимать людей. Юхён тем временем не унималась: – Почему? – Не твоего ума дело, – она, поднявшись, щёлкнула Юхён по носу и взяла тарелку, ставя к остальной грязной посуде. Юхён забавно фыркнула, отклонившись на стуле так, что почти не упала. Ей Минджи в след хлопка юхёновых ладоней по деревянному столу, чтоб удержать равновесие, засмеялась, опустив голову, что чёрные, как густая тёмная непроглядная ночь волосы спадали вниз. И Юхён Минджи не видела, видела только спину, узкие плечи, едва сгорбленную осанку, но от её смеха Юхён до одури зажелалось вскочить на постыдно дрожащие ноги, навалиться на эти самые узкие, но всё равно запредельно надёжные плечи, а потом поцеловать в смеющиеся бесконечно губы. Загремел дождь на улице, и Юхён отвлеклась, горящими глазами уставившись в маленькое хиленькое окно, что по зиме будет скрежетать от мороза. – Как можно бояться дождя? – заворожённым тоном прошептала Юхён. – Он ведь… Минджи вместе с Юхён посмотрела на собирающиеся на стекле капли, на колышущиеся ветки неподалёку находящегося леса, вдохнула глубоко, до рези в грудной клетки влажный, пропахший озоном и мокрой пылью воздух, и как-то глухо, совсем уж больным хрипом сказала: – Не всем дождь приносит радость. – Но радости он приносит больше! – возмутилась Юхён. – Ты ведь… Чувствуешь… Как поёт там, за дверью, деревья, как ликуют цветы, как мчатся по бугристой почве животные! Минджи проглотила волнительный ком в горле, потому что эта молчаливая, нелепая, неграмотная девчонка заговорила долгими предложениями, и в её голосе играли эмоции, они захватывали весь дом, в них Минджи могла – и она да – находила себя. – Я не понимаю, – сдавленно и вполголоса протянула она. Минджи показалось, её нужно утешить – и потянула ладонь, хотела положить на поникшие плечи, но Юхён вскочила. Вскочила поспешно, ударившись локтем об угол стола, рванула в сторону двери, не обращая внимания на позади оставшийся минджин вопрос, и нараспашку открыла стукнувшуюся об забор крыльца входную дверь. Она, пачкая подол платья об чавкающую грязь, босиком выбежала на протоптанную тропинку в лес, подняла лицо к затянувшимся чёрными тучами небу, а дождь, шальной, хаотичный, что резал каплями нежную кожу, опускался на губы, оставлял полугорячие капли, щекотно полз по острому подбородку, не щадил родинки, ссадины, пропадал в вороте свитера и оставался где-то под, у сердца, у рёбер. И Юхён дождь не стряхивала. Она открывала покусанные, сейчас видимые слишком ало-розовым губы, ловила влагу, закрыла глаза и была Счастлива. Минджи глядела на неё с порога, схватившись внезапно ослабевшими пальцами за косяк двери. Редкие занозы вонзались в ладонь. Вид Юхён – часто вонзался в сердце, и Минджи вместо неё ощущала озноб, ощущала жар, когда бледное лицо этой девчонки блестело от дождевой влаги, когда её волосы стремительно промокли, но она всё равно – оставалась чарующе, невозможно и не по земному красива. Юхён ловко покрутилась, собрав длинными ладонями юбку платья, и крутилась, крутилась, в ей одном понятном танце, слушала музыку дождя и тянулась к тучам – как вокруг растущие деревья. И остановилась. Напротив застывшей в смятении Минджи. – Хочешь со мной? – Юхён улыбалась, а её святящаяся в полумраке от грозовых туч протянутая рука была сродни далёкому блеску звёзд. – Ты заболеешь, – сипло выдавила Минджи охрипшим из-за девчонки голосом. И она знала, что нужно пройти вперёд, потащить Юхён за собой в дом, отогреть, но Минджи глупо, так незрело и бессовестно смотрела на юхёнову улыбку, терялась, пропадала, словно понемногу погружалась в влажную от ливня почву, погрязла и не могла. Двинуться. Могла смотреть. От Юхён исходил свет безоблачной лунной ночи. – Это весело! – запротестовала Юхён, покружилась, не унималась улыбаться и вся горела, была вся чересчур мифической, волшебной. Эфемерной. Сотканной из звёзд. – Пойдём в дом, – и Минджи, вопреки словам, сделала шаг вперёд, и Юхён к ней подлетела, схватила тёплые и сухие минджины ладони своими ледяными и мокрыми, потянула на себя. Вблизи её пухлые, изогнутые в радости губы, сильнее захватывали взгляд. Минджи поймала себя на мысли, что готова распрощаться с её чересчур заботливыми и волнующимися правилами, лишь бы остаться здесь, под дождём, в опасной близости к лесу. – Глупая, – несдержанно фыркнула Минджи, сама заразилась улыбкой. – Домой! Нам нельзя в такой дождь выходить на улицу. – В твоей жизни слишком много запретов, – грустно прошептала Юхён и, уличив момент, ткнулась влажным лицом в минджины ключицы. Всего секунду – но Минджи покрылась мурашками, захотев оттолкнуть наглую девчонку. Юхён опередила. Она обогнула Минджи, повела в дом, не отпуская руку, и с наслаждением ловила последние капли дождя пальцами. И Минджи, идя позади, думала, что.        Ничего красивее улыбки лесной девчонки в своей долгой жизни ни разу не видала.